Тебе и не снилось

Герман

Что тут забыл ебаный Лучинский? Про двоих других из волейбольной сборной все ясно. Они числятся в волонтерских списках Каменского, но скипнули первую неделю мероприятий из-за матча. Как досуг для стариканов организовать, так они занятые спортсмены, а как пиво халявное пить, первые у крана. И Цаплин красава, бля. «Эй, смотрите, с волонтерами весело. Го к нам». Такой заход был? Да они тебя ща раскрутят на пивко и закусон, а в следующем месяце будешь лапшу с ушей снимать, сколько у них товарищеских матчей, и как их нужно понять, простить и отпустить. Дело сугубо Цаплина и его кошелька. Но Антон Лучинский зачем приперся? Нельзя было отмазаться, когда друганы по сборной с собой звали? Ну не мог он не знать, что Каменский тоже волонтерит. Не исключено, конечно, что… Каменский — редкий ходок по барам, и Антон тупо не рассчитывал его тут увидеть. Только вот ответственности за жесткий напряг с него это не снимает. — Привет. Каменский быстро возвращает лицу нейтральное, похуистичное выражение. Но мне тяжело представить, сколько выдержки ему требуется, чтобы, пожав руки бывших товарищей по сборной, без показательного игнора коснуться и ладони Лучинского. Вена на виске наливается и пульсирует. Че ты пальцы гнешь, хуила, будто тебе дотрагиваться до Каменского лишний раз тошно? Уже забыл, как в охоточку его лапал в лаборантской? У меня вот постоянно из башки вылетает. Но сейчас картинка так ясно встает перед глазами, что хочется переебать по запястью Лучинского за вялое рукопожатие. Антон вскользь кидает на меня настороженный взгляд, пока Цаплин у офика просит по пиву мне и Каменскому, а волейболисты добавляют к заказу крылья и спорят про соус. Ага. Бойся, сука. Предложил бы Каменскому плюнуть бывшему в бокал и найти другой бар, но… синица — птица гордая. Каменский решительно расстегивает куртку. Даже если стол загорится к хуям, не удивлюсь, если он встанет из-за него последним. — Давай тоже повешу, — предлагает Каменский тихо, взявшись за мой воротник. За мной, типа, необязательно ухаживать. Но я не дебил, понимаю, что Каменскому нужно потеряться ненадолго и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Поэтому выпутываюсь из рукавов, и Каменский уносит наши куртки к переполненной вешалке за колонной. Возвращается одновременно с офиком. Опускается на соседний стул, берет бокал и залпом выдувает половину. Ого. Надеюсь, Каменский умеет пить. Я пытаюсь не отставать, но спустя час отрыв составляет целую пинту. Мне и три уже основательно дают по шарам. От клубных мартини почему-то не уносит, как от пенного. Еще и вспоминается живо, как мы с Лехой и Владосом рыгали за гаражами, выхлебав по сиське мутной нефильтрованной жижи с этикеткой местного пивзавода. К горлу то и дело подкатывает. Хотя чешское разливное из крана в московском баре вкусное, память не перешибешь. — Можно мне виски с колой? — прошу у офика. Когда Каменский отвлекается, то ли делая вид назло притихшему Лучинскому, что ему пиздец интересны рассказы Горелова про переводы Шекспира, то ли реально заслушиваясь по пьяной лавочке, тихо добавляю, указывая на светлую лохматую макушку: — А его заказ вычеркните. Компания за соседним столиком не вовремя разражается громким хохотом. Офик, кажется, сквозь шум не слышит последней фразы, но догадывается по жесту и кивает. Ага, бля. Через пять минут узнаю, до чего офик догадался. Он просто приносит два виски с колой. И Каменский обрадованно вцепляется клешнями в бокал, так что теперь не отнимешь, и шустро ловит трубочку губами. Ну хоть Лучинский его больше не парит. Со стороны посмотреть, не зная, че между ними было, так Каменскому до пизды вообще, есть Лучинский за столом, нет его. Гораздо интереснее пузырьки колы, лопающиеся вокруг дольки лимона в бокале. И, о чем мне сообщают доверительным шепотом, оперевшись о плечо и наклонившись к уху, «крутые брекеты Артемова». Когда Каменский в рот ему успел насмотреться? Если туда и я уставлюсь, бедолага решит, что у него что-то застряло в железках. Да и я занят другим. Уже полчаса, параллельно пытаясь скормить азартно набухивающемуся Каменскому хотя бы гренки и наггетсы и слушая его жаркий спор с Кукушкиной по поводу фигурного катания — (сука, да он когда пьяный, эксперт по всему, оказывается), — я исподволь наблюдаю за удивительными метаморфозами с Лучинским. Он весь зад себе изъерзывает. Типа с волейболистами своими базарит и с ними заодно старательно не замечает заискивающих попыток Цаплина втянуть их в разговор. Но взгляд Лучинского постоянно перебегает к бокалу Каменского. Залипает на трубочке, которую тот мучает губами. Бля, я туда лично смотреть опасаюсь дольше трех-четырех секунд. Чего только с трубочкой не происходит у Каменского во рту. А Лучинскому прямо жмет глухой игнор. Будто не он при встрече руку ссал Каменскому подать без выебонов и делал вид, что знакомы они шапочно. Чего он хочет? Чтобы Каменский мелодраматично вздыхал и страдал? — Я в туалет, — пыхтит Каменский, в четвертый раз за короткий промежуток времени вылезая в проход и опираясь о мое плечо. — Тебе чего-нибудь принести? — Из туалета? — фыркаю и получаю в ответ смешок и легкий подзатыльник, еле-еле задевающий по волосам. — От бармена, — поясняет Каменский. — Комплимент, — откликаюсь и ржу, щеку вжимая в плечо: сука, щекотно! Когда он наклоняется и выдыхает мне в ухо и шею: — Бармен просил передать, что ты красавчик! — Иди отсюда, пьянь, — еле сдерживаюсь, чтобы не шлепнуть его в дорожку, придав ускорения, по заду в обтягивающих темно-красных джинсах. Я из-за него вообще-то бухой и угораю абсолютно надо всем. Никто за столом на нас внимания не обращает. Кроме Лучинского, который так жгуче впивается в меня карими глазами, стоит мне повернуться обратно к столу, будто… че? Че от меня-то теперь ему надо? На полноценное борзое недовольство у Лучинского кишка тонка. Отворачивается, не выдержав взгляда в упор, и теребит салфетку с косточкой от оливки возле бокала с пивом. Кисло скалит зубы на шутку волейболиста, имени которого никак не могу запомнить. — Гера, пока я не забыл, — ох, ептыть, ну нет! Но да, к сожалению. Горелов реально достает прямо в баре из рюкзака какие-то списки списков и говорит, раскладывая их на столе: — Надо расписаться. Деканату бумаги не жалко? Я столько на сцене не выступал, сколько за это оставлял Горелову автографы. — У тебя ручка есть? — шарю взглядом вокруг. — Или кровью? Горелов хлопает себя по лбу и пытается откопать ручку в рюкзаке. Ему уже Кукушкина с Артемовым помогают с двух сторон, вытаскивая на стол кипу учебников, паяльник (я многого не знаю про Горелова), набор кухонных прищепок, шарф, кепку с лого университета, две разные перчатки, барсетку и три связки ключей. Когда мне наконец выдают ручку, и я расписываюсь, Горелов пытается утрамбовать свое добро обратно, а я… Оглядываюсь и понимаю, что Каменского уже долго нет. Но что меня заставляет тотчас подорваться с места — за столом нет и Лучинского. Только его бокал и салфетка одиноко стоят с краю. Нет. Этот Лучинский просто смертник. Бросаюсь в сторону туалета, чуть локтями не расталкивая застрявших в проходе посетителей. Толкаю общую дверь, прохожу по узкому светлому коридору в самый конец мимо женского. Дверь в мужской приоткрыта, и я вижу в зеркале, как Каменский отряхивает вымытые руки над раковиной. Лучинский стоит прямо у него за спиной. Близко. Слишком, сука, близко. Меня переебывает, как это напоминает май. Тупорылая уверенность Лучинского, что никто не зайдет и не спалит, которая в секунду сменится поджатым хвостом, как только я пну дверь с ноги. Попытка сократить дистанцию и коснуться напряженного плеча Каменского подбородком. — Отойди от меня, — цедит Каменский, отбривая его холодным взглядом в отражении. — Сейчас же. Пиву и виски с колой во мне хочется зайти и показать Лучинскому, дернув его за шиворот, на сколько именно шагов ему стоит попятиться. Но Антон сам, ладони подняв, нетвердо отступает назад и упирается лопатками в дверцу ближайшей кабинки. — Окей, окей… Эй, стой, — зовет он Каменского, потому что тот не собирается оставаться с ним наедине в пустом туалете и уже двигает на выход. Бля, Влас. Ты не должен. Останавливаться из-за него. Ждать, что скажет. Ничего хорошего, ты же уже выучил в начале осени, не? Когда он тебя в коридоре универском облаял с головы до ног. А ты всего лишь при свидетелях посмел спросить, не сильно ли его пришибло дверью резко открывшегося кабинета. — Ну? — торопит Каменский, приподняв бровь. Мы оба пьяные, но сейчас мне кажется, что он аж в моменте возвращает процентов пятьдесят своей трезвости. — Ты хер ли приперся? — уточняет он с усталым раздражением, не дождавшись от мнущегося Лучинского внятного продолжения. — Баров в округе мало? Там твой любимый ирландский за углом. Разумеется, он в курсе, что нравится Антоше. Но меня все равно выводит. Что Каменский выделил этому долбоебу угол в памяти и еще долго, наверное, не сможет полноценно почистить кэш. — Мои парни позвали, — оправдывается Антон. — Твои парни, — с грустным смешком передразнивает Каменский. — Перестань, — просит Антон свистящим шепотом, потерев переносицу, будто Каменский ему мозг тут вытрахал истерикой. — Они снова могут стать нашими. Наша команда. Если ты вернешься. — Да что ты? — Каменский аж улыбается от неожиданности. — Ебать щедрость! В команду примешь обратно? — Я тебя оттуда не выгонял, — поправляет Антон хмуро. — Конечно, нет, — соглашается Каменский, руки скрещивая на груди. То ли из-за черного свитера он кажется бледнее, чем обычно, то ли у него кровь от лица отливает от еле сдерживаемого бешенства. Оно и в голосе звенит: — Ты просто папочке с мамочкой сказал заплатить за твое место в команде, когда наша связка стала сбоить, потому что пас от меня принять, походу, это ж как всем признаться, что трахал меня, да?.. — Говори тише, — просит Антон, оборачиваясь на дверь, и я каким-то чудом успеваю отклониться назад, чтобы он меня не увидел в проеме. — А раз твое место оплачено, но наша связка не работает, — продолжает Каменский, не сбавляя тона, — нетрудно догадаться, кто из нас двоих идет нахуй. Круто ты придумал, Тош. Ты не выгонял, — чеканит он. — Как камень с души. — Да мне правда жаль, что так вышло! — огрызается Антон. Не верю. Во мне и до этого подкипало, но когда я слышу, что Каменский бросил свой волейбол благодаря хлопотам бывшего… в глазах мутнеет. И тут я слышу свою фамилию. — Вы с Туровым… общаетесь… вроде нормально, — произносит Антон, заползая настолько издалека, что до меня не сразу доходит. — Значит, он никому не скажет, да? Так вот в какую сторону он клонит. Если угрозы нет, можно в обратную яйца начать катить? Выдать как-мне-жаль по поводу вылета из сборной? Подбородок ему пытаться ставить на плечо и взгляды его ловить за столом? — Чего, — уточняю хрипло, толкая дверь, и ловлю нереальное удовольствие оттого, как Антон дергается, с грохотом врезаясь лопатками в дверцу кабинки, — я никому не скажу? Что ты ссыкло? Все в курсе. Каменский вспыхивает, увидев меня, и на секунду поджимает губы. Хотя мы это уже проходили. В мае. И теперь он куда быстрее, понимая, что карты давно раскрыты, перебарывает неловкость и тихо советует: — Гер, забей. Он меня в первый раз, кажется, называет по имени. И только поэтому я сжимаю и разжимаю кулак, на который Антон косится, но не пускаю его в дело. — Стоп-стоп. Слишком нормально общаетесь. А ты тогда его… — вдруг выдает Антон, переводя взгляд с меня на Каменского и обратно, — не спецом позвал?.. В лаборантскую. — Ты чего несешь? — Каменский неприязненно морщится. — Чего ты. Блядь. Несешь-то? — А что? — Антон расправляет плечи и кривенько улыбается. Ну конечно. Смелости ему, наверное, придает смех и звук постепенно приближающихся шагов в коридоре за дверью. Не брошусь же я на него при нечаянных свидетелях. — Слил меня, замутил с ним. Отомстил. Ты же думаешь, было за что. — Каменский, тряхнув головой, подходит и берет меня за локоть, бормоча «Пойдем», но Антон не унимается, добавляя: — Все сходится. Вон он, — кивает в мою сторону, — как на тебя смотрит и как пасет. — Захлопни пасть про него, ясно? — рычит Каменский. — Так бы сразу и сказал, что нашел новый чле… Каменский резко оборачивается. Сложно сказать, что конкретно меняется в его лице, но это абсолютно новое выражение. Меня от него, жесткого, по-настоящему, не наигранно злого, шквалом ледяных мурашек кроет, хотя и вижу лишь доли секунды. Каменский делает два быстрых шага к Антону, заставляя его заткнуться на полуслове, заносит кулак и прицельно бьет долбоебу в нос. Башка Антона отлетает назад недалеко, затылком врезаясь в дверцу кабинки. — Блядь! Ах ты мелкая… сучка… — орет он, прижимая ладонь к лицу. Из-под его пальцев не течет кровь. И жить он точно будет. Почему-то у меня ощущение, будто Каменский четко рассчитал силу удара, хотя… до настоящей секунды я и подумать не мог, что он в принципе умеет бить ебальники. — То есть, — спрашиваю я в ахуе, указывая на Антона, медленно сползающего на кафельный пол. Театр одного актера. — Мне так делать нельзя, — припоминаю май, — а тебе можно? — Он же мой бывший, — фыркает Каменский, встряхивая расслабленной кистью, и предлагает саркастически: — Заведи себе своего. Мы выходим в коридор, огибая идущего навстречу мужика. И прибавляем ходу, когда позади доносится возмущенное «Эй! Это вы его?» Сердце в груди колотится как бешеное. Мы с Каменским подлетаем к столу. Он обшаривает карманы, выгребает мятую наличку и бросает на стол Артемову со словами: — Тут за меня и Турова. Сдачу в понедельник отдашь, ок? Если будет. Горелов не успевает открыть рот и задать вопрос. Ржать я начинаю, когда мы, на бегу застегивая куртки, вылетаем из бара на улицу. Хули в ситуации веселого, объяснить не в состоянии. Просто за пару часов пятницы произошло столько из разряда «в жизни бы не подумал», что разрядка в виде смеха до смерти необходима. Чтобы крыша не поехала. Каменский косится на меня, зажав сигарету в губах, и тоже тихо нервно посмеивается. Мешаемся с толпой на перекрестке, переходим дорогу, но вместо того, чтобы направиться к общаге, спускаемся вниз по улице. — Хочу еще виски с колой, — заявляет Каменский, выкурив свою дрянь. На мгновение напрягаюсь, что он потащит меня в злополучный ирландский паб, но по дороге нам попадается аж два других. Каменский еще выбирает из них считалкой. — Тут дохуя питейных заведений, не заметил? — обращаю внимание Каменского. Мы садимся за барную стойку, потому что мест за столиками в зале нет, все занято вплоть до широких подоконников. И меня опять подмывает засмеяться. Уже от всратой музыки с закосом под шотландскую волынку. — Ну, тут в округе два корпуса двух универов, — объясняет Каменский со знанием дела, — и общаги. Студентов много. Ставь бары, руби бабки! Он с удовольствием расстается со своими, расплачиваясь с барменом за обоих. Собираюсь вернуть ему, но… завтра из своей налички. Не с карты же Лиды. Еще посмотрит в приложении, по какому номеру я деньги переводил. — Приложи, — прошу, достав ложкой из коктейля несколько кубиков льда и завернув в салфетку. Каменский насмешливо смотрит на меня, потирая чуть красные костяшки. — Не беси и приложи. — Окей, Туров… После отрезвляющей встряски в теплом шумном баре под новую порцию виски с колой мы пьянеем стремительнее и крепче, чем в процессе пивного марафона. И Каменский рассказывает мне все о мире фигурного катания. Одно к истечению часа я помню совершенно ясно. Мы не любим Этери Тутберидзе. Кто это — в душе не ебу! Обратно идем дворами, петляя между припаркованных тачек и останавливаясь на каждой детской площадке, где есть качели. Потому что хочу. — Крыла-а-аты-е-е каче-е-ели! — напевает Каменский, подталкивая меня в спину. — Ноги подбери. Ноги… Бля, Гера! Он отскакивает рысью от мокрого песка, разлетающегося из-под моих кросс, и задницей падает в песочницу. Удивительно, что мы вообще добираемся до общаги. Почему-то мой студак оказывается у Каменского, а его — у меня. И я только на нашем этаже, проверив фотки, догоняю, хули охранник посмотрел на нас как на дебилов, когда мы, на всякий случай строя абсолютно трезвые морды, раскрыли перед ним студаки. — Бля, а-ха-ха! — у него фотка старая. Такой обстриженный. Волосы прям мелким светлым бесом. И взгляд, как будто его на картонку поставили на рынке и сказали, что сейчас снимут его тете Свете в новом пиджаке на вырост. И этот пупс сегодня картинно въебал Антону Лучинскому. — Пф-фх-х… Каменский затыкает мне рот ладонью. — Тихо! — шепчет. — Перебудим! Как будто он сам не топает на весь этаж и не врезается в стены по пути. — Туров… — у своей комнаты Каменский так резко оборачивается вокруг оси, что ему приходится для устойчивости вцепиться мне в плечи. Да я тоже не шибко ровно стою. И чтобы его лицо не расплывалось перед глазами, мне приходится щурить то левый, то правый, ловя его в фокус. — Сказать хотел… — Говори, — предлагаю, покачиваясь. Епт. Каменский столько сегодня натерпелся говна от Антона в туалете бара. А полез морду ему бить… только из-за меня. Я об этом думаю. Это очень важно. Наверное. Мне так сейчас кажется. — Дэвид думает, что я в тебя это самое... и опять разобьюсь… — Каменский сосредоточенно хмурит темные брови. Все еще интересно. Брови темные, а волосы светлые. Каменский размашисто чертит что-то поверх футболки на моей груди, будто пальцем записывает под собственную диктовку. — Поэтому в напряге… когда мы общаемся с тобой… — А мы ему не скажем, — предлагаю, мотнув головой. — Не скажем, — соглашается Каменский и хлопает меня по груди, типа точку поставив. — Тем более, что ты мне не нравишься. Так нравишься. Но как не человек не нравишься. Ты понял. — Понял, — вру на голубом глазу. Вообще не соображаю, если честно. — Очень не нравишься как не человек, — добавляет Каменский серьезно. Он хватает меня за отвороты кожанки. И сердце подскакивает в груди, как на качелях во дворе, когда он приближается и… я почему-то новый глоток воздуха сделать не могу. А Каменский шумно его тянет, прижавшись кончиком холодного носа к моей раскаленной шее. — Розовый перец, — бормочет Каменский, отступая на шаг с полуприкрытыми глазами, — просто чума. Он растопыривает пальцы с тихим «Пуф-ф-ф!», изображая взрыв. Разворачивается и заходит в свою дверь.