Тебе и не снилось

Герман

Вообще-то я собирался вкинуть идею и больше нихуя не делать. Но спихнуть работу на Каменского? Держи карман шире. Он и так меня чуть не загрыз за факап с печенюхами. Окей, унывал я недолго. Шансы от Лиды отдохнуть хотя бы пару ссаных часов на дороге не валяются. Неделю таскался за ней всюду в режиме «Шарик, к ноге». Зажрался, хули. Но уже серьезно подумывал градусник сунуть в теплый чай и напиздеть, что заболел, лишь бы притормозить марафон развлечений. Йога, учеба, кино, обед в рестике, секс по стандарту в отельном номере. Лиде поспать удавалось до клуба, а мне приходилось в это время либо в общагу лететь и там подключать учеников с ноута, либо в лаунж-зоне торчать с телефоном и наушниками. Смешно. Вокруг серьезные люди с переговорами и большими бизнесами. И я с английскими временами и артиклями за ничтожные по мнению Лиды, зато собственные бабки. Потом Лида просыпалась, красилась, и мы ехали в клуб. Дрыгаться под музон, бухать. А утром снова тащиться на йогу. И все это под присказку «Гера, мне просто скучно, хочу развеяться, чего торчать дома?» А то я не понял, что ее отец вернулся из очередной командировки. У Лиды с батьком натянутые отношения. Увидел бы меня с ней рядом, пришиб бы, наверное, обоих. Летом, когда он вдруг без предупреждения прикатил на дачу, Лида спрятала меня в шкафу. Никогда ни до, ни после не видел ее такой же бледной и испуганной. Для бати она не с беспородной дворняжкой шляется и по морям летает, а с подружками. Мужик там, наверное, совсем старой закалки: мое ебало во всех Лидиных соцсетях, но он не догадался глянуть. И чеков у Лиды не требует. Финансовый уровень, который сложно осознать нищеброду вроде меня. Как можно не понять, что в суммы, ежемесячно поступающие на Лидины карты, вшиты мои абонементы в зал, обеды и ужины в рестах, поездки на такси, шмот и подарки? Короче, как только Лидин папаша возвращается из командировок, у меня вообще не остается времени на себя. Только поспать и поссать. Ну и на парах в универе посидеть. Не помню даже, когда в последний раз дрочил себе с вибратором. Мне как будто нужно уже позарез. Разбавить обычный секс, не приносящий столько впечатлений. На этой неделе я вдруг понял, что по-другому… уже не могу. Постоянно тянет догнаться. Трахаю Лиду, а думаю о том, как было бы классно сейчас самого себя в пустой общажной комнате. Так что передышку от Лиды воспринимаю как внезапную удачу. Да и оказывается, что вопросы для викторины составлять интересно. Каменский берет на себя пул с советскими фильмами и животным миром, а я — страноведение и задачки на логику. Сидим за его ноутом по очереди, когда набирается достаточное количество вопросов в заметках телефона, чтобы перебросить их в черновик презентации. Каменский оттаивает после печенюх и рассказывает мне пару фан фактов о ленивцах и колибри. — Будут загадки египетских пирамид? — интересуется он с легким веселым смешком, уступая мне место за ноутом. — Да, — смотрю на него с подозрением. — Откуда ты?.. — Я слышу, Туров, — ехидно объявляет Каменский, — что ты смотришь перед сном. — Настолько? — а я почему тогда не слышу звуков его жизнедеятельности? Ну разве что когда бегает как антилопа по комнате, если проспал и опаздывает. — А ты думал, я прикалываюсь? — Каменский вздергивает брови. Забавно. Не замечал раньше, что они сильно темнее его русой копны. — До этой минуты, — признаюсь, начиная искать фотки пирамид и статуй с острова Пасхи. — Теперь думаю, что у тебя слух как у шпиона. Или у летучей мыши. Добавь в свои факты, кстати. — Шпионов или летучих мышей? — уточняет Каменский насмешливо. — Кстати! Штирлиц… Он хватается за телефон и начинает усиленно гуглить. Когда мы меняемся у ноута в следующий раз, я думаю, что надо поискать инфу про Японию. Всегда хотел туда слетать. Поглазеть на синтоистские храмы, залезть в какой-нибудь горячий источник, взять экскурсию к Фудзи и побродить по улицам Токио. Но у нас с Лидой кардинально разные взгляды на то, что нужно делать за границей. Она больше по пляжному отдыху и купанию, а меня тянет на все экскурсии, которые предлагают гиды. Так что эту поездку запланирую, когда мы расстанемся. Продам часы. Не тешу себя надеждами, что заработанных с репетиторства денег хватит на билет хотя бы в одну сторону. Сижу с открытой в телефоне вкладкой про традиционную японскую кухню и натурально клюю носом. Сказывается ебанутая неделька и накопленный недосып. Идея растечься по парте под бубнеж Мбенга в дальнем конце аудитории и прикрыть зудящие глаза на пару минут кажется все заманчивее. И разумеется, оказывается ловушкой. Просыпаюсь сам, но так резко, будто по звонку будильника, и тут же выпрямляюсь. Щека, отодранная от парты, горит, а башка тяжелее чугунного моста. В аудитории уже никого нет, только я и Каменский, сидящий за соседней партой с ноутом. Он поворачивает голову, услышав скрип стула, коротко улыбается уголком губ и возвращается к тексту на экране. Ебать. В аудитории свет горит, а за окнами уже темно. Без пяти шесть, как подсказывают часы на стене. Если перерыв мы делали в двенадцать, а потом еще два часа пилили вопросы, то я продрых четыре часа. Неудивительно, почему задница квадратная и спина отваливается. Пахнет горелыми печенюхами и мокрым лесом. Причем от меня. Вернее, от толстовки, наброшенной на плечи. Смотрю снова на Каменского. Он сидит в одной футболке с маленьким рисунком кораблика, обвитого щупальцами кракена, слева на груди. — Остальные ушли? — спрашиваю хрипло, стягиваю с плеч толстовку Каменского и сворачиваю в кулек. Не удержавшись, прижимаю к носу и нюхаю. Реально мокрым лесом пахнет. Интересные у него духи. Только Каменский, походу, кулинарил в этой толстовке, так что аромат перебивает ядреный запах горелого теста. — Часа два назад, — говорит Каменский. Заметив, что я делаю, смотрит на меня с насмешливым вопросом в зеленых глазах, но вслух не комментирует. — Почему ты меня не разбудил? — хотя, если я не проснулся даже под голоса и сборы ребят… — Пытался, — фыркает Каменский, быстро-быстро печатая что-то в ноуте. В его голосе звенит еле сдерживаемый смех. — Но ты сказал «Котенок, отъебись», и я понял, что номер дохлый. Решил пока свою часть добить… — он беспечно пожимает плечами, хотя я думал, на меня выльется длинная тирада о том, что я создаю Каменскому сплошные проблемы. Но он в поразительно хорошем настроении, — …и по домашке кое-что доделать. Бля. Точно. Котенок. Не Каменский, конечно. Я хватаюсь за телефон, все это время простоявший на беззвучном. Сука-а. Восемь пропущенных от Лиды. И сообщение «Тебе там так весело, я смотрю, что нет минутки взять телефон в руки». — Кукла Барби бесится? — уточняет Каменский ворчливо, услышав мое тихое, трижды повторенное «Бля». — Она не кукла, — бормочу на автомате. За что мне прилетает прохладный смешок и говнючее заявление: — Ага, точно. Это ж ты ее кукла. Да как, епт? Как Каменский это делает и какая муха его жалит в такие моменты? Вижу же по поджатым губам, что моментально жалеет о том, че спизданул. Но никаких извинений я не дожидаюсь. Молча сидит, уперто уставившись в экран, и хмурится. Охота швырнуть в него толстовкой. Ничего, что не было бы правдой, он не озвучил. За спиной обо мне чего только не болтают. Но в лицо я комментариев не просил. Как не просил стеречь мой сон и накрывать меня. Мы не кореша, чтобы друг друга жизни учить. Я тут вообще исключительно ради волонтерских баллов. И воздуха хватануть с надеждой, что скоро батя Лиды опять укатит в командировку, и богатая девочка оставит свою куклу посидеть в домике. — Что успел? — спрашиваю, поднимаясь и заглядывая Каменскому через плечо. Его спина ощутимо напрягается, но он тоже… делает вид, что мы друг друга не бесим. — Почти закончил. Сделал оформу, — отчитывается Каменский, показывая презенташку. — Красивые фоны, — хвалю честно, не ожидав, что Каменский заморочится с цветовой гаммой под каждый блок вопросов, подберет шрифт и сделает его покрупнее под пенсов. — И лого универское, — показываю на нижний правый угол открытого слайда с моими египетскими пирамидами, — круто придумал. — Ну, я же с рекламы, — подсказывает Каменский с осторожной улыбкой, обернувшись. Лохматой заразе льстит высокая оценка. Синдром отличника. — Я пока спал, придумал еще два вопроса, — вздыхаю, намекая, что нам бы поменяться у ноута. Хер с тобой, Каменский. Уж как-нибудь переживу твое осуждение. По нему видно, что он при бабках. Умеренных, но стабильных. Легко быть за все высокоморальное и против всего бездуховного, когда не думаешь, кончится ли пожрать, и на одной чаше весов не стоит возвращение в родной район, оккупированный Владосом и его сворой. — Прости, придумал во сне? — смеется Каменский, уступая мне место за партой. — Как Менделеев? — Начал думать до того, как уснул, додумал ща, — отмахиваюсь, садясь на стул. — Не придирайся. — И не собираюсь! — уверяет Каменский. — У меня уже котелок не варит, если честно. Когда допиливаю два вопроса про Японию и Китай, прихожу к выводу, что башка не варит и у меня. Больше ничего путного в нее не лезет. Мы пытаемся с Каменским оба что-то нагуглить и устроить мозговой штурм, но получается только ебание мозгов и переливание из пустого в порожнее. Время уже подваливает к семи, а мы еле-еле рожаем полтора вопроса и наконец забиваем. — Завтра продолжим? — предлагает Каменский, качаясь на стуле. — Первый выезд во вторник, должны успеть. Я еще подумаю-погенерю на ночь. — Я тоже, — соглашаюсь, потому что не жрал с утреннего перекуса с Лидой ничего, кроме половины горелой печенюхи, и желудок уже переваривает сам себя. Мы собираемся и выходим из универа. Погодка теплая для конца октября. Я бы даже сказал, слишком для дополнительного утепления Каменского в виде толстовки и тяжелой куртки. — Тебе не холодно? — спрашивает он, содрогнувшись, когда косится на мою распахнутую кожанку. — Неа. Не хочу говорить ему, что из меня до сих пор, походу, не вышла залитая ночью в клубе алкашка. То знобит, то наоборот, в жар кидает. Хватит с меня его осуждения на сегодня. Каменский, кажется, думает в том же направлении. Потому что половину дороги до общаги через небольшой парк мы проходим молча. А потом он вдруг вздыхает и просит, замедляя шаг: — Постой. — Че такое? Мы останавливаемся в луже фонарного света на мокром асфальте. Вдалеке влажно шумят шины автомобилей, где-то совсем рядом заливисто лают сцепившиеся псы и криками отгоняют их друг от друга хозяева, а Каменский говорит очень тихо, но я все равно слышу серьезное: — Туров, прости. — Чего? — сказать, что я удивлен, ничего не сказать. Не знал, что святая непогрешимость умеет извиняться, бляха, за грубость. — Прости, что обидел. Ляпнул про… ну, куклу, — проговаривает Каменский четче и громче, думая, видимо, что я не расслышал. Он поднимает на меня зеленые глаза и с такой торжественной важностью, что тянет заржать, добавляет: — Неуместный комментарий. — Проехали, — отмахиваюсь, потому что отпустил еще там, в аудитории. Но то, что Каменский с духом собирался половину пути до общаги, чтобы извиниться, окончательно подтапливает лед. Забавный он. В смысле, я ему никто и звать меня никак. Живу за стенкой и бешу его до кровавых соплей, еще и в волонтерство лезу за своими баллами, а он-то, наверное, за идею. А ему все равно не похуй, что меня можно ранить словами. Без понятия, откуда он знает. Но да. Можно. Просто всю жизнь я глотаю, не сплевывая. И очень редко кто говорит мне банальное «Прости». — Давай пожрать с собой купим? — предлагает вдруг Каменский, так резво бросаясь вперед, будто хочет сбежать от возникшей неловкости. Я нагоняю его спустя пару-тройку секунд, хватая только окончание полетевшей по ветру фразы: — …крутая там за углом. Крутой оказывается по итогу шавуха. И ведь не пиздит. Каменский, сунув лохматую башку в окошко, оплачивает обе со своей карты. Дядька-таджик, поколдовав с мясом на вертеле и грилем, вручает нам две здоровенные дубины в сырном лаваше. И сука, эта сочная пища богов — без преувеличения лучшее, че я жрал за прошедшую неделю. Не выебываюсь на ресторанные блюда, которые заказывает нам Лида, придирчиво высчитывая КБЖУ, будто мы в зале и на горячей йоге не спустили бы как нехуй даже зажаренного буйвола, но все это рядом не валялось с прекрасностью шавухи. Хавать ее, стоя за углом, прижимаясь ближе к стене, чтобы не мешать спешащим к светофору на перекрестке прохожим. И чтобы сок тек по подбородку и мимо целлофанового пакета, а Каменский аж порыкивал от удовольствия, впиваясь в шавуху зубами, блаженно закатывая глаза и заводя мой аппетит. — Сколько я должен? — спрашиваю, чуть не задыхаясь от сытости, когда всасываю остатки соуса из пакета. — Нифколько, — бубнит Каменский, проглатывает последний кусок и машет мелькнувшему за окошком таджику, а тот подмигивает в ответ. — Просто покупай иногда тут шаву. Азизджон — топовый повар, скажи? — А, — догадываюсь и усмехаюсь. — Ты у нас с рекламы. — Да. — Каменский довольно хлопает себя по животу. — Мужика реально грех не поддержать. В прошлом месяце только открылся. Нашел его, всем теперь говорю… Мы заходим на территорию общаги через незнакомую калитку где-то с обратной стороны здания. Ха. Каменский тут все прошарил. А я второй год здесь живу, но попроси меня кто назвать, че в округе находится, разведу руками. Я обычно сразу на выходе из главной калитки сажусь в такси. В зал еду или на йогу, оттуда уже в универ. И даже в нищенском магазе бытовой мелочью, одноразовыми бритвами и бичпакетами закупаюсь не здесь, а возле качалки. Передвижение на колесах сильно меня попортило. Может, оттуда и тяга хотя бы за бугром передвигаться на своих двоих и глазеть по сторонам, пока Лида валяется на шезлонге и не ноет, почему я так долго, навигатор же показывал семь минут, ты что, поперся пешком? Вспоминая про Лиду, чувствую такую тяжесть в груди, как будто на нее опустили булыжник. Написал ей еще в универе, что задержался, не слышал звонков и скоро выхожу. Но как представлю, что она вот-вот позвонит и скажет, что выехала, хочется удавиться нахрен. Вот только… Лида скорее всего ждет извинений. И я малодушно подумываю о том, чтобы перенести их на утро. — Ого! — на повороте к главному входу Каменский хватает меня за локоть и напряженно всматривается в кусты у забора. — Ты слышишь?! — Кто-то «Сплина» слушает? — уточняю, голову задирая к распахнутой форточке на втором и не понимая, че в этом такого. — Да нет же! — Каменский показывает на кусты. — Воробьи! Точно. Куст под фонарем аж трясется. Там целая стая надрывается и хлопает крыльями. Слух у Каменского и впрямь как у собаки и летучей мыши вместе взятых. На фоне городского шума я отдельные звуки вообще не выделяю. — Воробьиная вписка, — веселится Каменский, улыбаясь и прикладывая палец к губам. Стоим с ним и слушаем птичий гомон в кустах. Он пялится туда, пытаясь, не подходя, между ветвей рассмотреть пернатых. А я на него поглядываю и даже немного завидую искренней радости по такому пустячному, казалось бы, поводу. Сколько там всего у Каменского в башке под шапкой русых кудрей? Азизджоны, реклама, домашка, горелые печенюхи, которые сам напек на перекус волонтерам, воробьи… И даже беспокойство, что задел чувства какого-то левого хуя, мешающего спать по ночам. — Пойдем, — предлагаю, когда Каменский тянется за телефоном снять воробьев в кусте, а те, как почуяв, резко замолкают, оставляя его с растерянным лицом. — Они против папарацци. На нашем этаже Каменский вприпрыжку бежит к своей двери. Бросает на пороге: — Пока. Напиши мне, во сколько завтра сможешь по презе поработать. Тимура в нашей комнате нет. Зато есть записка «Ночую у друга за городом» на общем письменном столе. И хотя время восемь, я готовлюсь ко сну и с удовольствием падаю в кровать. Лида пишет: «Ок. Но я уже не попрусь». И я выдыхаю. «Прости, котенок». Чувствую себя мудаком, потому что эти буквы и вполовину не такие искренние, как извинение Каменского. Кстати. Он просил завтра написать ему. Проще будет постучать в стенку, конечно. Но в целом неплохо бы найти его страницу в сети. На случай, если во сне ко мне придет еще парочка вопросов для викторины. Нахожу Каменского через университетскую группу. Странно, но у него в профиле всего одна фотка. И на той его не узнать. Вынырнув из бассейна по пояс, жмурится от воды и солнца, уперевшись руками в бортик. Ха. И этот чел мне заливал про тягу к оголению? Че сказать. Он худой, но бицуха не совсем нулевая. Кажется, он за сборную универа по волейболу в прошлом году играл? В этом не видел его на матчах. И… походу, догадываюсь почему. В сборной же еще Антон Лучинский. Постоянно забываю, что Каменский по парням. Пялюсь на фотку Каменского, пытаясь угадать по кусочку пейзажа на размытом фоне, где он. За бугром или где-то в родных краях за городом? Непонятно. Выключив телефон, еще несколько минут лежу в темноте и тишине. Думаю про запах мокрого леса, воробьев и халявную шавуху. Так хорошо банально лежать в это время и не везти свое тело в клуб. Тимура нет. Я один. И для полноты счастья не мешало бы всласть подрочить. Но для этого надо сгонять в душ и туалет. И вообще. Потянувшись к тумбочке и уже нащупав ручку, я вдруг думаю, что… прошло как-то недостаточно времени с тех пор, как я думал о Каменском. Я не то чтобы за его светлый облик боюсь. Неизвестно, че там у самого Каменского по одиноким и парным развлечениям. Может, повыебистее моего. Скорее ссу, что придет на ум в самый неподходящий момент и собьет мне весь настрой. Поэтому еще полчаса я трачу на серию, которую не досмотрел на прошлой неделе, в наушниках. И вот тогда уже поднимаюсь и собираюсь в душ.