Тебе и не снилось

Влас

— Ну, — Цаплин отрывается от списка и обводит нас всех пытливым взглядом, — в перерыве есть возможность провести бесплатные лекции для детей в библиотеках или выехать на субботник в лесопарк со студентами других вузов. Давайте поднажмем! Сейчас нельзя расслабляться, — кажется, что он обращается в большей степени к отчаянно зевающим Олегу и Ярику с волейбола, а также двум девушкам с третьего курса рекламы, которых мы с Дэвидом завербовали полмесяца назад. Цаплин вооружается ручкой и требует: — Выбирайте! — В лесопарк, — первым доносится хриплый голос Турова из-под низко надвинутого капюшона толстовки. Хотя еще минуту назад мне казалось, что он там уснул. Как в начале собрания плюхнулся на стул в заднем ряду и стек по спинке, так больше и не отсвечивал. Мы с ним нос к носу столкнулись в дверях, и если бы позади не шел Дэвид, я бы напрямую спросил, а не догадками теперь мучился, почему у Турова вид человека, не спавшего полные сутки? Его же не было в клубе с Барби. Первым делом проверил ее профиль, когда утром увидел Туровское «был в сети в 5:01». Барби в ночь со вторника на среду отжигала в компании подружек, не выложив ни одной фотки с бойфрендом. Но и к подоконнику в перерыве Туров не пришел, сославшись на дела. Может, он учеников новых набрал? В смысле, на время окон в расписании, а не на пять утра! Не хочу думать эту мысль, она меня нервирует. Туров любит объяснять английские времена, ставить произношение и гонять своих подопечных по текстам. И судя по регулярным жалобам, как тяжело выделять время для новых учеников, приходящих по сарафанному радио, Туров нарасхват, потому что у него отлично выходит. Но длинные универские перерывы — чуть ли не единственная наша возможность встречаться. Я сам хотел переждать на дистанции, успокоиться и отвлечься от Турова. Сказал бы даже, что перегнул палку, учитывая, как часто теперь поддаюсь на уговоры Кирилла потренить то вечером, то в выходные между секциями. А ведь я не перестал при этом мотаться в гости к Дэвиду на домашку, учиться на прежнем уровне и набрал себе заданий для университетской газеты с планами попасть в постоянный редакторский штат. И все же… я не могу остаться совсем без Турова. Без его дурацких комментариев и шуточек. Нашего подоконника. Его лезущих в душу вопросов. Потрясных духов. Улыбок. Блядь. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу просрать время с Туровым наедине из-за туго тянущих презент пёрфект семиклассников. — В библиотеку, — вызывается Дэвид, подняв руку, и призрачный шанс так дает по мозгам, что я выпаливаю, не думая, чуть ли не одновременно с ним: — В лесопарк! Дэвид смотрит с легким обиженным недоумением. «Ты и уборка мусора? Серьезно?». А я виновато развожу руками. Потому что Цаплин быстро ставит галки в своем списке, услышав еще несколько «лесопарков» и «библиотек», и довольно объявляет, что все распределились примерно поровну. — У меня и так дохера работы мозгами с редактурой для газеты, — оправдываюсь, когда в конце собрания мы с Дэвидом отходим к первой парте съесть по печенью. И это отчасти правда. — Нужна разгрузка. — А я думал, ты разгружаешься в зале, — весело откликается Дэвид, пытаясь надкусить печенье. Блин. Они не подгорели, как в прошлый раз, но я добавил слишком много муки, и печенья стали просто дубовыми. Дэвид стоически не оставляет попыток. — С Демьяновым. — Угу. Хочется закатить глаза поглубже. Кирилл классный чувак, но меня, если честно, уже подташнивает от воодушевленной убежденности всех вокруг, будто я буду полным долбоебом, если не прощупаю почву. Дэвид не устает отпускать намеки. Туров… нет, мы с ним не обсуждаем Кирюху, но Туров сам его мне предлагал. Мне не нужны сейчас новые отношения. Тем более, лишь бы кровь из носу перебить мысли о другом. Одно радует. Дэвид так крепко уверовал в нашу с Кирюхой взаимную симпатию («Ну не просто же так он тебя зовет заниматься вдвоем! А ты не просто так соглашаешься»), что его совсем не напрягает, походу, ни Туров, ни выбор в пользу лесопарка. Он даже убегает, хлопнув меня по ладони, домой помогать мелкой сестре с аппликациями для детского сада, ни разу не оглянувшись на тунца. Все постепенно расходятся, а я резину тяну у первой парты. Собираюсь хотя бы прошвырнуться с Туровым до общаги, раз не удалось поговорить днем. Олег и Ярик подходят взять по печенью. Как выясняется, плоды моей кулинарии — всего лишь предлог. — Без тебя с новичком всрали матч против политеха, — мрачно делится Олег. — Подумай, может, ты все-таки вернешься? — Ага, — поддакивает Ярик, кинув на меня странный взгляд исподлобья. — Не все же учебе отдавать. — Я подумаю, — обещаю сухо сквозь спазм в горле. Заебись. Мы с сентября с обоими не общались. Конечно, я не думал, что Антон честно выложит команде, как выпер меня за бабки. Но надеялся, тренер попытается объяснить пацанам это решение хреново работающей связкой и стратегией. Видимо, никто так и не сказал ничего внятного на счет моего ухода из команды. Все промолчали, языки засунув в жопу. И Олег с Яриком сами додумались, будто я бросил спорт ради учебы. Внутри так подкипает обида, что я чуть не срываюсь на оправдания. Но что я им скажу? О наших отношениях с Антоном? О его трусости? На его уровень опущусь и спизжу, что он в меня втрескался и страдал, поэтому заплатил за мой вылет? Олег и Ярик уходят в облаке ощутимого недовольства. Последним из аудитории, собрав бумажки, вылетает Цаплин. Только Туров по-прежнему сидит на стуле, широко расставив ноги и спрятав лицо под капюшоном. И по тому, как безвольно покачивается его голова, я понимаю… что он все-таки уснул. Раздражение растворяется как по щелчку. Становится одновременно и жаль его, где-то упахавшегося в ноль, и адски смешно. Подхожу к Турову чуть ли не на цыпочках. Осторожно запускаю печенье под капюшон и вожу у него под носом. Туров вздрагивает и шумно вздыхает. — М-м-м… Хуевая печенюха?.. — бормочет, запрокидывая голову. Капюшон соскальзывает, и темные густые волосы топорщатся во все стороны. Туров сонно моргает, лениво пытаясь перехватить меня за запястье. Напоминает котенка из смешных видосов, лапой пытающегося сцапать ускользающую кисточку на веревке. — Они совсем не подгорели в этот раз! — возмущаюсь наигранно, перестав его дразнить, и сую печенюху в болтливый рот. Туров перехватывает печенье зубами, пытается надкусить и хрюкает от смеха, проговаривая: — Угу. Теферь они профто дубофые. Настроение поднимается, как пузырьки колы со дна бокала. Мы выключаем свет, относим ключ от аудитории на охранный пост и выдвигаемся в сторону общаги. — Ты где так устать умудрился? — не выдерживаю по дороге через парк, разворачиваясь и шагая спиной вперед. Туров кажется чуть бодрее после короткого сна. И хотя это плохо видно в свете фонарей, еле-еле справляющемся с тенями парка, я вспоминаю, что мне на ум вдруг пришло в универе, когда он капюшон стянул. С лица Турова постепенно сходит его фирменный карамельный загар. Когда они там с Барби вернулись со спонтанного отдыха в Египте? В сентябре? И кажется, что сам по себе, от природы, он очень бледный. — До утра переводил, — Туров на ходу широко зевает в плечо. Встряхивает головой, сбрасывая остатки сонливости, и добавляет в ответ на мой ироничный — «Туров, я тебя не кусал, откуда такая преданность домашке?» — взгляд: — Не по учебе… Взял нон-фикшн. За деньги. — Нон-фикшн? — от удивления я перестаю улыбаться и чуть не оступаюсь на выбоине в асфальте. — Ты переводишь книгу? Туров вовремя ловит меня за карман куртки и легким рывком возвращает в вертикальное положение. Стоим друг напротив друга под фонарем и не торопимся к общаге, пусть и до этого туда не бегом бежали. — Ага… — Туров медлит, теребя пуговицу на кармане. Нехотя отпускает и со вздохом, словно в чем-то неудобном, признается моим кроссовкам: — Батя одного из моих учеников работает в типографии и тесно общается с редактором одного крупного издательства. У них там отвалился внештатный переводчик, а по срокам книга должна в печать отправиться до декабря… Мне предложили подхватить перевод с перспективой зацепиться в качестве внештатника насовсем. С условием, что я щас уложусь в сроки. Там осталось-то несколько глав, это биография актера, ничего вроде сильно сложного, но нужно… — Нужно? — подбадриваю, потому что Туров затыкается и кидает на меня полный сомнения взгляд, типа, нужно ли вываливать все и будет ли мне вообще это интересно. Еще как! С ума сойти. Это же работа прямо для него. Сама, считай, упала Турову в руки. «Нет, — поправляюсь мысленно, — не сама. Он постарался и показал себя». Мне, блин, так за него гордо, что хочется немедленно кому-то похвастаться. Хотя бы мужику, чешущему мимо с бульдогом на поводке. — Нужно все равно подстроиться под стиль предыдущего переводчика, понимаешь? — делится Туров, проводя рукой по волосам. Как ни пытается что-то с ними сделать, они продолжают топорщиться. — Посмотреть, как он работал. Поймать тот же язык. Со сносками, опять же, не облажаться. Короче, я вчера до талого сидел. И сейчас тоже пойду переводить. — Ну охереть, как круто! — не могу успокоиться всю оставшуюся дорогу через парк, которую мы тянем, останавливаясь через каждые десять шагов, пока Туров пересказывает мне прикольные моменты из текста. — Дашь потом почитать? — Ты же не смотрел с ним ни одного фильма, — насмешливо напоминает Туров. — Я посмотрю! — Откуда ты возьмешь время? — Туров стреляет в меня веселым взглядом. — А как же учеба? Как же Кирюха? Упоминание Демьянова жалит маленьким уколом под ребра. Кажется, что Туров произносит его имя вслух впервые с тех пор, как заявил про безошибочный гей-радар в прошлый четверг. И я… черт возьми, не могу отделаться от липкого, неприятного ощущения, что жутко ревную к Кириллу наши с Туровым разговоры. Ему в них как будто нет места. Мы просто занимаемся вдвоем, потому что Кириллу не хватает общих тренировок, а мне в целом не хватает спорта. Ничего особенного. Пусть все вокруг перестанут настойчиво впаривать мне, к кому надо присмотреться, а? Хотя в тоне Турова, где-то за коротким смешком, мерещится, что он сам не в восторге от поднятой темы. — Я для всего, — заявляю, ткнув Турова пальцем в плечо, — найду время, если захочу. — Даже для хуевых печенюх, — фыркает Туров, расслабляясь и с зеркальным облегчением проскальзывая мимо Кирилла. — Я, бля, хуею с твоего упорства. — Будешь много пиздеть на мои печенья, — предупреждаю, тыкая его опять, — не угощу, когда они станут вкуснее магазинных! — О нет! — Туров театрально размахивает руками и изображает вселенские муки на лице. — Как же ты вынесешь этот успех совершенно один?! Вот это сила воли… Вот это выдержка! — Иди нахуй, Герман, — фыркаю, давясь от смеха. — То, что ты меня слишком хорошо знаешь, не дает тебе повода для издевательств! Я тебя весь первый курс терпел. — А сейчас? — интересуется Туров с усмешкой. — Сейчас — меньше, — отвечаю уклончиво. — Но ты все равно заноза в одном месте. Туров улыбается до самого ларька Азизджона, где покупает нам за наличку, отпихнув мою руку с картой, по шавухе в сырном лаваше. — Не так хорошо, — бормочет, откусывая от шавухи и, матюкнувшись, ловит брызнувший соус. — А? — вспыхиваю и отворачиваюсь, шурша пакетом. Чем чаще начинаю радоваться, почти гордиться, что могу абсолютно спокойно реагировать на него и не залипать, что у меня все ок с границами, тем ярче дают по мозгам такие моменты. Меня аж перетряхивает от вида трепещущих от удовольствия темных ресниц и жадности, с которой Туров жмет несчастную шавуху к губам. Нельзя делать это менее порнушно? — Не так хорошо знаю, — поясняет Туров, подворачивая фольгу. — Например, я до сих пор не в курсах, почему ты бывшего матери зовешь батей… — Он ловит мой пораженный взгляд и добавляет быстро: — Если слишком личное, не говори. — Да нет, — меня не напрягает совсем. Просто мне льстит… и душу рвет к херам, насколько внимателен Туров бывает к моим словам. Помнит все. Каждую мелочь. И мне так безбожно нравится быть в его мыслях. Блядь. Как пешком до Китая до уверенности, что вот-вот задышу по нему ровнее. — Просто Боря… папа. И все тут. Пока светофор на перекрестке перемигивается красным и зеленым, и мимо течет поток прохожих, некоторые из которых, завистливо посматривая на наши шавухи, встают в очередь к Азизджону, я рассказываю Турову всякое по мелочи. Из того прошлого, где Боря готовил со мной уроки, ходил на все-все матчи. На руках тащил меня с растяжением к машине после неудачного сейва под сеткой, испугавшись, что у меня перелом. — Наверное, — произносит Туров с искренним, чертовски мягким сочувствием, комкая пакет из-под шавухи в кулаке, — тяжко, что он сейчас далеко. Переписка всего не дает. — Не дает, — соглашаюсь. — Но он обещал приехать меня навестить в январе. Поднявшись на свой этаж в общаге, мы расходимся по комнатам. Договариваемся, что Туров нормально поспит ночью, а завтра мы встретимся на нашем подоконнике. И на следующий день в длинный перерыв, чтобы времени зря не терять, я быстрее всех сбегаю в конце лекции по менеджменту и караулю Турова у аудитории лингвистов. Препод держит их там уже пять лишних минут. Отбиваю подошвой кроссовки нервный нетерпеливый ритм, прислонившись к стене. Телефон вибрирует, и я читаю сообщение Кирилла: «Если не занят, зал сейчас открыт. Хочу немного размяться)». Прямо сейчас? Демьянов в ударе. Я бы согласился, не будь это длинный перерыв. «Занят, прости. Потом?» — пишу и по-быстрому убираю телефон в карман. Чуть не пропускаю Турова в наконец вывалившей из аудитории толпе. Но прежде, чем я успеваю руку поднять и крикнуть «Туров!», его за рукав ловит стремительная, как фурия, Барби, выскочившая буквально из ниоткуда. Нет, реально, как она так подгадала? — Идем, — слышу ее раздраженное. Оба едва ли не бегом, несмотря на высоченные каблы Барби и туго набитый и раскрытый рюкзак Турова с болтающимися на грани фола учебниками и ноутом, направляются к лестницам. Эй. У нее разве не модуль скоро по расписанию? Какого черта? Я не думаю, что она его девушка и имеет, блин, полное право говорить с ним, когда ей вздумается. Я просто иду за ними, как примагниченный. Отстаю на пролет, чтобы ни Туров, ни Барби меня не заметили. Они поднимаются на самый верх, на площадку, выше которой только пожарный выход на крышу здания. Застываю как дурак у перил, не понимая, хули поднялся. С тем же успехом мог бы Турову написать «Ты скоро?» и намекнуть, что жду его. Но Туров говорит, опережая здравую мысль по-тихому спуститься и выйти на пятом: — Я серьезно, Лид. В его тоне столько усталости, сколько не было вчера, когда он очнулся после сна на стуле. — Почему ты не приехал на йогу? — допытывается Лида звонким, недовольным голосом. — И в клуб вчера? — Я же сказал тебе, что мы больше не вместе, — напоминает Туров безжизненно. Сердце замирает. Как и весь я, прилипая животом к перилам, шевельнуться не в состоянии и уйти. Не вместе? Туров что, бросил Барби?.. Почему он мне ничего не сказал? — Я эту хуйню уже слышала, — отрезает Барби. — Не принимается. — Лид, так нельзя… — Туров пытается говорить с ней мягко, но я слышу зреющую в его голосе злость. И даже представить не могу их лиц. Нас разделяет лестничный пролет. — Устроился на работу, — произносит Барби ядовито, будто его не слыша, — и думаешь, что этих денег хватит? — Дело не в деньгах, — начинает закипать Туров. — И я не устроился на работу, а взял перевод. И я сказал тебе, что мы расстаемся, еще в прошлую пятницу, — чеканит он с раздражением человека, повторяющего это не в первый раз. — До того, как мне предложили шабашку. Это был уход в никуда. Если тебе легче. — Дело не в деньгах, — эхом повторяет Лида и отрывисто, без тени веселья смеется. У меня мурашки от этой девушки по коже. Но в голове не укладывается. Почему Гера вдруг отказался от отношений? Мне правда казалось, между ними с Барби было все как обычно. Он вел себя как обычно. Смеялся со мной, болтал. Ни жестом, ни взглядом, ни единым словом не показал, что у него не в порядке на личном. Что он взял и отказался от денежного потока, хотя я думал… когда-то… что он удавится за бабки. — Да, не в них, — фыркает Туров. Сверху доносится вжик молнии рюкзака. — Что это? — спрашивает Барби. — Твоя карта. — Это твоя карта! — возражает она. — Больше нет. — Ты не откажешься от моих денег. — Уже. Можешь проверить, я больше с нее не плачу. Я вспоминаю наличку, которой Туров расплатился вчера за шавуху. Черт. На лестнице воцаряется гнетущая, мертвая тишина. Когда Барби заговаривает вновь, ее голос дрожит, но не от слез, а от тихого бешенства: — Что тебе надо-то?.. Еще. — Ничего, Лид, — а из голоса Турова вообще все эмоции разом вымывает. — Но я не могу больше выполнять свою часть обязательств. Это нечестно. По отношению к тебе. Мы и так друг друга не любим. А теперь… я и этого не могу. Лид, — он проговаривает почти шепотом, буквально выталкивая из себя слова: — я не хочу с тобой спать, не могу. Не получается. Прости меня. Это точно из-за меня, а не из-за тебя. — Забудь вообще, нахрен, что честно по отношению ко мне, а что нет! — вскрикивает Барби. Громко цокают ее каблуки. Навстречу Турову или нет, не знаю. Я вообще ничего не соображаю от резкого прилива крови к башке. В висках так пульсирует, будто они сейчас лопнут. — Мы друг друга не любим, да. Можем даже не трахаться, мне плевать… — Тогда давай останемся друзьями, все просто, — предлагает Туров, зацепившись за возможность. — Мы никогда не были друзьями, — холодно хмыкает Барби. — Хотя если бы были, ты бы, может, сказала, че в тебе так болит, — с сожалением откликается Туров. — Во мне ничего не болит, — резко защищается Барби. — Врешь. — Кто она? — вдруг вскидывается Барби. — И сколько готова давать? — Да твою мать, Лида, с тобой как на ебаной карусели, — не выдерживает Туров. Я слышу его шаги. Он просто ходит там, наверху, туда сюда. — Нет никакой «ее». Я есть. Я, слышишь?.. — рюкзак, который он швыряет, с глухим звуком падает на площадку. — Расстанемся. И поговорим нормально. Ты можешь мне сказать больше, чем думаешь, прикинь?.. Но не сейчас, пытаясь меня купить. — Ты отлично продавался, — не унимается Барби, заняв глухую оборону. — Хочу выкупить себя обратно! — бросает Туров с яростью. — Это и так… ебануться как тяжело, — он выдыхает умоляюще: — Давай расстанемся. — Мы не расстанемся, — шипит Лида. — Потому что есть я, слышишь? И я тебе жизнь, Туров, сломаю, если ты перестанешь меня прикрывать.