Глава 1 Первая подача.
2 марта 2026 г., 22:52
Примечания:
Кхм, сюрприз сюрприз, автор что то распалился)
Надеюсь та работа Вам понравится и вы оцените ее по достоинству.
Буду с нетерпением ждать от Вас отзывов )
Глава первая: Первая подача.
«В идеальном порядке всегда таится предчувствие катастрофы, а в полном хаосе — шанс на спасение».
Апрель в этом году взял Москву не штурмом, а терпеливой осадой — день за днём вытесняя зиму из промёрзших щелей, счищая серый наст с бульваров, заставляя сосульки петь свою последнюю, торопливую песню капели. Утро дышало той особенной прозрачностью, какая бывает только на стыке сезонов, когда воздух уже пахнет талой землёй, но ещё хранит ледяную нотку марта. Солнце поднималось над Москвой-рекой хозяйски, но бережно, будто проверяя — не рано ли? — и, убедившись, что небо чисто, щедро разливало свет по набережной. Его лучи, ещё не жаркие, но уже по-весеннему настойчивые, скользили по воде, дробились на тысячи зайчиков и наконец упирались в панорамные окна ресторана «Claude Monet». Стёкла загорались так ярко, словно кто-то невидимый натирал их до зеркального блеска всю ночь. И глядя на эту игру света, на эту безупречную, чуть театральную красоту московской набережной, можно было на мгновение обмануться. Можно было забыть, что за спиной остался Крымский мост с его вечными пробками, и представить себя где-нибудь в Лионе, на берегах Соны, где апрель тоже пахнет круассанами и молодой зеленью. Но московский апрель, в отличие от своего французского брата, был порывист и непредсказуем. Он не обещал беззаботности. Он требовал движения — вперёд, быстрее, выше. И эта упрямая энергия чувствовалась во всём: в стремительном течении реки, в бойком пересвисте птиц, в том, как решительно прохожие подставляли лица солнцу, сбрасывая на ходу тяжёлые пальто. Если Париж весной кажется нарисованной акварелью — нежной, слегка размытой, предназначенной для созерцания, — то Москва была графикой, чёткой, контрастной, заточенной под действие. И именно эта графика начиналась прямо за порогом «Claude Monet». По набережной, вдоль реки, к этому порогу как раз приближалась девушка. Ветер с Москвы-реки скользил по воде, поднимался к набережной и налетал на неё порывами, играя с полами длинного плаща мягкого серо-голубого оттенка, напоминающего выцветшее от времени небо Парижа. Плащ распахивался, открывая взгляду строгие линии того, что было под ним. А под ним скрывался образ — продуманный до мелочей, словно сошедший со страницы модного журнала, но при этом абсолютно живой. Узкие брюки глубокого графитового оттенка идеально облегали стройные ноги, переходя в белоснежные кеды. Выше — лёгкий пиджак бледного, почти призрачного голубого цвета, из-под которого выглядывала классическая шёлковая блузка в тон. Ткань плаща, лёгкая, но плотная, струилась при каждом шаге, а широкий пояс был небрежно, но элегантно завязан на один узел — так, чтобы подчеркнуть талию, но не сковывать движение. Этот пастельный ансамбль играл контрастами: мягкость тканей и чёткость линий, нежность оттенков и собранность силуэта. И всё это выгодно оттеняло её необычную внешность, делая образ одновременно уязвимым и неприступным. Девушка зябко повела плечами — солнце уже пригревало, но ветер с реки всё ещё цепко держался за зиму, — и поправила на плече ремешок небольшой кожаной сумки. Тёмно-синяя, под цвет глаз, с аккуратной пряжкой. Внутри, в отделении на молнии, лежала папка с документами, без которых не берут на работу даже в самое лучшее место: паспорт, трудовая книжка, медицинская карта. Через плечо висела небольшая кожаная сумка — тёмно-синяя, под цвет глаз, с аккуратной пряжкой. Внутри, в отделении на молнии, лежала папка с документами, без которых не берут на работу даже в самое лучшее место: паспорт, трудовая книжка, медицинская карта. Она подняла руку, чтобы поправить волосы, и плащ скользнул, открывая запястье с тонкой татуировкой. Тяжёлые, шелковистые пряди длиной до лопаток переливались на солнце сложным градиентом: у корней — иссиня-чёрные, почти вороново крыло, а к кончикам выцветающие до холодного, тронутого инеем пепла. Она намеренно оставила их распущенными — пусть ветер играет, пусть путает, это добавляло образу той естественной небрежности, которая так идёт молодым парижанкам. Но привычка брала своё: одна прядь то и дело заправлялась за левое ухо, обнажая пирсинг. Её уши были отдельной историей — хрупкой и дерзкой одновременно. В мочках поблёскивали аккуратные гвоздики с тёмно-синими камнями, которые в этот утренний час казались почти чёрными, вторя цвету глаз. На левом ухе, чуть выше, замерла крошечная серебряная молния — знак готовности к любым переменам. Правое же ухо украшали сразу три прокола: знакомый символ Даров Смерти, напоминание о том, что даже в самой строгой системе есть место магии, а рядом — миниатюрная серебряная планета Сатурн с тонким кольцом, символ холодного порядка, дисциплины и времени, которое не остановить. Наконец она остановилась у входа. На секунду прикрыла глаза, ослеплённая солнечным зайчиком, выскочившим из стеклянных дверей. Вдохнула полной грудью — и в этом вдохе смешалось всё: свежесть проснувшейся реки, терпкий след дорогого парфюма от пробежавшей мимо женщины, едва уловимая горечь первой зелени. Воздух апреля пах обещанием. И сегодняшний день должен был стать тем самым днём, с которого всё начнётся заново. Ветер рванул сильнее, и плащ взметнулся, на мгновение открывая татуировку на затылке — тонкие линии созвездия Близнецов, переходящие в силуэты двух котят. Но девушка уже толкнула тяжёлую стеклянную дверь ресторана, и весенний ветер остался снаружи, а она шагнула в мир, где всё только начиналось.***
Внутри ресторана царила та особенная предобеденная тишина, которая бывает только в дорогих заведениях за час до открытия: официанты уже бесшумно скользили между столиками — поправляли салфетки, проверяли приборы, переглядывались, оценивая готовность зала. У входа застыла хостес в идеально выглаженной рубашке, равнодушно-приветливым взглядом сканируя улицу сквозь стеклянные двери. За барной стойкой, в дальнем конце зала, лениво поблескивал бокалами молодой бармен — он двигался медленно, но профессионально, точно зная, что через час этот ленивый ритм сменится бешеной скоростью коктейлей и заказов. Из глубины кухни доносился приглушенный грохот посуды и чьи-то недовольные возгласы — там, видимо, жизнь кипела по-настоящему, не дожидаясь официального открытия. Девушка шагнула внутрь и невольно залюбовалась интерьером. Ресторан был выдержан в теплых, почти домашних тонах: повсюду, словно драгоценные капли, горели неяркие светильники, заливавшие пространство мягким золотистым светом. Основная зона утопала в мебели цвета красного вина — глубокого, насыщенного, чуть бархатистого. А в зоне диванов, напротив, царила белоснежная чистота: светлая кожа, хромированные ножки, строгие линии. Паркет под ногами, как и деревянные панели на стенах, отливал благородным медовым оттенком, создавая ощущение уюта и солидности одновременно. Но любоваться было некогда. Девушка перевела взгляд на барную стойку — там, опершись локтем о полированную поверхность, уже стояла высокая рыжеволосая женщина в строгом платье цвета спелой вишни. Виктория Сергеевна что-то сосредоточенно изучала в планшете. Её лоб прорезала едва заметная морщинка — верный признак того, что день у арт-директора начался с решения проблем, а утренняя тишина — лишь иллюзия покоя перед бурей. Девушка сделала вдох, поправила на плече ремешок сумки и направилась к стойке. Каблуки её кед — единственная уступка комфорту в этом идеально выглаженном образе — ступали по паркету почти бесшумно. Она остановилась в паре метров, не решаясь прервать концентрацию Виктории Сергеевны, но та, будто почувствовав присутствие, подняла голову. Взгляд серо-голубых глаз скользнул по лицу девушки — цепко, профессионально, оценивающе. На долю секунды задержался на градиенте волос — иссиня-черных у корней, пепельных на кончиках, — но тут же вернулся к глазам. — Здравствуйте, — голос девушки прозвучал тише, чем ей хотелось бы. Она откашлялась и добавила уже увереннее: — Я на собеседование. Настасья Волкова. Виктория Сергеевна отложила планшет на стойку жестом, не терпящим возражений. Её губы тронула едва заметная усмешка — не столько приветственная, сколько констатирующая факт: кандидат явилась, и даже минута в минуту. — Вы вовремя, Настасья. Это уже неплохое начало, — голос Вики прозвучал сухо и деловито, будто она ставила галочку в воображаемом списке. Она указала тонкой ладонью на столик у окна. — Присаживайтесь. Документы у вас с собой? Настасья молча кивнула и прошла вслед за ней. Она двигалась мягко, почти бесшумно — в этом было что-то кошачье, что на фоне привычного грохота ресторанной жизни казалось почти неестественным. Сев напротив арт-директора, она аккуратно извлекла из сумки папку и положила её на скатерть идеально выровняв по краю стола. — Здесь всё: гражданство, медицинская книжка и рекомендации с прошлых мест, — Настасья сложила руки на коленях, сохраняя безупречную осанку. Только кончики ушей предательски порозовели — единственная деталь, выдававшая волнение за внешним спокойствием. Виктория Сергеевна открыла папку, бегло просматривая бумаги. Тишина за столом нарушалась лишь мерным шелестом страниц да приглушенным звоном посуды из кухни. Где-то за спиной официант уронил вилку, выругался шепотом и зашаркал в подсобку за новой. — «Отель Риц», Москва. Стажировка в Лионе, — Вика подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на любопытство, быстро спрятанное за профессиональной маской. — Впечатляюще для вашего возраста. С таким резюме обычно претендуют на место старшего официанта или менеджера. Почему «Claude Monet» и почему обычный зал? Настасья выдержала паузу ровно на секунду дольше положенного. — Мне не нужно попроще, — ответила она, и в её интонации проскользнула прямолинейность. — Я предпочитаю работать там, где планка завышена. А должность... я привыкла доказывать свою состоятельность делом, а не строчкой в резюме. Вика едва заметно приподняла бровь. Самоуверенность кандидатов обычно её раздражала, но в этой девушке не было бахвальства — лишь спокойная констатация фактов. И ещё что-то неуловимое — то ли манера держать спину, то ли этот легкий акцент в русской речи, появлявшийся на некоторых словах. — У нас сложный коллектив, Настасья Викторовна, — Вика закрыла папку, но не отодвинула, будто проверяя, заметит ли собеседница этот жест. — Шеф-повар — человек настроения, официанты — мастера интриг, а гости порой требуют невозможного. Вы готовы к тому, что ваш... — она скользнула взглядом по безупречно сидящему пиджаку, — ...пастельный образ здесь проверят на прочность в первый же час? — Для работы у меня есть форма, — Тася чуть склонила голову, и синий камень в её ухе поймал солнечный блик из окна. — А что касается прочности... французская школа учит держать лицо, а немецкие корни — держать дисциплину. Я справлюсь. Виктория Сергеевна на мгновение задержала взгляд на её ухе — там, где над мочкой поблескивала крошечная серебряная молния. Потом перевела глаза на веснушки, рассыпанные по скулам, — они чуть потемнели, пока девушка говорила о дисциплине. — Французская школа, говорите? — Вика неожиданно перешла на французский, чеканя каждое слово с идеальным парижским прононсом. — Alors, parlez-moi de votre stage à Lyon. Qu'est-ce que vous y avez appris? Настасья не дрогнула. Только в глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — или облегчение? — и она ответила на том же языке, чуть мягче, с едва уловимым лионским акцентом: — La rigueur, madame. Et l'art de transformer le chaos en service impeccable. Вика слушала, не перебивая, и где-то внутри неё медленно таяло последнее сопротивление. Французский у девушки был не выученный по учебникам — живой, дышащий, с теми самыми интонациями, которые не подделать без погружения в среду. — Достаточно, — вернулась она к русскому так же внезапно, как перешла на французский. Закрыла тему. — Хорошо. Проверим вашу теорию на практике. Переодевайтесь, распоряжение я дам. Сегодня у нас полная посадка с двух, так что в курс дела будете входить на бегу. Настасья поднялась со стула, поправив край блузки. — Я могу приступить прямо сейчас? — Именно этого я от вас и жду, — отрезала Вика, уже потянувшись к планшету. — Идите. Раздевалка в конце коридора, спросите Костю — он покажет. И ещё, Настасья... Настасья обернулась уже на полпути к служебному входу. — Если задержитесь дольше пяти минут — опоздаете на планерку. А я этого не люблю. В голосе Виктории Сергеевны не было угрозы — просто констатация факта. Настасья коротко кивнула и скрылась в коридоре, оставив после себя лишь легкий аромат цветочных духов, смешанный с запахом кофе из бара.***
Служебный коридор встретил Настасью привычным для ресторанных закоулков коктейлем запахов: хлорка настойчиво спорила с ароматом жареного лука, а где-то поверх них плыла горьковатая нотка свежесваренного кофе. После светлого, почти стерильного зала здесь казалось душновато и тесно — узкий проход, заставленный коробками с минералкой, неприметные двери без табличек. Настасья придержала сумку, огибая штабель ящиков, и прислушалась. Голоса доносились из-за приоткрытой двери в конце коридора — один мужской, лениво-добродушный, и второй, женский, чуть взвинченный. — ...я тебе говорю, Кость, если Вика узнает про вчерашнее, мне конец. Она же как рентген, всё видит, — тараторил женский голос. — А что вчера было? — лениво отозвался мужской. — Ты про того хахаля с шампанским? Так он сам напросился, ты тут при чём? — При том, что я ему свой телефон дала! А он сегодня утром звонит и требует столик на вечер! Самый лучший! — голос стал почти паническим. — А у нас бронь на неделю вперёд! — Ну, Настя, ты даёшь. — В голосе мужчины послышалась усмешка. — Ладно, не дёргайся. Вика пока не в курсе. А если что — скажешь, что это я ему намекнул про столик. Авось пронесёт. Настасья кашлянула, обозначая своё присутствие, и толкнула дверь пошире. За ней оказалась небольшая предбанная зона перед раздевалками — пара шкафчиков, зеркало во всю стену, длинная скамья и двое сотрудников в форме. Костю она узнала сразу — тот самый бармен, который полчаса назад лениво протирал бокалы в зале. Сейчас он сидел на подоконнике, болтая ногой в идеально начищенном ботинке, и методично жевал яблоко. Рядом с ним, привалившись плечом к стене, стояла девушка с настороженными глазами и слегка растрёпанными после беготни волосами — видимо, та самая Настя. — О! — Костя спрыгнул с подоконника, расплываясь в приветливой улыбке. Откусив от яблока ещё кусок, он проговорил с набитым ртом: — Новенькая? А я смотрю, Вика кого-то искала взглядом. Я Костя. Не парься, главное правило: не попадайся под горячую руку Шефу и под холодную — Вике. А остальное как-нибудь переживём. Настя окинула Тасю быстрым оценивающим взглядом — от пепельных кончиков волос до безупречно чистых кед — и как-то вся подобралась, будто почуяла конкурентку. — Настя, — коротко представилась она, не протягивая руки. — Ты в зал или на банкеты? — В зал, — спокойно ответила Тася, не реагируя на холодок в голосе. — Мне сказали, Костя покажет раздевалку и введёт в курс. — А, ну да, — Костя доел яблоко и ловко отправил огрызок в урну с расстояния в три метра. Он кивнул на ряд шкафчиков: — Седьмой свободен. Ключ в замке, не потеряй. У нас тут творческие личности работают, могут и чужую форму примерить по ошибке. Особенно если ночью после смены. Настасья подошла к шкафчику, повесила сумку на крючок и оглянулась. — А где можно переодеться? — спросила она, окидывая взглядом предбанник. Костя махнул рукой в сторону неприметной двери в противоположной стене: — Там душевая, она же комната для переодевания. Чисто, светло, зеркало есть. Можешь пользоваться, пока мы тут караулим. Настя фыркнула, но ничего не сказала, только отвернулась к зеркалу, поправляя причёску. Тася кивнула, взяла из сумки аккуратно сложенную форму и скрылась за дверью. Минуты через три дверь открылась, и она вышла обратно. И тут даже Костя, видавший виды бармен, на мгновение замер с открытым ртом, забыв, что собирался сказать. Тася была в рабочей форме «Claude Monet», и сидела она на ней так, будто её шили лично под неё — хотя на самом деле это была стандартная униформа. Сложный оттенок тауп — приглушённый серо-коричневый, почти хаки, но мягче — удивительно шёл к её внешности. Блуза свободного кроя открывала ключицу и левое плечо, обнажая край татуировки, которую она так старательно прятала под гражданской одеждой. Рукава длиной три четверти, слегка присборенные, позволяли не задирать их при работе и выглядели элегантно даже после многочасовой беготни. На талии — широкий чёрный пояс-кушак, плотный, контрастный, подчёркивающий фигуру и придающий силуэту завершённость. Поверх брюк — короткий передник оливкового оттенка, с крупными накладными карманами по бокам, куда легко помещался и блокнот, и ручка, и даже небольшой терминал. Узкие чёрные брюки сидели идеально, не сковывая движений. На левой стороне груди поблёскивал золотистый бейдж — пока без имени, чистый. — Ничего себе, — выдохнул Костя, присвистнув. — Тебе бы не столы носить, а в журнале сниматься. Где такую форму выдают? Мне всегда казалось, она на нас как на пугалах сидит, а на тебе — как вторая кожа. — Просто удачный крой, — спокойно ответила Тася, подходя к шкафчику. Она аккуратно повесила на плечики свой пастельный пиджак, расправила блузку, уложила в сумку кеды и переобулась в удобные рабочие туфли на низком каблуке, которые достала с полки. Настя, наблюдавшая за этим ритуалом со скамьи, не удержалась: — Слушай, а ты где так навострилась? Всё по полочкам, всё с иголочки. Прям как в армии. Настасья обернулась, и на её лице мелькнула тень улыбки. — В «Рице», — ответила она, закрывая шкафчик. — И на стажировке в Лионе. Там быстро приучают к порядку. Иначе — до свидания. Костя присвистнул ещё раз, уже уважительнее: — «Риц», Лион… И как тебя с таким багажом к нам занесло? Вика, поди, уже глаз положила? Она таких любит — вышколенных. Настасья поправила бейдж, проверяя, ровно ли висит. — Я сама пришла, — её голос прозвучал ровно, без хвастовства. — Мне здесь интересно. А Виктория Сергеевна… — она на мгновение запнулась, вспомнив пронзительный взгляд серо-голубых глаз, — …она ещё не определилась, положила ли глаз. Настя хмыкнула, но уже без прежней настороженности. Кажется, открытость и спокойствие новенькой начинали её обезоруживать. — Ну-ну. Ты главное на планерку не опоздай. Вика опозданий не прощает. Сама минута в минуту приходит и от нас того же ждёт. Я вчера на три минуты задержалась — до сих пор аукается. — А ты вообще вчера не только на планерку опоздала, — встрял Костя. — Ты ещё и заказ на восьмой столик прозевала. Я слышал, как повара ругались. — Ой, да ну тебя! — отмахнулась Наят, но в голосе проскользнула виноватая нотка. — Там этот гость сам виноват, всё время меня отвлекал… Настасья слушала вполуха, доставая из кармана фартука маленький блокнот и ручку — положила их туда ещё до выхода из душевой. Она подошла к зеркалу, чтобы окончательно привести себя в порядок, и ловко собрала волосы в тугой пучок. На затылке, когда она убирала последние пряди, мелькнул тонкий рисунок — созвездие Близнецов, плавно переходящее в два крошечных силуэта котят. Костя, мельком глянув в зеркало, заметил татуировку и уважительно хмыкнул, но комментировать не стал — только переглянулся с Настя, которая тоже это увидела и чуть приподняла бровь. — Ладно, девчонки, — Костя хлопнул в ладоши, разрушая повисшую паузу. — Через десять минут планерка. Волкова, ты как, готова? Настасья обернулась от зеркала. В этом освещении, в форме, с собранными волосами и идеальной осанкой она выглядела так, будто проработала здесь не первый день. Только веснушки на скулах — чуть ярче обычного, выдавали лёгкое волнение. — Готова. Настя поднялась со скамьи, бросив на Тасю ещё один быстрый взгляд — на этот раз почти дружелюбный. — Ну, пойдём. Покажу тебе, где стоять и куда бежать. Если повезёт, до первого косяка даже не заметят, что ты новенькая. — А если не повезёт? — спросила Тася, выходя следом в коридор. Костя, закрывавший дверь раздевалки, усмехнулся: — Тогда Вика заметит. А это, милая моя, такое себе приключение. Но ты не бойся — она строгая, но справедливая. Главное — не ври и работай. Она это ценит.***
Ровно через десять минут зал «Claude Monet» преобразился. Столики, ещё недавно пустовавшие в предутренней тишине, теперь служили амфитеатром для сбора труппы. Официанты рассредоточились кто где — одни присели на краешки диванов в белой зоне, другие остались стоять, опершись на спинки стульев. Костя занял своё привычное место за барной стойкой, лениво протирая и без того идеально чистый бокал. Наят примостилась рядом с двумя другими девушками, о чём-то перешёптываясь и поглядывая в сторону новенькой. Настасья стояла чуть поодаль, у колонны, стараясь не привлекать лишнего внимания, но это плохо удавалось. Форма сидела на ней безупречно, осанка выдавала выучку, а спокойный взгляд тёмно-синих глаз скользил по залу, фиксируя детали: кто с кем держится, кто на кого смотрит, кто явно не выспался. Веснушки на скулах чуть поблёскивали в мягком свете утренних светильников. Из кухни потянулись повара — впереди, тяжело ступая, шествовал Виктор Петрович Баринов, на ходу дожёвывая бутерброд и что-то недовольно бормоча про «этих официантов, которые вечно путают заказы». За ним, стараясь держаться чуть поодаль, семенили повара — лица сосредоточенные, но в глазах привычное выражение обречённости перед очередной сменой. Ровно в тот момент, когда секундная стрелка коснулась двенадцати, из служебного коридора вышла Виктория Сергеевна. Она двигалась так, будто зал принадлежал ей по праву рождения — уверенно, бесшумно, с идеально прямой спиной. Вишнёвое платье, собранные рыжие волосы, планшет в руке. Взгляд, обводящий присутствующих, был подобен сканеру — отметил опоздавших, заметил расслабленных, зафиксировал новенькую у колонны. — Доброе утро, — голос Вики прозвучал сухо и деловито, перекрывая гул. — Рада видеть, что все живы и почти все трезвы. По залу прокатились сдержанные смешки. Баринов фыркнул, но промолчал, заняв позицию у стойки с видом монарха, снизошедшего до народа. Вика сделала пару шагов в центр, разворачиваясь так, чтобы видеть всех. — Пара объявлений перед началом. Первое: сегодня у нас полная посадка с двух часов дня. На брони — юбилей на двенадцать персон в вип-комнате и встреча выпускников в основной зоне. Будьте готовы к тому, что гости могут быть шумными, особенно вторые. Работаем быстро, чётко, без лишних эмоций. Конфликты решаем на месте, не доводя до меня и уж тем более до Шефа. Она выдержала паузу, давая информацию усвоиться. — Второе: на кухне новые позиции в меню. Шеф, — Вика кивнула в сторону Баринова, — проведёт краткий инструктаж после планерки для тех, кто работает в зале. Я жду, что к обеду все будут знать состав и особенности подачи. Сеня, убери счастливое лицо, это касается и поваров тоже. Сеня, пойманный на попытке сделать страдальческое выражение, виновато кивнул. — И третье, — Вика сделала паузу, и взгляд её упал на Тасю, стоящую у колонны. — У нас пополнение. Она поманила девушку рукой — короткий, властный жест, не терпящий промедления. Настасья отделилась от колонны и подошла, остановившись в паре метров от Виктории Сергеевны. Взгляды всего зала скрестились на ней — кто-то с любопытством, кто-то с настороженностью, кто-то с откровенной оценивающей насмешкой. — Настасья Волкова, — представила Вика, и в её голосе проскользнула та самая официальная сухость, с которой она обычно говорила о новых сотрудниках. — Новая официантка в основной зал. Прошу любить и жаловать, но без фанатизма. Волкова, — она повернулась к Тасе, — это коллектив. Повара, официанты, бар. Костю ты уже знаешь. Настю тоже. Остальные представятся сами, если сочтут нужным. Настасья сделала полшага вперёд, чуть склонив голову. Её голос прозвучал ровно и спокойно, без тени волнения, хотя кончики ушей предательски порозовели. — Здравствуйте. Надеюсь на плодотворную работу. — О, а девчонка с гонором, — раздалось из группы поваров. Сеня, кажется. — В «Рице» небось служила? — Было дело, — коротко ответила Тася, и в уголках её губ мелькнула тень усмешки. По залу прокатился недоверчивый шепоток. Кто-то из официанток скептически хмыкнул, парни переглянулись с выражением «ну-ну, заливает». Высокий худощавый официант в дальнем углу театрально закатил глаза и что-то шепнул соседу, и тот едва слышно фыркнул. — «Риц», Лион, — донеслось из группы у диванов. — С такими-то регалиями — и к нам? Не врет ли? Настя, стоявшая с девушками, чуть приподняла бровь, но через мгновение её лицо смягчилось. Она коротко кивнула Тасе. Вика подняла руку, восстанавливая тишину. — Вопросы к новенькой потом, в курилке. Сейчас работаем. Все официанты остаются на инструктаж по новым позициям. Шеф, — она повернулась к Баринову, — слово за вами. Им это знать обязательно, а Волковой — тем более, ей ещё меню учить с нуля. Баринов, оторвавшись от стойки, вышел вперёд, окинув Тасю тяжёлым взглядом из-под нависших бровей. — Волкова, значит, — протянул он, будто пробуя фамилию на вкус. — Новая официантка. Смотри, работай чисто. А то смотреть тошно, как некоторые по три минуты соображают, прежде чем заказ принять, — он красноречиво покосился в сторону зала, где маячили фигуры официантов, но конкретно ни на кого не указывая. — Постараюсь оправдать ожидания, Виктор Петрович, — Тася выдержала его взгляд без тени подобострастия, с достоинством. Баринов хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ладно, поживём — увидим. А теперь — к делу. Он шагнул ближе к официантам, жестом подзывая всех собраться. Те, кто уже начал было расходиться, вернулись обратно. Костя отложил бокал и подошёл ближе, Настя с девушками придвинулись, даже повара, которым, в общем-то, новые позиции и так предстояло готовить, остались стоять у входа в кухню — на всякий случай, мало ли что шеф учудит. Настасья оказалась в первом ряду, с блокнотом наготове. Баринов окинул взглядом собравшихся и начал: — Значит, так. Вводятся три новых позиции... Дальше последовал подробный разбор: состав, способ подачи, особенности соусов, с чем сочетается, а с чем категорически нет. Настасья записывала быстро, почти стенографически, успевая фиксировать каждое слово. Рядом стоящая девушка — кажется, её звали Лена — покосилась на блокнот и уважительно шепнула: — Ни фига себе скорость. Ты что, стенографистка? — Привычка, — так же тихо ответила Тася, не отрываясь от записей. — В «Рице» быстро говорили, надо было успевать. Лена понимающе кивнула и отвернулась к Шефу. Минут через двадцать инструктаж закончился. Баринов, удовлетворённый тем, что его слушали (почти) внимательно, махнул рукой и удалился на кухню. Официанты начали расходиться по своим секторам, обсуждая услышанное и делясь впечатлениями о новенькой. Настасья сложила блокнот, убрала ручку в карман фартука и уже собралась последовать за остальными, когда услышала за спиной: — Волкова, задержитесь. Она обернулась. Виктория Сергеевна стояла у барной стойки, держа в руках планшет и пару распечатанных листов. — Подойдите. Настасья приблизилась. Теперь, когда зал почти опустел и вокруг не было десятков любопытных глаз, атмосфера стала чуть более камерной, но от этого ничуть не менее напряжённой. — Держите, — Вика протянула ей листы. — Здесь схема зала с нумерацией столиков по секторам. Ваш сектор — четвёртый, левая сторона у окон. Сегодня работаете в паре с Настей, она покажет, что к чему. Вопросы? Тася пробежала глазами по схеме, запоминая расположение. — Нет, Виктория Сергеевна. Всё понятно. — Хорошо. Через полчаса первые гости. У вас есть время освоиться, проверить приборы, салфетки, меню на столах. Настя в курсе, она поможет. — Вика на секунду задержала взгляд на блокноте в руках Таси. — Быстро пишете. Это плюс. — Спасибо. Короткое «спасибо» — и никакого подобострастия. Вика отметила это про себя, но вслух ничего не сказала. — Идите. Работайте. Тася кивнула и направилась в свой сектор — к окнам, где утреннее солнце уже золотило скатерти и расставляло блики на приборах. Настя, стоявшая у дальнего столика, махнула ей рукой — подзывала, готовая взять шефство. Вика проводила новенькую взглядом. Всего на секунду задержалась на пепельных кончиках волос, собранных в тугой пучок, на безупречной осанке, на том, как уверенно девушка держала блокнот. Потом тряхнула головой и решительно направилась к себе в кабинет. День только начинался. Ещё один рабочий день в ресторане «Claude Monet». По крайней мере, она на это надеялась
