Тебе и не снилось

Герман

— От чего? — ну нихуя себе, мне вдруг досталось что-то конкретное от Лиды? — Или перед кем? Интересно, поможет ли честный ответ? Избавиться от паршивого, давящего на грудь чувства, что я стою сейчас меньше браслета на запястье, который Лида накрывает и теребит пальцами. Только вряд ли она собирается отвечать. Ляпнула на эмоциях и уже жалеет. Поджимает губы, морщится, и тут мы оба дергаемся, оборачиваясь на глухой звук пролетом ниже. Как будто тощая книжка на ступени шлепнулась… …Или выпала из сумки. Вижу, первым подлетев к перилам, промельк светлых кудрей и темно-зеленый капюшон. Бля. Каменский хватает учебник, сгребает в охапку рюкзак и практически неслышно на носках кросс сбегает вниз. — Там кто-то был? — напряженно уточняет Лида, подлетая ближе. Поздно. Тень Каменского пропадает у выхода с лестницы на шестой этаж. — Штукатурка вроде осыпалась, — вру хрипло, почти не думая. С тем, что успел подслушать Каменский, я разберусь. Наверное. Я сейчас вообще крайне туго соображаю. — Точно? — Лид, перед кем, — поворачиваюсь к ней и пытаюсь хоть что-то ухватить, но ее лицо уже непроницаемо, как у Снежной, епт, королевы, — я тебя должен прикрывать? — Не так выразилась, — невозмутимо откликается Лида, тряхнув тщательно уложенной прической. — Забудь, — советует с нажимом. Поправляет сумочку на плече и опускается на ступеньку ниже, напутствуя напоследок: — Не хочешь на йогу, тогда завтра утром в тренажерке встретимся. Не опаздывай. Вот это поблажки. Лида уходит, громко и обиженно цокая мне каблуками. А я сползаю по перилам на пыльную лестничную площадку и щипаю себя за уши. Сука. Поверить не могу. Понимал, что самым тяжелым будет не сказать себе «Хватит», а жить с ним дальше. Но и подумать, блядь, не мог, сколько придется отдать на старте, чтобы это «Хватит» вообще восприняли всерьез. Неделя на пределе нервов и душевных сил. Полет не нормальный. Сначала Лида смеялась и упражнялась в остроумии. Потом ушла в глухой игнор и пыталась вести себя как прежде, типа, я рано или поздно перебешусь и забью на «легкий кризис». Ее не запарило даже, что в пятницу в отеле у меня не встал. Не просто звоночек тревожный, а гребаные колокола. Нахуя я Лиде, если не могу спать с ней? Все дело в смазливом ебале и красивых фотках в сети? Не для отца, который обо мне не в курсе. Тогда для кого? Для подружек?.. У Лиды очередь поклонников едва ли не длиннее моей. Выбирай не хочу. Из тех, кто сможет. У кого член встанет, стоит ей подмигнуть с намеком. Кто не будет в отельном душе от облегчения, сука, плакать, пальцы в себя засунув, что с его возбуждением все в порядке… наверное. Не считая того, что он больше не хочет красивую богатую девушку. И если теперь не признаться перед собой, что это конец, дальше не будет ни лучше, ни хотя бы как прежде. Правда в том, что деньги я достану. Маленькие, смешные, не те, к каким успел привыкнуть, — похуй. Как-то жил, листовки раздавая в родном городе и коробки разгружая в продуктовом магазе. Как-то свалил однажды из тех мест, держа в башке, что мама не пришлет ни копейки для «сраного умника», решившего осилить вышку. Но себя, продав с потрохами за путевки в жаркие страны, дорогой шмот и безлимитную карту, я рискую никогда больше не найти. Я не просил Лидиных аплодисментов или гребаной похвалы. Знаю, что не святой, что она права насчет купли-продажи тела, которой я занимался без оглядки на принципы. Что про «не в бабках счастье» нетрудно пиздеть, когда нажрался ими до тошноты. Но насрать сейчас, лицемерен поворот на сто восемьдесят или нет. Мне просто обидно и больно, сука. Сколько смеха вызывает выбор, давшийся мне нихуя не легко. От отрицания Лида перешла к гневу и угрозам. Далеко не первый наш разговор после одностороннего разрыва, но на этот раз… нас услышал Каменский. Вспоминаю, рывком выныривая из омута жалости к себе, и резко растираю лицо ладонями. О чем он думает прямо сейчас? Ему я тоже… смешон? Вряд ли. Я не собирался говорить ему. До тех пор, пока Лида наконец не отпустит меня, разжав когти. Но все пошло не по плану, если он вообще был. Играть еще и с Власом, прикидываясь, что не заметил его копну на лестнице, я точно не вывезу. На пятом, куда спускаюсь, собрав рюкзак и себя, пусто и тихо. Все, кому надо, уже разбрелись с началом пары по аудиториям на других этажах. Только Каменский сидит, прислонившись спиной к стеклу и свесив ноги, на нашем подоконнике, как и договаривались. Он вскидывает взгляд на звук шагов… и не отводит в сторону, нет. Это мне хочется спрятаться от зеленых глаз и не видеть в них бурного негодования. — Ты все слышал, да? — спрашиваю сквозь ком в горле, опускаясь на подоконник рядом. Бросаю рюкзак на пол к ногам и смотрю куда угодно, лишь бы не на него. Слишком опасно для и без того учащенного пульса. На информационный стенд вот на стене. У волонтерского кружка, оказывается, есть рекламные постеры, вау. Не сомневаюсь, что Каменский приложил руку. Со вкусом сделаны, без перегиба. Стараюсь думать о чем-то отвлеченном, неважном, но… — Она права не имеет тебя останавливать, если ты хочешь уйти, — проговаривает Каменский с раздраженным напором, не пытаясь прикинуться дураком, и меня прорывает. Я охуенно держался при нем всю неделю. Чтобы сейчас затрястись, как от озноба, позволить хваленому хладнокровию рассыпаться при нем в труху… и показать в ответ на первую же фразу, что я пробиваемый. Я, сука, слабак, которому нихуя не стоит заплакать. — Гер… — Каменский придвигается ближе и обхватывает меня за плечи. Успокаиваюсь ли я? Бля, нет. Еще крепче начинает трясти, и слезы из глаз бегут градом, как в первый и последний раз, когда Владос объяснил без слов, че сделает, если опять разведу сырость. Но Каменский не собирается ни дурь из меня выбивать, ни неловко предлагать перестать. Все. Хорош. Веди себя как мужик. Хуже. Я дергаюсь хлеще, чем от летящего в морду кулака, от теплых пальцев, бережно стирающих слезы с моих щек. Каменский хмуро спрашивает, натянув рукав толстовки на ладонь и смахнув каплю, застывшую на кончике носа: — Почему ты мне ничего не сказал? — Зачем? — хриплю, не узнавая собственный голос. Зажмурившись, пытаюсь заткнуть фонтан эмоций, но не срабатывает. Накопилось. Бьет через край. Мое лицо уже там, на груди у Каменского, в мягком флисе толстовки, его пальцы в моих волосах, и он, не спрашивая, нужно ли, прижимает меня к себе, покачивая вперед-назад. Как бы стыдно ни было потом, сейчас я ни за что не вырвусь. — Чтобы я пожалел тебя? — уверенно и легко, не задумываясь ни на секунду, произносит Каменский, проводя рукой по спине. — Пошел и разобрался с ней? Никто и никогда не хотел разобраться в моем дерьме за меня. И пусть это не то, что я приму как нехуй делать, башка горячая, грудь горячая — и я весь, сука, как костер полыхаю, насколько ему не насрать. Он разрешает мне все глаза выплакать в его толстовку. Но и когда я наконец начинаю понемногу дышать ровно, продолжает копаться в волосах и не просит голову, оказавшуюся у него на ногах, убрать. Черт. Каменский. Демьянов хотя бы представляет, сколько стоит шанс быть с тобой? Быть твоей заботой. — Я ее ненавижу, — признается Каменский с дрожью в голосе, сгребая волосы на моем затылке и заставляя замереть и переждать до следующего вдоха поток раскаленных мурашек по коже. И вдруг добавляет твердо: — Разберусь с ней пойду. — Не надо, — прошу, поморщившись. Спустив накопившееся давление, я думаю как-то яснее. И трезвее. Если я прав, до Лиды докапываться и докапываться. И дело не в цене отступных. А в том, зачем на самом деле ей нужен кукольный домик и глянцевая картинка. Шансы, что она расколется мне, держатся на хилой единице за десять цифр от нуля с запятой. Для Каменского — просто без вариантов. — Блин, Гер, я же не мудак, — он по-своему, напрягаясь, трактует мой отказ. — Она змеюка, но девушка! Словами, а не… — Знаю, — тут же успокаиваю его горение. Вздохнув, отталкиваюсь от его коленки и сажусь на подоконнике ровно. Не могу заставить себя посмотреть Каменскому в глаза. И потому я пялюсь на мокрое пятно на его джинсах, где только что прижимался щекой. — И что она способна сделать? — подумав, после паузы уточняет Каменский прагматично. — Как собирается «испортить тебе жизнь»? — Без понятия, — произношу и вполовину не так уверенно, как хотелось бы. Выйти на редактора издательства и сорвать мне контракт? Заспамить репетиторские профили в сети говнистыми отзывами? Слухи пустить по универу один охуительнее другого? Пусть я не понимаю, чего ссыт Лида, я вижу, что зрачки у этого страха по пять рублей. Если цель перед собой поставит, даст просраться как следует. Обещаю себе и Каменскому: — Я разберусь. Выясню, че ей надо. — Мне казалось, — не выдерживает Каменский ворчливо, — ты так уже пробовал? — Пробовал — и буду снова, — хмыкаю, откинув затылок к холодному стеклу. Но убрать оттуда ощущение, оставшееся от пальцев Каменского, не получается. — Лида заебется. Я умею заебывать, поверь. — Но… — Влас, давай я сам? — закрываю глаза, старательно приводя мысли в порядок. Неужели он не понимает, что, хватая меня за руку и ток пуская вверх по венам, не делает… ситуацию легче? Мне хочется снова. Растечься по нему. Опустить башку на его ноги и чтобы погладил по волосам. Его защиты. Его. Это отношения не имеет никакого к хуйне, завязавшейся между мной и Лидой. — То, что ты раз… услышал что-то, — произношу, нехотя выворачивая запястье и поднимаясь с подоконника, — не значит, что понимаешь всю картину целиком. Я разберусь. — И? — Каменский вздергивает темные брови. Зря я смотрю ему в лицо. Сердце стучит как ненормальное. Это даже сильнее, чем желание разрыдаться несколько минут назад. То, что я понимаю лучше, чем времена английских глаголов. Просто боюсь подумать здесь и сейчас, прямо при нем, глядя в зеленые глаза. Влас не скрывает саркастических нот в голосе: — Мы тупо не будем об этом говорить? — Да. Не будем. Бесполезно. Пока нет решения, — хватаю рюкзак с пола и говорю: — Прости, что ты из-за меня мокрый. По лицу Каменского пробегает тень непонятной эмоции. — Гер, — зовет он спустя секунду-другую, упрямо качнув головой. — Мне надо проветриться, — признаю на выдохе, отворачиваясь. — Одному. Он не бежит за мной. И ничего не бросает в спину. Хотя я хотел бы, да? Чтобы догнал и заставил остаться. Я сегодня жалкий настолько, что самому от себя блевануть охота. Несколько кругов по территории универа под холодными порывами ветра. Оставшиеся пары, на которых сижу, не втыкая ваще, че записываю в тетради. Вернувшись в общагу, сажусь за перевод и провожу наедине с ним в наушниках несколько довольно тихих часов. Не знаю, в какой момент к себе проходит Каменский, и дома ли он вообще. Из-за музыки не понял бы даже, пытался ли он постучать в дверь. Но глубоко ночью, когда я добиваю предпоследнюю главу и собираюсь ко сну, за стенкой не доносится ни звука. Еще бы. Федян, сосед Каменского, придушил бы его за шум после одиннадцати. Ложусь в кровать и отворачиваюсь к стенке с четким намерением заснуть. Не прикасаться к тумбочке и даже не думать о душе. Уже, бля, в курсе, чем чревато. Что сделал в прошлую пятницу, сказав Лиде о нашем расставании и вернувшись в общагу. Когда ни Каменского, ни Феди, ни Тимура не было в радиусе слышимости, а мне башню капитально сорвало от чувства свободы. Нет. Не сегодня. Проваливаясь в сон, я просто прижимаю ладонь к холодной стенке. Мне снится много закатного рыжего света и крыша заброшки в родном городе, где я сидел с учебниками в теплое время года и мечтал уехать далеко-далеко. Без оглядки. Утром, очнувшись по первому же будильнику, везу себя в зал. Откапываю среди вещей проездной, загружаю тело в автобус и качусь на тренировку. По видку Лиды в раздевалке для випов не скажешь, что она провела остаток вчерашнего дня, развлекаясь и хохоча. Лицо бледное, осунувшееся, что не прикрывает даже легкий мейкап. Мучить себя и меня — классно придумала, ничего не скажешь. — Привет, — буркает она, увидев меня в отражении зеркала. — Привет, подруга, — отвечаю ей в тон и растягиваю губы в ядовитой усмешке. — Ах, да, как я мог забыть, мы не друзья. Я так, мебель для съемки. Сколько кадров? Пять? Десять? Я тут сменку взял, — бросаю набитую сумку на скамью. — Можем отснять на месяц постов вперед. Мускул на лице Лиды дергается. Она заканчивает со шнурками и выпрямляется, неуютно поводя плечами. — Ты теперь всегда, — уточняет она настороженно, общаясь с моим отражением, — будешь вести себя так? — А че? Был варик, что буду улыбаться и молчать? — уточняю прохладно, расстегивая толстовку. Переодеваюсь в спортивное, снова кипя от бешенства. — Ты мне жизнь обещала сломать. — Не стану, — тихо произносит Лида, обнимая себя руками, — если… — Если? — цепляюсь за неуверенную паузу. — Если не будешь тупить, — огрызается Лида, впиваясь ногтями со свежим маникюром в предплечья. — Возьми, — она кивает на скамью, где лежит ее-моя старая карта. — Покупай что хочешь. Улыбаться можешь только в камеру… Или нет. Так даже симпатичнее. Трахаться не будем. — Лида хмыкает, проскальзывая мимо меня к выходу в зал: — Уж на тренировки ходить и пару раз на неделе в клуб можешь перетерпеть? Походу, это будет стоить огромного запаса ее и моих нервов: разговорить Лиду и докопаться до причин ее поведения. Но подыгрывать я точно не собираюсь. Как только дверь за Лидой захлопывается, я сую карту в ее сумку. Телефон вибрирует. Увидев на экране во всплывающих его имя, думаю не открывать… и все же палец на автомате тянется набрать пароль. «Это белка», — пишет Каменский. Я и сам вижу по фотке, дернутой из Википедии. «Их полно в лесопарке, куда мы идем завтра на субботник. Распихай по карманам орехи. В моих уже нет места. Не будем говорить, о чем не хочешь. Но я хочу посмотреть, как белки окружат тебя, как диснеевскую принцессу». «Или как очень голодная мафия?)» — печатаю в ответ, непроизвольно улыбаясь. «И на это я тоже посмотрю) Интересно, где они прячут свои маленькие пистолетики и маленькие пачки грязных денег?» Фыркаю, блокируя телефон. Смотрю в зеркало и не могу, как ни пытаюсь, стереть дурацкую улыбку с губ. Мне казалось, я завязал с пиздежом. Так сколько еще буду обманывать человека в отражении? Если сердце стучит чаще даже сейчас, когда он не рядом и не стирает гребаные слезы с моих щек. Если я уже сделал это. Я ужасно. По уши, блядь. Влюбился во Власа Каменского.