Тебе и не снилось

Герман

— И че сказал? — спрашиваю, выразительно взглянув на телефон, которым Влас нервно похлопывает по раскрытой ладони. Я урывками слышал про бабки. Но не все целиком, потому что Влас в процессе разговора наяривал вверх-вниз по лестнице. В основном слушал молча, говорил «Прости» или угукал. И лицо у него становилось то загруженное, то виноватое. — Ты никуда не спешишь? — бормочет Влас, прикусив губу. — Ща, сек, с органайзером сверюсь, — откликаюсь насмешливо. — Давай говори. Хочешь, здесь, хочешь, там. Но «там», то есть в общаге, торчит Тимур, уже порядком заебавший меня своими намеками в духе «Опять идешь ни с кем и просто проветриться?» Наверное, Федян тоже в комнате, потому что Влас взглядом предлагает нам обоим верхнюю ступеньку лестницы. Время к ночи. В универе уже никого нет, и до последнего обхода охраны мы предоставлены сами себе. — Сначала предыстория, — предупреждает Влас, когда мы садимся на ступеньку, и рассказывает мне про нынешнего маминого мужа, их финансовые отношения, летнюю распродажу вещей и неведение Бори, который всю осень считал, что Влас живет на переводы из дома. На мой взгляд, ничего криминального. В смысле, предки у Власа оба обеспеченные, но он не из тех немощных, кто загнется от перекрытия денежного крана. У него сейчас все более чем прекрасно с СММ. И хули предкам париться, что он не берет у них денег и зарабатывает сам? У моей матери на этот счет, уверен, радости хоть отбавляй. По крайней мере, она ни разу за ежемесячные созвоны не уточнила, на что я живу в Москве, где и как провел лето. Как будто ей просто похуй, мое же было решение с универом, вот пусть сам и ебусь. Причем ебался я почти весь первый курс за бабки в буквальном смысле. На деле, думаю, мама боится, что я тут же, уцепившись за тему, попрошу подкинуть копейку. Она ведь даже не в курсе, что я летал на моря. Правда, есть подозрения, что тут уж попросила бы она. Но я понимаю, что Власа сейчас парит по большей части. Он же, типа, Боре пиздел все это время. — Влетело? — уточняю, снова глянув на телефон, зажатый между его коленей. — Да-а, — тянет Влас, поморщившись. — По первое число. — Он зарывается пальцами в тяжелые, влажные от пота кудри и бормочет саркастически: — Пиздец, блядь, у меня «проблемы» — денег пытаются дать. Ну, на мой вкус, да, проблемы нет. Но это Влас. С его загонами надо чуть мягче, иначе они устроят ему ударную дозу мозгоебли. — Возьми, положи на счет и не трогай? И предкам спокойно, и ты не в напряге, — предлагаю, пожав плечами. Ха. Не представляю, чтобы что-то в таком духе сказал Туров-первокурсник. Ты че, Гер? Берем и пиздуем в Дубайск. У Власа кожа, когда он загорает, становится как молочный шоколад. Видел на фотках. Ему безумно идет. И все же сейчас я не предложу ему спустить то, чем Боря собирается компенсировать три месяца простоя. Не потому, что не хочу красивой жизни. Просто… хуй знает, я уверен на все сто, что Влас тоже хочет. Самое вдохновляющее, даже пугающее масштабом упорства моего боевого воробья — я нутром чую, что у него получится. У нас выйдет взять то, что хотим. Только вот история с «Нивой» Гоши меня кое-чему научила. Я был бы щас каким-нибудь оператором линии на пивзаводе, двигайся исключительно на всратой гордости. И это ничуть не лучше, чем жрать лобстеров на последнее, не думая о завтрашнем дне, пока в сегодняшнем все заебись. — …или возьми, — предлагаю вдогонку, — и мы внесем за первый месяц и залог за ту хату, которая нам понравилась, а то, что у нас есть, пустим на жизнь. — Я подталкиваю его плечом в плечо, приободряюще напоминая: — Боря все равно не заберет эти бабки обратно. И вряд ли обрадуется, если они будут лежать без дела. Влас хмыкает и вдруг улыбается, выпуская пальцы из волос. — М? — пытаюсь понять, что его развеселило. — Даже если бы уже не спрашивал до этого, — тянет Влас, возвращая мне тычок, — Боря бы догадался сейчас, что у меня есть ты. — Да? — интересно, почему? — Ну, кто-то же вправляет мне мозги, — смеется Влас, берет меня за руку и поглаживает большим пальцем по ладони. Какое-то время он улыбается молча, но потом подтверждает то, что я сам уже понял по его расслабленным, будто он скинул с них мешок с заебами, плечам: — Хорошая идея. Правда. — Какая из? — спрашиваю подначивающе, наклоняясь к его лицу. — Ты подсовываешь мне свои губы, — бормочет Влас с наигранным возмущением, не отрывая от них взгляда, — так что я уже забыл, думал ли над первой… Поцелуй выходит долгим и неоправданно горячим для универской лестницы. Хочу к нему на колени. Чтобы он провел языком по моей груди и… и нам позарез нужна отдельная хата, я повторяю это чересчур часто, но думаю об этом в сотни раз больше. Задрался делить его с соседями по общаге, красть момент за моментом, понемногу отщипывая от времени, заложенного на дорогу, учебу или наши подработки. — Пойдем, — зову хрипло, нехотя отпустив его губы. — Или… Это «или» грязное и ледяное, как ступени лестницы, но слишком заманчивое, чтобы сказать, положа руку на сердце, что я не ебанулся расчехлять ширинку Власа прямо здесь. Похоже, он думает о том же, потому что послушно поднимает ладони и больше меня не трогает. Легкая заведенность преследует до самого утра. У Власа с Мбенгом защита проекта, сулящая автомат по социологии на близящейся сессии, так что мы с Лидой вдвоем шатаемся у автоматов в холле, выбирая мне протеиновый батончик. — Меня сейчас снесет волной твоих гормонов, — фыркает Лида, потягивая айс-латте на миндальном через трубочку. Влас может говорить че угодно, но на эту дрянь попросту подсаживаешься. И я без малейшего укола совести перед трудящимися коровами выдул свой минуту назад до гремящего на дне стакана льда. Похер, что зима. Жарко. Лиде руки целовать надо за подгон. — Я ничего не говорил, — напоминаю, поднимая раскрытые ладони, как Влас вчера, в знак чистоты своих помыслов и слов. — Тебе и не надо, — ехидно замечает Лида, насквозь, будто, видя, что из самого приличного в моей башке сейчас — миссионерская поза. — Все на лице написано. — У меня на лице нет столько места, — возражаю с ухмылкой. — Гера-а-а! — Лида отмахивается от меня полупустым стаканом и отходит подальше, что-то бормоча под нос про извращенцев, с которыми она не разговаривает с утра пораньше. Народу в холле еще не так много. И до первой пары полно времени, чтобы порыться среди фоток, которые скинула хозяйка хаты по запросу, и показать их Лиде. Но я резко отнимаю руку от кнопочной панели автомата, увидев в стекле знакомое отражение. Вчера, после резко свернувшего на Борю и бабки разговора, он у меня из башки вылетел со свистом и не возвращался туда до наступившей секунды. Вчера ныл мне что-то про отца, требующего результатов. На жалость, что ли, давил, пока я давил его к стенке? Какая мне разница, че надо Антону Лучинскому? Забыл, какого дерьма навернул? Что оно до сих пор растекается. Далеко ходить за примером не надо: даже лично руку не прикладывая, Лучинский стал причиной трех фингалов за эту неделю. Еще немного, и по универу разойдутся охуительные слухи, что волейболисты всем скопом вступили в Бойцовский клуб. Моя заведенность резко меняет характер. За мгновение, обернувшись и поймав хмурый взгляд Антона, я уже в стойке. — Что такое? — Лида оборачивается, но успевает заметить только русый затылок: Антон, прибавив шаг, ныряет на лестницу. Лида хмурится. — Он опять что-то учудил?.. Я коротко пересказываю Лиде наш вчерашний разговор, и теперь в стойке, раздувая ноздри, и она. Зашибись. Может, Мбенг прав, и нас опасно оставлять вдвоем? — Пошли! — Лида хватает меня за руку и тащит вслед за Антоном. — Зачем? — не, я-то иду. Только абсолютно не ручаюсь за итог нового разговора. Ссу, что Влас его пожалеет. Уж тем более, если я нарисую ему симметричную первой сливу, и у него станет еще более несчастный видок. — Говорить ему все, что я о нем думаю! — шипит Лида, злобно выстукивая каблуками по ступеням лестницы. Мы поднимаемся на один этаж. Лида по пути сверяется с расписанием на сайте универа в телефоне и дергает меня выше. Антон на третьем. Стоит у окна и болтает с шапочно знакомым мне чуваком из студсовета. Скалится, что-то весело втирает и выглядит уже не таким жизнью обиженным, как вчера в темном коридоре у зала. До тех пор, пока не видит нас с Лидой. Улыбка тотчас сползает с его лица, сменяясь кислой гримасой. — Лучинский, какая встреча, — зловеще улыбаясь, приветствует его Лида и обращается к чуваку из студсовета: — Не оставишь нас? Личное надо обсудить. — Да, конечно, — чувак, безразлично пожав плечами, уходит. Лида сейчас так угрожающе выглядит, что даже две девчонки в другом конце коридора, с нескрываемым интересом уставившиеся в нашу сторону, не решаются подогнать ближе и погреть уши. — Чего надо? — недружелюбно спрашивает Антон и с вызовом поворачивается ко мне, намекая на свой прекрасный фингал: — Добавить пришел? — Даже вижу, — цежу, пялясь на чистый глаз, — куда. Он усмехается. Удивительная гнида. На его месте я бы ползал у Власа в ногах, вымаливая прощение. Это ему жмет, видимо, а руки заламывать и ныть, как нужна ему победа в купленной команде, нет. — Влас вас подослал? — тянет Антон, прищурившись. — Самому впадлу? И что ему надо теперь? — Антон выгибает бровь. — Чтобы я слил победу? — Сколько уверенности в том, что тебе надо что-то сливать, — проговариваю сквозь зубы, держась на каких-то ошметках спокойствия, — чтобы победить. — Послушай сюда, говна кусок, — встревает Лида с убийственной серьезностью, заставляя Антона нехотя перевести на нее взгляд, — из-за тебя и твоего молчания ваша команда бросается на Власа. Они все думают, что он их променял. Кто выиграет, кто победит, я не знаю, но никто, слышишь? Никто не будет его трогать за хуйню, которую устроил ты. Мы скажем им правду про твое купленное место. — А я, — вдруг произносит Антон, наградив ее полным презрения взглядом, — им уже сказал. Вчера. Еще до того, как мы узнали, что сыграем против Власа. — Ты брешешь, — качаю головой. Потому что иначе… да хоть одна живая душа подошла бы извиниться. Тот же Ярик. Я запоздало вспоминаю, что он свалился с температурой, но поверить не могу, что все, кроме него, засунули языки в жопу. Понимал, когда наша компания молчала на косяки Владоса. Там сила рулила. И нихера не метафорическая угроза получить в печень кулаком или чем поострее. Мы бы если его и повалили, то лишь скопом. Увы, не устраивало происходившее только меня. Но Антон? Из-за него помахать ручкой совести? — Сказал! Потому что Влас не оставил мне шансов, — повторяет Антон раздраженно, — и отец, — он показывает на свой глаз дрожащим пальцем, — вломил мне за это. За то, что его позорю. А пацаны поставили мне ультиматум, — Антон разводит руками. — Если выиграем со мной, мы остаемся в турнирной сетке, а значит, им не на что жаловаться. Проиграю… — по лицу Антона пробегает что-то вроде судороги. Не сомневаюсь, что его пиздецки пугает такая перспектива. Но в следующее же мгновение он, задрав подбородок, твердо заявляет: — Мы не проиграем. У новой команды Власа не такая сильная атака. Без вариантов. Можете так ему и передать. Антон разворачивается и уходит, ничего больше не добавив. Уверен, на ходу он прижимает к животу оттопыренный средний палец. В висках дубасит. Меня зверски тянет догнать его и… — Стой, — не просит, а требует Лида, вцепившись мне в запястье. Переступает неловким шагом, но тут же крепко выставляет вперед каблук и хватает меня обеими руками. — Не надо. Ты ему только одолжение сделаешь… тут камеры. — Я делаю глубокий вдох, уговаривая себя, что Лида права. А она бормочет задумчиво: — Не кажется мне, что он пиздит, но… — Знаю, у кого спросить, — откликаюсь хрипло. Мы с ним знакомы по волонтерской группе. Приходится потратить чуть больше времени, чтобы примерно вспомнить направление, на котором он учится, и найти расписание, а потом и его самого на четвертом этаже. Олег смотрит на нас настороженно, отвлекшись от конспектов, по которым что-то зубрит у закрытой двери в аудиторию. — Ну да. Так получилось. Кто внес больше, тот и остался. Антон сильный игрок. Они оба сильные, вот и не ужились, так бывает… — он отводит взгляд. Ага, конечно. Не они ли с Яриком осенью жаловались Власу, что лажают без него? Или удержаться в турнирной сетке и молиться, лишь бы проплаченный говнюк и на следующей неделе выжал все на площадке и протащил их дальше, перевешивает эти маленькие неудобства? Под кожей гуляют желваки. Не знаю, что хуярит по мне сильнее. Разочарование в том, что бывшая команда Власа поголовно оказалась с гнильцой, или… тянущее чувство в груди при мысли, что мне придется рассказать об этом Власу. Так себе новости к новоселью. К грядущему матчу. И хотя по лицу Олега не скажешь, что он Антона горячо поддерживает, скорее, тема ему глубоко неприятна, он все равно убежденно добавляет: — Эти бабки пошли на наш инвентарь и выездные игры. Можно, — он с легким раздражением встряхивает конспекты, — я повторю материал? Мне первым отвечать. Мы с Лидой поднимаемся на пятый, где никого нет в это время. Швыряю свой рюкзак к стенке у подоконника и от души пинаю. — Надеюсь, ты оставил ноут в общаге, — бормочет Лида, зябко обнимая себя руками. Она тоже расстроена. Поджимает накрашенные черной помадой губы и неотрывно наблюдает, как я вышагиваю туда-сюда, пытаясь угомонить горение пердака. — А что им еще делать? — задается она трезвым, взвешенным вопросом спустя пару минут потрескивающего напряжением молчания, но тон у нее такой, будто Лида бы с удовольствием пнула по моему рюкзаку. — Выкинут Антона — проиграют. Уйдут все сейчас — не сыграют вообще. — Она протяжно вздыхает. — Не разбираюсь в командных видах спорта, но… — Да понятно, что сейчас они не сделают ни-ху-я! — взрываюсь, резко останавливаясь. — Но хотя бы подойти и сказать Власу «Извини, гондон поставил нас в безвыходное положение»? Просто «Извини, чувак», а не «Вы оба сильные и не ужились, так бывает, один из вас внес бабки, но мы с ним сыграем, а если победим, то ты сам лох»! — Видимо, — предполагает Лида, беспомощно разводя руками, — при таком раскладе пострадает их эго. Они хотят играть… но без Антона этого сделать сейчас не могут. И не хотят играть с мыслью «Ганс, мы что, злодеи?» — В жопу пусть себе засунут свое эго, — рычу, еще раз добавляя по рюкзаку. — Гер, — зовет Лида умоляюще. — Что? — Я знаю. Они конченые, — соглашается она, тряхнув волосами и откинув аналитику в сторону. — Влас бы с ними так не поступил. — Не поступил бы! — подтверждаю запальчиво. — Они его не стоят, — добавляет Лида жестче. — И я тоже хочу, чтобы он стер их в порошок на матче. К сожалению или к счастью, это единственный вариант.