Тебе и не снилось

Влас

Болтаем до поздней ночи. Мы бы и дольше просидели, если бы Боре с утра не надо было на сапсан. И если бы наши с Герой головы после тяжелого понедельника, будем честны, держались над плечами ровнее, чем у двух китайских болванчиков. На пороге триста раз обмусоливаем, во сколько и где встретимся перед матчем в четверг. Боря пожимает Гере ладонь и напоследок треплет его по волосам. — Ты хороший парень, — говорит убежденно и треплет снова, но уже по плечам, — со спокойной душой тебе сына оставляю. Гера чуть патокой не растекается от его похвалы. Сердце щемит, как мало ему надо для счастья. И одновременно гордо и приятно до дурацкой широченной улыбки, что Боря проникся Герой и не стал этого скрывать до следующего раза, типа, надо к нему еще присмотреться. Сомневался ли я в папе? Ни капли. Но меня все еще догоняют отголоски адреналина из-за признания, прозвучавшего на кухне вечером. Вдвоем с Герой было не ссыкотно: само его присутствие мощный буст дало к смелости. Но волнительно — пиздец! До сих пор в голове не укладывается, что Боря сядет утром на поезд, зная, кто я… целиком, до конца. Что между нами больше нет ни одной тайны. И я могу рассказать ему абсолютно все, не умалчивая, что в этот, тот и вон тот момент рядом был Гера. — Хамон ешьте, пропадет, — напутствует Боря про испанские харчи, которые сунул в холодильник до моего прихода. — А ты за ногами следи, — обращается персонально ко мне, когда мы обнимаемся. — Не перенапрягай. — Откуда мой тренер достал твой номер? — хмыкаю Боре в плечо. — Не волнуйтесь, я проконтролирую, — вворачивает Гера. Позже, когда мы, проводив Борю, заваливаемся в кровать, я передразниваю: — «Не волнуйтесь, я проконтролирую»! — тяжеловато смеяться, потому что меня весом растянувшегося сверху Геры жмет к матрасу, но как вспомню это воплощение вселенской серьезности, не могу успокоиться. — Смейся дальше, — бубнит Гера мне в шею, и я и чувствую, и слышу его улыбку, — но я нравлюсь твоему папе. — Эй, я думал, фишка в том, чтобы нравиться мне, — поддеваю, погладив теплую мочку с шариком зажившего прокола, и Гера, цокнув, поднимает голову. Дыхание перехватывает в ожидании поцелуя, но Гера с усмешкой чуть слышно дует мне на губы: — Тебе я и так нравлюсь, — и роняет голову обратно. — Пх-х… Гера взвивается от щекотки и, скатившись с меня, падает рядом на спину, а я тут же набрасываюсь на него, быстро оказываясь верхом. — Да, — рычу и мягко кусаю теплую щеку. Трусь носом о ямку от улыбки и наконец накрываю губами ее саму, чувствуя, как Гера расслабляется в поцелуе, понимая, что его больше не будут щекотать. Я бы мог коварно напасть на беззащитные бока под задравшейся футболкой, но вместо этого глажу их и немного тискаю грудь. — М-м… — довольно мычит Гера, не открывая глаз, чуть взбрыкивая и подгибая ноги в коленях, чтобы я притерся к нему плотнее сквозь штаны. — Влас… Мы оба устали, как скотины. Но второе дыхание, открывающееся в такие моменты, всегда подсказывает, что нам есть, куда уставать дальше. У него слишком твердый, чтобы я дал Гере просто уснуть. — Если сможешь в душ… — я не заканчиваю: он моментом выворачивается из-под меня, будто не лежал секунду назад без намека, что сдвинется до самого утра. Гера возвращается ко мне с блестящими глазами, заискивающе покусывая губу, и распахивает влажное полотенце на бедрах. Ага. Я слышал его тихий сладкий скулеж под шелест воды, пока ходил на кухню за минералкой. Пиздецки заводит, когда он дрочит на меня в одинокого, устраивая себе спидран, и все равно приходит за добавкой. Молча, с вызовом, смотрю на него, приподнимаясь на локте. — Мвх-х… — тянет Гера голодно, позволяя обхватить член за основание и нежно потянуть ближе. Гера послушно забирается на кровать и ложится под меня, разводя ноги. Он недолго остается мягким. Взасос целую Геру в губы, трусь о него, влажного и расслабленного душем, голову теряя от собственного возбуждения, а он заводится по новой вместе со мной. Вздрагивает и любопытно замирает, когда я, не прерывая поцелуя, растираю смазку по игрушке прямо о его живот, чтобы чувствовал, что я делаю. — Ах-х… — он хватает воздух ртом, одной рукой обнимая меня за шею, а другой упираясь в грудь, и смотрит вниз, на вибратор, который я включаю на медленный режим, дразняще водя по внутренней стороне его бедра. Пальцы Геры поднимаются выше по шее и зарываются в мои волосы. Сглатываю, представляя, как пульсирует сейчас в его дырке от желания, и сильнее, тяжело дыша и срываясь на низкий стон, ласкаюсь о его член своим. Свободной рукой набрасываю на нас одеяло, губами ловлю Герин пульс в часто бьющейся жилке на шее… Когда мы заканчиваем, на ресницах Геры остаются слезы, и он долго подрагивает после оргазма, стиснув мою руку между бедер, и горячо шепчет в поцелуе, как любит. В башке гудит. Я весь еще там, в моменте на пике, когда Гера забился подо мной, и я, подхватив дрожь уязвимости и чистого, бесстыдного кайфа, бурно спустил на его живот. Эти впечатления преследуют меня, провожая в глубокий сон. Я в такой блаженной глухой отключке не был с дня закрытия первой сессии, оставив всю тревожность от экзов позади. Только тогда я проспал до вечера, а сейчас все-таки просыпаюсь на позывные будильника в относительно утреннее время. Свет мы с ночи так и не выключили. Оба наши телефона дурниной вразнобой орут на столе: у Геры дефолтная мелодия, а у меня Hear Me Now. Рядом со свалявшимся одеялом валяется вибратор и флакон смазки. Гера лежит лицом в подушку и туда же разочарованно стонет, поджимая голый зад. — Доброе утро… — бормочу, как завороженный уставившись на его бледные упругие булки. Проснувшись в следующий раз, понимаю, что задрых, прижавшись щекой к Гериной заднице, когда наклонился поцеловать прекрасное. — Бля, Гер, третья пара! — сообщаю в панике, подорвавшись к столу за телефоном, чтобы проверить время. Лида и Дэвид с нас не слезают с шутками-минутками весь остаток учебного дня, если вообще можно считать полноценным днем единственную пару, на которую мы успеваем, и один Герин зачет, который он умудрился закрыть автоматом. А потом дом, работа, тренер звонит напомнить про щадящую разминку… И как будто бы от разговора с Борей с плеч падает такая внушительная гора, о тяжести которой я раньше даже не подозревал, что я перестаю париться вообще о чем-либо. Волнение не берет меня за жабры ни в среду на финальной тренировке, хотя даже вечно не унывающий Юра ловит нервяк и просит еще раз напоследок отработать связку. Ни в четверг утром, когда Гера будит меня легким завтраком в постель и спрашивает про мой настрой. «Хороший? Да. Хороший». Пожалуй, только ближе к вечеру я четко и ясно вспоминаю, сколько зависит от этого матча. Когда на подходе к залу, за дверьми которого уже слышится гул постепенно стекающихся на зрительские места студентов-болельщиков и друзей и родных игроков, вижу ровного, как струнка, Догалева. — Порядок? — спрашиваю, осторожно коснувшись его плеча. Догалев вздрагивает от неожиданности. — А, это ты… Привет, — он бодро улыбается, но я чувствую, как в нем бурлит. Догалев понимает, наверное, что я мимо не пропускаю ни постукивание пальцами по бедру, ни его прострацию в целом, потому что с неловким, извиняющимся смешком проговаривает: — Каждый раз как в первый. За меня жена с сыном пришли поболеть. То есть, все по-серьезному… Как папа может не быть крутым? Его сыну шесть. Не думаю, что он настолько разбирается в правилах, чтобы заметить, если папа косякнет на площадке, но бля… я согласен с Догалевым на все сто. Это про все сразу: про эмоции, твою отдачу и твой азарт. Про гордость, причем какую-то положительную, заряжающую гордость, которую берешь от игры и несешь к себе в жизнь. Про то, что ты делишь свои успехи и поражения с людьми, которые с тобой на одной волне. Им дорого то же, что и тебе. И ты не имеешь права подводить ни себя, ни их в вашем общем спорте. Окей, теперь я снова волнуюсь, но… удивительно, это только накидывает мне уверенности. — Мы их сделаем, — обещаю Догалеву. Так говоришь всегда и делаешь все, что от тебя зависит, вне зависимости от итогового результата. Но сейчас я очень сильно хочу, чтобы мое дежурное напутствие оказалось пророческим. Я хлопаю Догалева по плечу и предлагаю: — Пойдем. Скоро начинаем. На входе в зал сперва обращаю внимание на универских, уже разминающихся у натянутой сетки. Олег как раз прыгает под мяч и отправляет в полет до дальнего правого угла. Черт. Он бьет ровно в то же место, куда лупил я вчера в конце тренировки. Десять раз подряд в одну и ту же точку. На одиннадцатом, расслабившись, я вылетел из ровной серии. Давно не видел Олега в деле и не в курсе, зависит ли меткость его подач от взрывной силы и грамма везения, как раньше, или от натасканности и нового подхода тренера к его амплуа. Но работает он красиво, ничего не скажешь. Задираю голову к балконам со зрителями, закрытым сеткой от случайных мячей. Среди студентов с растяжками в поддержку моей бывшей команды не сразу нахожу Геру. Он стоит, облокотившись об ограждение балкона, и взмахивает рукой, когда ловит мой взгляд. Теперь уже замечаю и Лиду с Дэвидом справа и Борю, говорящего по телефону, слева. Кажется, девушка с мелким пацаном, поставившим подбородок на ограждение и любопытно выглядывающим вниз, это Догалевские жена и сын. В том же углу устроились другие не-студенты, но я не скажу наверняка, близкие ли это универских или районных. Наша группа поддержки сегодня в меньшинстве, что неудивительно. Я издаю невольный смешок, когда Лида втискивается перед девушкой, которая кричит «Антон, красава-а!», и поднимает плакат с надписью «Каменский, ПОРВИ ИХ». Мне нравится шрифт и дизайн. Гера подмигивает мне, проводит пальцами по губам и, устроив руку на ограждении, отщелкивает воздушный поцелуй. Делаю растерянное лицо, прижав ладонь ко рту, будто не ожидал, что попадет прямо в цель, и Гера ржет и что-то говорит Боре, убирающему телефон, на ухо. Пока с Догалевым идем в раздевалку, универские ни на секунду не прерывают разминку под окриками тренера, но я чувствую спиной провожающие взгляды. И только я успеваю натянуть форму под «У! У! У!» заряженного Юры, бьющего кулаками себе в грудь и скачущего вдоль скамей, как в раздевалку влетает Ярик. — Влас! — зовет он, через силу повышая голос, чтобы докричаться сквозь гвалт и насмешливые просьбы Речетова не натягивать ему трусы до подбородка. Юра отстает от Речетова и запрыгивает со спины на Догалева, получая порцию отборного мата, и гогочет. А Ярик, красный, как рак, которого только что вынули из кипятка, под вопросительными взглядами всех, кто не задействован в Юриной возне, просит меня: — Можно на пару слов?.. — Окей. Знаю, что тренер вставит пропистонов, если не выйду со всеми на площадку через минуту-другую. Универские пришли заранее и успели разогреться, а нам пока из разминки достались только шлепки на удачу по задницам от Юры. Но и проигнорировать разболтанного и чем-то обеспокоенного Ярика я не могу. Многовато в голове дурацких подозрений. Мы выходим в коридор, ведущий к залу. Двери туда распахнуты, и до нас доносится эхо универских кричалок и короткие свистки. Ярик, подогнув ногу и подошвой кроссовки уперевшись в стенку, вдруг бормочет, подтверждая мои худшие опасения: — Не хочу играть за Антона… после всего. Я так и знал. Чувствовал, что не только в отравлении и температуре было дело. Он просто оказался слишком принципиальным и честным для них. Кто бы мог подумать, а? Но несмотря на то, что они все его не стоят, а может, и я не стою, Ярик принимает решение сгоряча и… да, опять не видит из-за эмоций всей картины целиком. — Нет, Яр, — я решительно качаю головой. — Да! — он вскидывает на меня обожженный взгляд и хмурит светлые брови. — Он же как полное говно поступил, и… — И только он, — напоминаю жестко. — Он. Не команда. Не Олег. Они тоже в безвыходном положении. Ярик морщит нос, мотает головой, но не спешит возражать, и я цепляюсь за то, что упоминание Олега притормозило его горение. — Ты же не такой, — напоминаю с нажимом про наш прошлый разговор, складывая руки на груди. — Ты не подведешь команду. Тем более… — я смотрю на светлый дверной проем, ведущий в зал, и видный отсюда край сетки, — прямо перед матчем. — Не знаю, — ворчит Ярик, — я пиздец как зол. На них всех. Все языки засунули в жопу. Мы такими не были до этой хуйни с бабками… Мне кажется, что были. Просто до «хуйни с бабками» не подворачивалось ситуаций, которые устроили бы нам проверку на вшивость. — Окей, ты зол на них, — вздыхаю, делая пару шагов и прислоняясь к стенке рядом с Яриком плечом к плечу, — и я тебя понимаю, как никто другой. Ты знаешь… — Знаю, — эхом откликается Ярик, на секунду-другую поднимая глаза. — Прости. Еще раз. — Да прощаю, Яр, — успокаиваю его с тихим смешком. — Если на площадку выйдешь. — Зачем? — спрашивает он реально непонимающе. — Чтобы дать мне и моим ребятам честную игру, — отвечаю просто, пожав плечами. — Мы это заслужили. Честную борьбу. Честную победу или честное поражение. Мы тренировались не затем, чтобы получить шоколадную медальку вместо настоящей. — Я пихаю Ярика плечом и говорю: — Без тебя твои не вывезут. Сто процентов. Хочу, чтобы ты сыграл. Этого достаточно? Сможешь? Ярик слабо улыбается. — Я… — он запинается на секунду и бубнит, признаваясь: — об этом не подумал. Я вообще тут понял, — делится он как на духу, — что часто… не думаю. — Да? — я стараюсь, чтобы удивление было не наигранным, но Ярик пихает меня и рычит: — Иди в жопу! — Извини, — смеюсь от облегчения больше, чувствуя, что Ярик проникся моей просьбой сыграть на равных. Пусть даже это будет в последний раз такими составами. Он ведь тоже не хуи пинал на площадке и тренировался не зря. — Извиню, — бросает Ярик, отлипая от стенки. Салютует мне рукой и окончательно успокаивает заверением: — если выложишься по полной… Я выложусь. Ради тебя, ок? Киваю и салютую ему тоже. Мои ребята как раз выходят из раздевалки. Мы разминаемся под гвалт зрителей, которым по большому счету насрать на местную районную команду. Догалев сосредотачивается, не отвлекаясь ни на что, кроме требований тренера, раздающего между делом последние указания. И я, глядя на него, тоже пытаюсь лишний раз не задирать голову и не проверять, как там мои. Достаточно знать, что они наверху, ждут от меня достойной игры. — Встанешь на подачу, как договорились, — говорит тренер мне на ухо, встряхнув за плечи. — Ты сможешь. Давай. Сходу. Сразу. — Да, — говорю, припрыгивая на носках. Нихуевая ответственность потенциально после жеребьевки ударить первым давит на меня, но я старательно отгоняю от себя десяток возможных сценариев развития событий. Какими бы подготовленными ни были обе стороны, на площадке в любой момент все может пойти не так, как ты загадал. Я могу застрять в первой зоне, а могу быстро продвинуться к сетке. Оказаться в выгодной позиции и не очень. Но я верю решениям тренера. Гул на балконах нарастает. Разминка заканчивается, и универские, без приглашения заняв правую сторону площадки, машут зрителям и наперебой отправляют туда то подмигивания, то воздушные поцелуи и кивки. Только Ярик, коротко помахав кому-то сверху, больше ни на что, кроме сетки, не смотрит. Я не ищу взглядом Антона целенаправленно. И походу, он тоже, потому что наши взгляды как-то совершенно случайно пересекаются на диагонали, когда он, поскалив зубы группе поддержки, опускает голову. Он тоже стоит в первой зоне. Антон или я — кто-то из нас двоих подаст первым. Капитаны, наш Речетов и Олег из универских, сходятся для жеребьевки. — Район! — объявляет спустя несколько секунд судья, махнув рукой. Нет варианта, что Речетов махнется сторонами площадки. Уже обсуждали. Мы выбираем подачу. Я получаю мяч, ровно и длинно выдыхаю перед новым глотком воздуха. Все звуки, а их было много, поднявшихся шумной волной, будто меркнут на периферии слуха перед парой ударов, которые я отбиваю мячом об пол. Кажется, что-то вроде «Давай!» кричит Лида. Но больше не существует на время матча ничего, кроме мяча, команды и игры. Замах, бросок. Шаг вперед и легкий, так что я едва успеваю почувствовать толчок, прыжок под мяч. Я бью четко туда же, куда и на тренировках. В угол, где сейчас стоит Антон. Потому что это — моя короночка, и я знаю, что Антон принимает хуже, чем атакует. Все происходит слишком, молниеносно, быстро. На пути мяча вдруг вырастает Олег и принимает на руки всю дурь моего удара. Хлопок такой громкий, что от него слегка звенит в ушах. Действие замедляется на длинном высоком полете мяча. А потом он начинает падать, и кадры снова летят перед глазами на скорости, лишь набирая темп. — Юра! — кричит Догалев. Скрипят подошвы кроссовок об пол. Трибуны взрываются одобрительным гулом, когда Ярик смягчает грубый угол и пасует мяч назад. На Антона, который бросается под него рысью и мощно прыгает. — Блок! Мяч отскакивает от блока у сетки, будто пролетает сквозь невидимую преграду, почти не меняя своей траектории. Меньше секунды. Под очередной удар сердца мяч встречается с площадкой между Речетовым и Догалевым, не успевшими среагировать после блока. Звучит свисток. Антон победоносно улыбается мне сквозь сетку, отходя назад, вглубь своей зоны. Блядь. «Давай. Сходу. Сразу», — сказал тренер, и мы не продержались дольше одной атаки. Но на площадке все зачастую идет не так, как ты запланируешь. Так что, Лучинский, ты только сильнее меня раззадорил. Я отыграю нам это очко. — Собрались! — орет Речетов. Мы отыграем.