Тебе и не снилось

Влас

После случайной встречи на пятом этаже мы с Туровым больше не пересекаемся с глазу на глаз. Кто-то вечно оказывается поблизости. Мои и его одногруппники, наши соседи и шумная братва Вована из комнаты напротив. То Барби прискачет в перерыве, то Горелов прилетит с бумажками и «Распишитесь срочно, пока я не забыл», то Кукушкина прибежит в подсобку и присядет Турову на уши. И не заметит ни разу, что тот не слушает, а просто молча стеклянными глазами смотрит мимо. Но все это цветочки по сравнению с Дэвидом, который пасет меня, не переставая. Он как будто на полном серьезе, коршуном нарезая круги, думает, что выпустит меня из виду — и в следующую секунду я брошусь Турову на шею и его засосу. Это не так работает, Дэвид. Мне не то чтобы надо поговорить с Туровым тет-а-тет, но… напрягает, блин, необходимость постоянно держать морду кирпичом. Не давать Дэвиду ни единого повода заорать сиреной и отволочь меня за шкирку подальше, если скажу Турову обычное «Привет. Готов к сегодняшней викторине?» И только попробуй ему улыбнуться! Это же, считай, признание в большой и чистой. Не ровен час, Туров сделает мне предложение на одном колене (где-то на фоне будет для пущего драматизма рыдать Барби), я упаду в счастливый обморок, а Туров подоспеет с искусственным дыханием. Голым ртом в голый рот. Об этом, интересно, Дэвид думает, когда провожает меня в среду чуть ли не до двери общажной комнаты, прикрывая тыл? Ага, а то Туров набросится со спины и сцапает меня за зад. Бу! Дергаюсь. Вернее, чуть что себя одергиваю от лишних слов в адрес Турова. Страшно бесит. Я будто пытаюсь скрыть от окружающих то, чего нет. Потею с пустым лукошком в руках, пламенно заверяя голодную толпу «Нет-нет, в нем нет пирожков!», только лукошко можно перевернуть и потрясти, а как доказать, что мне не нравится гребаный Туров? Окей, объективно, он охерительно красивый и с бритыми ногами. Немного забавный, когда растерянный. И, возможно, немного меньше мудак, чем я привык думать. На половину процента, допустимая статистическая погрешность. Но все это было при Турове и на первом курсе, а я что-то не припоминаю, чтобы в прошлом году слюни пускал на накачанные сиськи и планировал отбить его у толпы поклонниц. «Алё, мам, скинь пол-ляма на карту, тут одного приметил, но он с запросами». Кстати о маме. Откуда у нее эта сверхспособность? Не было еще ни разу с тех пор, как я поступил в универ, чтобы она позвонила в подходящий, спокойный момент. Скидывал ей свое расписание, напоминал про волонтерские выезды, но ты расшибись, блин, и ответь именно тогда, когда удобно ей. Я и так на взводе был перед последним мероприятием в четверг, а она подлила масла в огонь. «Занят? Скоро выход на сцену? Ну это же не важный матч, и в тебя не летит мячик. Удели минутку, не обломишься». Я бросил волейбол не потому, что он мне разонравился или наскучил. Совсем наоборот. Но маме ведь не объяснишь, что в команде твой бывший, который бегает от тебя, как от чумной крысы. И с ним больше невозможно играть в связке. Я перестал чувствовать его на поле, Антон начал запарывать простейшие пасы… Каждая тренировка и товарищеская игра превращались в пытку. А после первого же слитого серьезного матча тренер позвал нас обоих к себе в кабинет и вышвырнул меня из команды. «Ты играешь лучше, — без ужимок сказал тренер, когда Антон вылетел из кабинета, ни секунды лишней не простояв в одном пространстве со мной, — но его родители сделали небольшой спонсорский взнос. Финансирование волейбола хромает, тут любые суммы кстати. — Тренер развел руками. — Я человек подневольный. В деканате сказали, что должны видеть его в списках команды, и вот он здесь. А какая кошка между вами пробежала, никто разбираться не будет. Но если ваша связка больше не работает, то…» Я понял, не дурак. Ушел молча и даже дверью не хлопнул. Тренеру-то за что? Это Антон в моих глазах опустился ниже некуда. Я еще мог понять страх публичного разоблачения в гействе. Хотя у Турова была тысяча возможностей через Барби пустить этот слушок по универу и даже за его пределами, и он ею не воспользовался, раз в нас с Антоном никто не тычет пальцами в коридорах. Но сливать меня из команды, позвонив мамочке с папочкой? Жалкий трус. А ведь когда-то я думал, что ради Антона и отношений с ним мог бы открыться. Не маме, конечно. Боре, ее второму мужу. Тому, кто заменил мне отца. Кто познакомил меня с The Kooks и Foo Fighters, научил кататься на сноуборде и решал со мной домашку по алгебре ночами, каким бы вусмерть затраханным ни приходил после работы. («Эх, гуманитарий. Терпи. Сдашь математику, забудешь, как страшный сон. Тебе все равно на направление, где она не нужна».) Жалко, выбирать универ пришлось уже без Бори. Мама бросила его ради финдиректора конторы, занимающейся изготовлением сладостей. Потом был профессиональный сноубордист — не иначе как ностальгия по Боре заиграла. А потом уже появился нынешний мамин придурок, за которого она выскочила замуж. Боря пару лет как живет в Испании, и мы редко созваниваемся. Предпочитаем эпистолярный жанр и длиннющие электронные письма, когда накапливаются новости. Я зассал говорить ему, что поступил на платное. Он бы денег предложил, а мама в свое время столько его бабок и крови выпила, что я бы скорее удавился, чем попросил у Бори хоть копейку. Да и я его не за кошелек и дорогое детство люблю. Так что скрепя сердце пизжу Боре, что как сыр в масле катаюсь при нынешнем мамином муже. Скажу правду, когда встану на ноги и сам начну прилично зарабатывать. Боря разозлится, сомнений ноль, но в итоге, думаю, прекрасно меня поймет. Короче, мама в четверг мне припоминает, с невозмутимостью хирурга ковыряя ножом в старых ранах, сразу все. И брошенный волейбол, и Антона, сама того не подозревая, и… Борю — уже специально. Кто бы мог подумать, а? Оказывается, она не просто так звонит. Маму ее придурок позвал на какой-то супер-пупер-важный корпорат топ-менеджеров его супер-пупер-важной международной фирмы. И она хочет надеть туда серьги с брюликами, однажды подаренные Борей. Насколько помню, серьги раритетные и принадлежали еще Бориной бабушке. И то ли они остались в старой квартире в городе, которую Боря держит как склад для вещей, то ли мама их ему в лицо швырнула при громком расставании. Это мама умеет. Истерики устраивать, будто ей изменили, а не она. «Ты же с Борей общаешься, я знаю, — говорит мама тоном незамутненного “ачотакова”, — спроси у него, могу ли я у кого-то ключи взять и заехать посмотреть? Он же наверняка кому-то ключи оставил». Мой категорический отказ мама воспринимает как личное оскорбление. То есть я лишаю родную мать возможности похвастать состоянием в ушах. А ей ничего вообще не жмет тыркать бывшего мужа по поводу серег, о которых четыре года не вспоминала, и требовать доступа в чужую хату? Мы сцепляемся языками. Я маме, не удержавшись, по случаю вываливаю пару обид за Борю, она с чувством проезжается по моей наивности и беззубости, из-за которой я «всю жизнь буду лапу сосать, и больших денег не увижу». Разумеется, в итоге мы ссоримся, и нервы у меня накануне выхода на сцену просто ни к черту. Вот и поговорили. Прибить хочется даже Дэвида, не сдюжившего с вилкой электрического чайника. Что уж говорить про Турова с его попытками подколоть и вывести на пару слов. Я, конечно, сдерживаюсь и молча иду обкуривать ситуацию в гордом одиночестве, но… Самое обидное, мне кажется, Туров бы понял горение моего пукана как никто другой. Даже при том образе жизни, который ведет, он не производит впечатление вконец зажравшейся присоски. Уж на крайняк объяснил бы мне, где проходит грань между «Я пользуюсь тем, что дают, и мне похуй, че вы все думаете» и «Я хочу еще вон то и то, но не потому, что мне мало, а потому, что АЧОТАКОВА». Или поржал бы. Или вздохнул и развел руками. Типа, окей, Каменский, я могу и ее, и тебя понять. Только вот я не узнаю, что Туров думает на этот счет. Ведь мне нельзя, блин, при Дэвиде. Отбриваю Турова в подсобке одним лишь взглядом. Зато каким. По его напрягу и хмурой молчанке еще на сцене чувствую, что перегибаю палку. Чтобы держать дистанцию, необязательно шпынять его и делать вид, будто по-другому мы никогда-никогда, вот ни разу нормально рядом не дышали. И презентацию-то делали в разных углах аудитории, кидая друг другу вопросы с презрительным «На, козел». И закатный луч он со мной не ловил. И шавуху за углом не заценил. Дэвиду нужно уехать еще до викторины, так что после мы с Туровым наконец остаемся наедине. На сцене я успокаиваюсь окончательно. Отдача благодарной публики вымывает остатки раздражения. Хочется издалека намекнуть Турову, что Дэвид сильно переживает за меня после истории с Антоном, а я переживаю за душевное равновесие Дэвида и оттого разыгрываю идиотские спектакли. Но какие слова подобрать, слабо себе представляю. «Ты не волнуйся, ладно? Дэвид — тревожник. А так у меня на тебя не стоит». Отличный, ни разу не неловкий разговор с легким напоминанием, что я в принципе на парней смотрю иначе. Думаю, что нужные слова как-то сами придут, пока будем ехать. Но Туров огрызается на осторожное предложение прошвырнуться на метро и уматывает в общагу на такси. И я прекрасно его понимаю. Не на помойке себя нашел, чтобы быть эдаким… «приятелем на час». Втайне ото всех со мной болтать по-нормальному, но чуть кто — и не приведи небо, Дэвид, — появится на горизонте, послушно убираться восвояси до следующего раза. Захера это Турову? У него друзей мало? Ощущение, что… да, никого. Вокруг него постоянно толпы девиц, под ручку с ним ходит Барби. Остальные либо завидуют Турову, капая ядом и перемывая кости за его спиной, либо тихо презирают. С той же Лидой он хоть раз говорил по душам?.. Да или нет, зато трахается с ней — мое, блин, почтение. Я не успеваю задницу прилунить в общаге, а эти двое в комнате Турова уже резвятся как кролики. А я лежу и зубами скриплю. И из-за какой-то псевдоблагородной убежденности, что достаточно Турову сегодня нервы помотал, не стучу им в стенку. Даже возмутиться не получается, потому что они справляются в рекордно быстрые сроки. И от Турова ни звука лишнего, как тогда, в процессе не доносится. Но тишина покоя не приносит. Лежу и вместо того, чтобы воспользоваться отсутствием Феди и учебные долги разгрести без ворчания про свет, горящий по полночи, думаю обо всем подряд. Об отношениях мамы и Бори, детстве, о Турове и о том, не чувствует ли он себя одиноким. И хрен ли мне медом намазано как-то наладить наше общение? Если мы весь первый курс грызлись и в ус не дули. Подумаешь, оказались в одном волонтерском кружке. Сейчас долгий перерыв будет. Потом, может, Туров вообще сольется из программы. Баллы-то он уже получил. А я тут планы строю, как все ему объясню и мы вместе посмеемся над тупостью ситуации. Цепь бесконечных размышлений разбивается о вибрацию. И то ли мне мерещится, то ли на самом деле телефон Турова за стенкой одновременно с моим приглушенно пиликает. Цаплин пишет в волонтерский чат. Зовет выпить завтра в баре. Резко сажусь в кровати и, скрестив ноги по-турецки, пялюсь в экран. Дэвид, конечно же, отмазывается из-за бабушки, которую давно не навещал. Мы обсуждали накануне. Поэтому-то я и не отметаю сразу затею с баром, хотя должен бы, учитывая, сколько нужно отправить преподам до субботы. Горелов, Кукушкина, Артемов пишут, что придут. Но я жду кое-кого конкретного. А он не пишет. Постучать ему в стенку? Он там не уснул? Дело пахнет керосином. Если мы с Туровым оба отметимся в чате, Дэвид либо бабушку притащит в бар, либо меня утащит к бабушке за город. Но никакого «по пиву и классно провести вечер» не выйдет. Мысленно извинившись перед Дэвидом, пишу Цаплину в личку «Я буду» и перехожу в соседний диалог. Висну, рассматривая аватарку Турова. На снимке он стоит на вершине какой-то скалы спиной к камере и, козырьком приставив ладонь ко лбу, пялится в сторону горизонта. Ветер развевает летнюю рубашку и темные волосы. По виду вдалеке не поймешь, это Италия или другая европейская страна. Но Турову идет море. Или Туров идет морю, не знаю. «Написал Цаплину в личку, что пойду, — набираю быстро, пока не передумал, чувствуя каждое прикосновение пальца к экрану. — А ты?» За стенкой не слышно ни звука. «На одно халявное пиво», — приходит спустя пять минут. Очень в стиле Турова. На меня накатывает непонятное волнение. Чего ждать от завтрашнего дня, не представляю. И уснуть не могу половину ночи. То сижу в потолок пялюсь и придумываю, почему с Туровым собираюсь пиво пить втихаря от Дэвида, и совесть червячком подъедает мозги. То, спохватившись, что дохера долгов, возвращаюсь к открытым вкладкам на ноуте и усиленно делаю домашку, чтобы разгрузить завтрашний вечер. Обратно в кровать уползаю далеко за полночь. Чуть не просыпаю первую пару, уламываю Дэвида сгонять за кофе в перерыве. И весь учебный день плыву по бурному течению дедлайнов: тут ответить, там отчитаться, на одной паре задержаться, чтобы опоздать на другую. Невыспавшийся мозг с трудом грузит инфу. К счастью, преподы так наседают в честь пятницы перед выходными, что у нас с Дэвидом обоих времени не хватает даже булавку найти для оторвавшейся пуговицы его ширинки, не то что обсудить предложение Цаплина в общем чате. Походу, Дэвиду просто в голову не приходит, что я добровольно соглашусь на бар. Мы с ним бухаем редко. В последний раз пили, когда я ему аутнулся в мае. Снова загоняюсь по теме «Зачем я пизжу Дэвиду?» уже вечером, когда перерываю шмотки в поисках чего-нибудь приличного. Федя тихо фыркает со своей кровати, когда натягиваю черные джинсы и черную футболку. Бля. Он прав. Как будто косплею Турова. На широкие штаны и рубашку навыпуск Федя реагирует, как римский император, не пощадивший гладиатора после боя со шкафом. Хотя я где-то читал, что знаки помилования и отправки на смерть были совсем другие, и направленный вверх или вниз большой палец — всего лишь распространенный миф. Обычные джинсы и толстовка с лого Rolling Stones удостаиваются реакции «Фу, скучно» в виде выпяченной Фединой губы. Эй! Я вообще у него ничего не спрашивал! Занимался бы своим сериалом. Психанув, надеваю темно-красные джинсы и черный свитер. Что думает по этому поводу законодатель мод, узнать не успеваю: раздается стук в дверь. Открываю с мыслью, что сейчас пошлю нахуй Вована, который вечно клянчит у меня горсть макарон и, получив согласие, пиздит из кухонного шкафа половину пачки. Но на пороге стоит Туров. Разумеется, весь в черном. Меня чуть с ног не сбивает густой запах его духов. Не в том смысле, что от него невыносимо воняет. Наоборот. Будь у меня такой парфюм, я бы тоже обливался им пощедрее. Обожаю розовый перец. Первые две секунды я сказать ничего не могу, только воздух втягиваю, пытаясь вспомнить, на ком еще я чувствовал такой аромат. Знакомый, но почему-то упрямо ускользающий из памяти образ. Даже не человека. Дня. — Ты идешь? — спрашивает Туров, сунув ладони в карманы кожанки. — Куда? — уточняю с зависанием. — В лес по грибы. — Туров усмехается. Я давно не слышал от живого человека, а не из книжки, миленькое бабушкинское «по грибы». Это впечатление не перебивают даже смачные саркастичные ноты в голосе Турова. — В бар, Каменский. — А, да… — я оглядываюсь на комнату. Надеюсь, Туров не подумал по свалке шмоток на кровати, что я отношусь к походам в бар как-то чересчур серьезно. — Дай мне минуту. Куртку и карту возьму. Я только на полпути к бару, который находится слишком близко к общаге, чтобы ехать туда на метро или автобусе, соображаю, что мы вдвоем туда чешем. В смысле, Туров за мной зашел… как будто договаривались. Хотя мы и словом не перекинулись со вчерашних сообщений в сети. Днем только у нас была редкая общая пара по истории. И посреди лекции, когда я чуть не задремал мордой в раскрытой тетради, кто-то щекотно провел карандашом между лопаток. Я аж проснулся. Обернулся, а это Туров, почему-то оказавшийся в ряду прямо позади меня. Один, без Барби. Дэвид строчил за обоих под диктовку препода и не заметил, как Туров показал мне карандашом в окно. Там на ветке синица сонная качалась, не обращая внимания на ветер. Смешная. Как же я ей сочувствовал, а. Улыбнулся Турову, отвернулся. И все-таки уснул и слюней напускал на тетрадь. В конце пары Дэвид меня разбудил, и под его ворчание я забыл о Туровском «посмотри чо», потому что нужно было срочняком бежать на менеджмент. А сейчас вспоминаю. И в башке не укладывается. Почему Туров ко мне… так легко и по-доброму, что ли? На этой неделе в целом. И сегодня в частности. Хотя я ему поводов не давал. — Любишь пиво? — молчание я решаю прервать на светофоре за один переход от бара. Отличный из меня собеседник. Я бы еще приперся в бассейн и спросил, чтобы завязать разговор: «А вы, я посмотрю, любите купаться?» Туров не смотрит на меня как на барана. Он серьезно задумывается над вопросом. — Нормальное, — наконец говорит, пялясь на красный круг. — А не местное. Ну, — поясняет он, — из моих краев. — А где ты живешь? Когда Туров отвечает, у меня чуть челюсть на асфальт не падает. — Это же вообще другой конец страны, — озвучиваю очевидное. Но я даже не подозревал. Думал, в четырех-пяти часах езды на поезде. — Так далеко! Не скучаешь? — Шутишь? — откликается Туров, почти снисходительно улыбаясь. — Да я счастлив оттуда съебаться. Я не вернусь. Это твердое «Я не вернусь» пробивает до холодных мурашек. В нем столько всего. И тревоги, и упрямой злости, прорезающейся в голосе. Тут уточняй, не уточняй, ясно без лишних наводящих вопросов: Турову в родных краях жилось откровенно хреново. — А ты? — Туров поворачивается ко мне на зеленом сигнале светофора. Мы оба даже не дергаемся. Женщина позади, громко недовольно цокнув, протискивается между нами, чтобы перейти дорогу. — В Питере, — отвечаю и удивляюсь его смешку: — Что? — А где же в твоем лексиконе куры, гречи и поребрики? — поясняет приступ внезапного веселья Туров и прикусывает губу, сдерживая улыбку. — Я не так долго там живу, — пожимаю плечами. — Жил... да много где. В Красноярске, например. В Сочи. Еще в Москве тоже успел. Только в районе Сретенки. — Ни о чем не говорит, — откликается Туров. — Да? Надо как-нибудь проехаться. Покажу… Я затыкаюсь. Потому что мы прозевали зеленый и зачем-то на улице, отойдя с прохода, базарим про города. — А родился я вообще в Медвежьегорске, — добавляю на всякий случай. — Это в Карелии. Туров приподнимает темные брови. — Хуя себе тебя помотало, — резюмирует он, и я прям вижу, что он представляет карту и пунктирные линии между точками. — Мы переезжали много… Вернее, постоянно. Так-то у меня нет дома. Я прописан в квартире биологического отца, но в последний раз, когда я сдуру решил, что проще и быстрее у него индекс уточнить по телефону, чем искать в интернете, мне научно-популярно объяснили, что проще и быстрее мне пойти нахуй и никогда больше не звонить. Уверен, отец найдет способ меня под шумок выписать. Надо будет проконсультироваться со знакомым юристом матушки Дэвида, может ли. А то мало ли, я уже бомжара, просто не в курсе. Я лишь номинально числюсь там, где живет мама. Сегодня тут. Завтра там. А послезавтра — посмотрим. — Эй! Гера! Что бы Туров ни собирался сказать, нас обоих отвлекает оклик Кукушкиной, вышедшей из бара покурить. — Идите скорее сюда! Кукушкина аж сигарету незажженную бросает, увидев Турова. Нам ничего не остается, кроме как перейти на зеленый. Хотя я бы с удовольствием постоял еще минут пять у светофора. И как только мы переступаем порог бара и вслед за Кукушкиной протискиваемся по шумному светлому залу к нашей компании, я укрепляюсь в этом желании. Потому что за столиком рядом с Цаплиным, Гореловым и Артемовым сидят два парня из волейбольной команды, которые слились с первых волонтерских мероприятий из-за тренировок и матча. И Антон, улыбка которого стремительно тает при виде меня.