golden reservoir

Карандаш в руках Ганнибала отстукивал тревожную дробь — эхо нарастающей пульсации внизу живота. В тот день время предательски ускользнуло от него в лабиринтах библиотеки, когда он, поглощенный зубрежкой, забыл обо всем. Затем была отчаянная гонка наперегонки с часами, в которой он делал вид, что не замечает любопытных взглядов сокурсников. Он едва успел перевести дух и придать лицу хоть какое-то подобие приличия, прежде чем дверь лекционного зала захлопнулась за ним, отрезая от мира опоздавших. Но сейчас, сидя за партой, он с отчетливой ясностью ощущал последствия своей спешки, спустя лишь пятнадцать минут после начала лекции. Бедра, повинуясь неведомой силе, непроизвольно сжимались, пытаясь утихомирить бунт, разгорающийся в промежности. Это подобие контроля казалось ему эфемерной защитой от неминуемой катастрофы, но легкое давление лишь подстегивало чувствительные нервы, посылая дрожь по внутренним поверхностям бедер. Это было даже приятно, если сравнивать с неумолимой, почти болезненной необходимостью, сжимающей его живот. Ганнибал коснулся щеки ладонью, сдерживая стон, тщетно пытаясь обуздать пламя, пылающее между ног. Его мысли неумолимо возвращались к профессору Грэму — к этому восхитительному воплощению мужественности, пробуждающему в нем совсем иное, но до боли знакомое стремление. Профессор Грэм, делая вид, что крайне увлеченно читает лекцию, краем глаза изучал Ганнибала. Его хищная грация, завораживающий тембр голоса — все в нем дразнило Ганнибала, распаляя неутолимый голод. Именно сейчас, в эту минуту. Совсем не так, как на прошлой неделе, когда Ганнибал впервые склонился в коленопреклоненном экстазе под столом своего профессора. Пальцы Ганнибала скользнули по губам, воскрешая в памяти терпкий, мускусный вкус профессора Грэма. Его губы помнили то пьянящее, распирающее ощущение, когда член профессора заполнял его рот до отказа, и как волна запретного наслаждения захлестывала его с головой, отражая сдерживаемую страсть его наставника. В тот день его аппетит проснулся с чудовищной силой. Это слишком опасно для молодого человека, чей самоконтроль так хрупок, а желания — так ненасытны. Улыбка осветила лицо Ганнибала в ту ночь, убаюкивая его в объятиях самого безмятежного сна за весь семестр, в то время как на измученном нёбе по-прежнему танцевали отголоски сладостного, дурманящего вкуса. С тех пор это неуловимое послевкусие превратилось в навязчивую идею, в ежедневную жажду, которая жгла его изнутри. Ганнибал резко вырвался из воспоминаний, прерывая тишину аудитории своим сбивчивым вздохом. Резкий холод реальности окатил его с головы до ног, когда он осознал предательские пятна, проступившие на ткани брюк. Подавив едва слышный стон, он прикрыл рот ладонью. Наконец, собрав остатки своего самообладания и приняв более или менее респектабельный вид, Ганнибал захлопнул свою тетрадь и встал, чтобы направиться в туалет. Профессор Грэм всегда был известен своей непоколебимой строгостью и беспристрастностью, поэтому Ганнибал не испытывал особых опасений, покидая свое место и направляясь к двери с едва слышной грацией. — Мистер Лектер, неужели я вас утомил? Ганнибал застыл на месте, как громом пораженный; его обычно безупречная осанка предательски выдала мимолетный ступор. В мгновение ока румянец окрасил высокие скулы. Мало того, что все его однокурсники с явным интересом наблюдали за разворачивающейся сценой, но и сам профессор Грэм смотрел на него с нескрываемым любопытством. В его руке зловеще поблескивала старая, покоцаная линейка, которой он обычно указывал на доску во время своих увлекательных лекций. — Нет, сэр? — прозвучал в голосе Ганнибала почти вопросительный тон, несомненно, отражающий его полное замешательство. Быть отчитанным профессором Грэмом было достаточно необычно, но быть отчитанным публично — это было совсем другое дело. Однако профессор не спешил давать никаких объяснений, его лицо выражало смесь презрения и… ожидания? Чего именно, Ганнибал не мог понять. Он отчаянно пытался сохранить лицо и не выдать свое смущение. — Мне почему-то кажется странным, что вы покидаете меня всего через семнадцать минут после начала лекции, — произнес профессор Грэм с непринужденной интонацией, в которой, тем не менее, отчетливо чувствовалась колкость, призванная задеть за живое. Взгляд Ганнибала невольно скользнул к запястью профессора, туда, где виднелись стрелки часов. — Осмелюсь спросить, мистер Лектер, куда вы так спешите и что, по вашему мнению, может быть важнее образования, за которое ваши родители, вероятно, выложили кругленькую сумму? По мере того как профессор Грэм сокращал разделявшее их расстояние, его глаза становились все темнее и темнее, превращаясь в тлеющие угольки. На мгновение Ганнибал потерял дар речи и мог лишь смотреть на своего профессора, разинув рот. Он отчетливо видел голод, отражающийся в его глазах, и казалось, что профессор направляет этот голод прямо на его собственные приоткрытые губы. Он вспомнил те слова, которые несколько дней назад профессор прошептал ему на ухо, когда он, запыхавшийся и взъерошенный, стоял на коленях после грубого минета: его рот был «создан, чтобы сосать члены». Это двусмысленное и, несомненно, льстивое замечание, как понял Ганнибал, его профессор намеревался разыграть прямо сейчас, в стенах этой аудитории, перед глазами всех его однокурсников. По крайней мере, намек на это можно было прочитать в едва заметном напряжении в его брюках и расширившихся зрачках, когда он вновь посмотрел на Ганнибала. Однако вместо ожидаемого наказания профессор Грэм коснулся кончиком линейки его подбородка и слегка приподнял его. У Ганнибала перехватило дыхание, а недовольный шепот, доносившийся со всех сторон, окружил его, словно липкая паутина, погружая в пучину унижения. Его щеки горели от стыда, когда он в трепете смотрел на своего профессора. Профессор Грэм сощурил глаза до узких щелочек, задерживая взгляд на Ганнибале с вызывающей наглостью. Жестокий, склонный к садизму, до неприличия красивый — Ганнибал с трудом подавил стон, вырывавшийся из груди. Собравшись с духом, он усмирил поднимающуюся волну страха и неразборчиво пробормотал: — Мне… нужно в уборную, сэр. Румянец, заливший щеки, расползся по шее. Унижение стало почти физическим ощущением, когда профессор Грэм криво усмехнулся — в этой улыбке читалось лукавство, от которого в груди разлилось тепло, а по телу побежали ледяные мурашки. Линейка чуть сильнее впилась в податливую кожу под подбородком Ганнибала, взрываясь искрами жара по всему лицу. — Что ж, следовало подумать об этом заранее. Вы ведь знаете, что прерывать мои занятия непозволительно. Или я ошибаюсь? — профессор Грэм наклонил голову, выжидая ответ. Ирония так и сочилась из каждого слова. Ганнибал был способен лишь кивнуть. Язык словно онемел. Сглатывая, он почувствовал, как с каждым вдохом насыщенного одеколона профессора, рот наполнился терпкой слюной. — Займите свое место. Это была не просьба. Колени предательски дрожали, и Ганнибал, окончательно обессилев от унижения, покорно кивнул, возвращаясь на свое место. Множество глаз, полных ужаса и осуждения, буравили его спину, будто гвоздями прибивая к стулу. Он уже предвкушал пикантные слухи, которые поползут по аудитории. Да что там, они уже разносились шепотком за его спиной. Стиснув зубы, он попытался подавить вспышку гнева, но она тут же утонула в запретном возбуждении, растекавшемся по напряженному телу. С прерывистым вздохом Ганнибал снова открыл тетрадь, избегая взгляда профессора. Дрожащие от адреналина пальцы с трудом удерживали карандаш, сердце бешено колотилось, а по телу пробежала волна мурашек. Он проклинал свою слабость, проклинал влагу, расползавшуюся по тесному белью, которое с каждым движением становилось все более невыносимым. К счастью, профессор Грэм ненадолго перестал обращать на Ганнибала внимание; сам же Ганнибал делал всё, чтобы остаться незаметным. Только когда мочевой пузырь начал бунтовать, посылая обжигающие волны, Ганнибал заерзал на стуле. Он отчаянно пытался продолжать делать записи, но нога непроизвольно дергалась, а промежность сводили болезненные спазмы. Мучения переросли в дрожь, а контроль над телом ускользал с каждой секундой, как и забота о разборчивом почерке. Профессор, как и следовало ожидать, всё заметил. Он всегда был внимателен, а сегодня — особенно: даже погружённый в лекцию о следах на месте преступления миссис Марлоу, он не терял бдительности. Подшучивающие шёпоты сокурсников лишь слегка фоново шевелили воздух вокруг хриплого, наглядно кровавого повествования Грэма, но эти звуки резали натянутые мышцы Ганнибала, который изо всех сил сдерживал нарастающее напряжение между скрещенными ногами. Он снова заёрзал; через сжатые губы вырвался тихий, предательский ик — для посторонних пустяк, но не для профессора. Грэм плавно подошёл к парте, отбросив на нее свою широкую тень. Не подняв взгляда, он резко взмахнул линейкой, и костяшки Ганнибала мгновенно покрылись алыми пятнами. Аудитория замерла. Воздух словно испарился. Ганнибал глубоко выдохнул: боль от удара была острой, но ещё острее было ощущение взглядов, прикованных к нему, пока он изо всех сил пытался справиться с накатившей паникой и непроходящей нуждой. Профессор Грэм, никогда не ошибавшийся в чтении кровавых следов, не дал этому нарушить ход занятия. Он продолжал говорить ровным голосом, ходил между рядами и вел лекцию так, будто ничего и не случилось. Это показушное безразличие жгло сильнее физической боли. Несмотря на внешнее спокойствие, с которым Ганнибал вынес старомодное наказание, его брови непроизвольно сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию. На обычно невозмутимом лице появилось странное жжение у глаз — слёзы тихо скатились по щекам и капнули на исписанную страницу. Он не вытирал их и просто продолжал слушать лекцию, но солёные дорожки не прекращали течь. Стыд давал короткую передышку от другого мучительного ощущения: тело ныло и требовало внимания, каждый резкий прилив делал присутствие в аудитории невыносимым. Он корчился, сжимая бёдра и борясь с нарастающей болью; и странным смешением дискомфорта и тягостной напряжённости, которое едва не лишало его рассудка. Несмотря на это, он из последних сил старался слушать. Профессор Грэм больше не обращал на него взора, и Ганнибал упрямо считал минуты до конца занятия. Тиканье часов в передней части аудитории звучало для него как метроном, отсчитывающий секунды до освобождения, пока наконец профессор не объявил об окончании занятия и студенты не начали расходиться. Они поглядывали на него с усмешками, но он оставался сидеть, охваченный стыдом; пальцы вцепились в край стола, лицо пылало. Проектор замолк, изображение на доске поблекло, а профессор чинно приводил в порядок бумаги, демонстративно не замечая его. Несмотря на то, что мочевой пузырь отчаянно требовал облегчения, Ганнибал чувствовал себя прикованным к месту, парализованный страхом, что малейшее движение, даже намек на напряжение, вызовет катастрофу. — Чего высиживаем, дорогуша? — протянул профессор Грэм, прислоняясь к столу и опираясь ладонями о гладкое дерево. — Странно, учитывая твое страстное желание покинуть аудиторию, которое ты демонстрировал на протяжении всего занятия. Ганнибал стиснул зубы, до боли сжимая кулак. — Вы и так знаете, — выдавил Ганнибал дрожащим голосом. Перед глазами стоял собственный униженный образ — залитое слезами, раскрасневшееся лицо и пряди потных волос у лба; дрожь предвещала приступ тошноты. — Правда? Я бы не был в этом так уверен, — промурлыкал профессор Грэм с притворной заинтересованностью. — Просвети меня. — Мне нужно… Мне нужно… Слова рыбной костью застряли в горле. Некогда он соревновался с профессором Грэмом в остроумии, жонглировал метафорами, обменивался колкостями, но сейчас эта словесная перепалка казалась невозможной. Он не мог сосредоточиться. — Я ничего не слышу, Ганнибал. Будь добр, подойди к моему столу. Профессор Грэм хлопнул ладонью по дереву и склонил голову набок с невинным видом. Но его взгляд, прищуренный от предвкушения, с расширенными зрачками, поглощающими холодную синеву радужки, был далек от невинности. Губы изогнулись в снисходительной улыбке, брови слегка приподнялись. Это была властная маска, где приказ смешивался с интригующей игрой. Ганнибал послушно поднялся, едва не согнувшись пополам от боли. Он отчаянно пытался сдержать готовый хлынуть поток, но боль была невыносимой, резкой, словно раскалённый нож врезался в уретру, пронзая киску. Он не смог сдержать стон, который вырвался из дрожащих губ, наполненный скорее мучением, чем возбуждением. Ганнибал чувствовал себя опустошённым. Волна необузданного удовольствия, сплетённая с агонией, вытягивала последние силы — каждый шаг требовал неимоверных усилий. Он словно балансировал на грани: движение приносило и мучение, и наслаждение, размывая границы ясного мышления. — Все в порядке, Ганнибал? Выглядишь… несколько потрепанным. — Мне нужно выйти, — пролепетал Ганнибал, и в его голосе прозвучала почти детская мольба. Сделав шаг к столу, он остановился прямо перед профессором, поднимая на него взгляд. Его била мелкая дрожь, лоб прорезали складки, а напряженные бедра почти карикатурно выдавали его страдания. — Пожалуйста, мне нужно… — Ах, — профессор Грэм поднял руку и невесомо коснулся подбородка Ганнибала большим и указательным пальцами. — Ты себя позоришь, Ганнибал. Куда же подевалось все твое благородство? Какая… — он шумно втянул воздух сквозь зубы, заставляя Ганнибала едва заметно вздрогнуть, — нелепость и жалость. Что бы сказали твои мама и папа? Дыхание Ганнибала сбилось, и зубы непроизвольно начали стучать. Он неосознанно приподнялся на носках, как цирковая собачка, перед чьим носом помахали угощением. Танцуй, танцуй… — П-простите, профессор, пожалуйста… Ему отчаянно хотелось отпрянуть от чужой руки, но он не шелохнулся. В отчаянной попытке хоть немного усмирить желание обмочиться, он опустил руку к промежности и, презрев условности, сжал свою киску через ткань брюк. — Успокойся, — прошептал профессор Грэм почти нежно. — И раздевайся. Приказ обрушился на Ганнибала ледяным душем, унижение сковало его тело. Поддавшись шоку, колени предательски задрожали. Профессор Грэм наблюдал, как Ганнибал, колеблясь, переминается с ноги на ногу, а затем дрожащими руками принимается стягивать с себя брюки, а следом и трусики. — Хороший мальчик. Лицо Ганнибала горело так, будто он смотрел в зеркало, отражающее пламя. Он с мучительной ясностью осознавал, что они все еще находятся в лекционном зале, что дверь открыта и их могут застать врасплох в любой момент. И все же, он послушно сбросил с себя одежду, оставив ее скомканной грудой у своих ног. Он всегда был послушен, особенно когда профессор Грэм отдавал приказы. Он всегда так отчаянно старался угодить, даже сейчас, когда его разум затуманен отчаянием и смущением. В тот самый миг, когда Ганнибал предстал обнаженным — напряженный, словно натянутая струна, с бледным лицом и стеклянным взглядом, напоминающим безучастную куклу — профессор Грэм молниеносным движением схватил его за киску, сжимая клитор между средним, указательным и большим пальцами. Безымянный и мизинец, прижатые к промежности Ганнибала, впитывали влажную смесь пота и смазки, заставляя Ганнибала издать болезненный стон, согнуться пополам и отчаянно схватиться за широкую грудь профессора. Чтобы не опозориться окончательно, ему пришлось собрать в кулак последние остатки самообладания. — Для того, кто так боится быть застигнутым, ты слишком громко стонешь, малыш, — укоризненно произнес профессор Грэм, положив свободную руку на плечо Ганнибала и отстраняя его, чтобы заглянуть в глаза. — Я хочу, чтобы ты наклонился над моим столом, выставил зад и раздвинул ноги. Покажи мне, что принадлежит мне. — Но… — Немедленно, Ганнибал, — профессор Грэм сжал его плечо с такой силой, что по телу разлилась боль. Мокрые от слез губы Ганнибала задрожали, а затем приоткрылись, когда профессор повторно сжал плечо, прежде чем отпустить. Ганнибал нахмурился, его взгляд, полный смятения, замер. А затем, как всегда, он подчинился. — Вот и славно, — прозвучал у Ганнибала за спиной голос профессора, и от этой похвалы его желудок болезненно сжался. — Все твои попытки бунтовать… ты всегда останешься моим хорошим мальчиком, ведь так? Правая рука профессора Грэма накрыла его промежность сзади, толстые пальцы скользнули вниз по кудрявым волоскам лобка, раздвинули половые губы, на мгновение сжали пульсирующий клитор, а затем опустились чуть ниже, беспощадно массируя уретральное отверстие, эту крошечную дырочку, и пограничное пространство вокруг. Ганнибал застонал, прерывисто и громко, и задвигался взад-вперёд, прижимаясь горящей щекой к папкам и бумагам. Другая рука профессора Грэма снова опустилась на плечо, затем скользнула вниз и обхватила грудь, поглаживая тупыми ногтями пушок на его нежных сосках. Голые ноги Ганнибала свело судорогой — он сжимал их, пытаясь удержать мочу, что пульсировала от пупка до промежности горячей и неумолимой волной. Пальцы профессора Грэма скользили вверх-вниз по его маленьким, трепещущим отверстиям, задерживаясь на уретре, будто играя с самой мыслью о сдаче. Ганнибал, юный и жаждущий одобрения, тихо всхлипывал, уткнувшись лбом в холодную гладь стола. Головокружительный позыв сплетался со стыдом — его раскрасневшаяся, влажная киска была выставлена на показ перед тем, чьего уважения он так отчаянно желал. Он не хотел разочаровывать. Хотел быть хорошим. Заслужить похвалу профессора — даже если от унижения и паники в горле подкатывала тошнота, а между ног всё становилось скользким от противоречивых, жгучих ощущений. Профессор цокнул языком — звук прозвучал сухо, неодобрительно. Ганнибал хныкнул, дрожа всем телом, пытаясь расслабить мышцы, что инстинктивно сжимались, будто пытаясь защитить то, что уже не принадлежало ему. — Так хотел кончить — вот и кончай, — прошипел профессор Грэм и резко шлёпнул ладонью по смазанной, дрожащей киске. Удар отозвался жгучей волной, разлившейся по низу живота. Ганнибал застонал, слюна тонкой нитью упала на дерево стола. Тело напряглось в ожидании следующего удара — и он последовал почти сразу. Влага брызнула на бёдра горячими каплями. Профессор ударил снова. И ещё. Лишь когда он остановился, недовольный тем, что Ганнибал так и не пописал, два пальца грубо вошли в его тугую, липкую вагину. Ганнибал задыхался, а хлюпающий звук заставил вздрогнуть их обоих. — Можешь сделать это здесь. Со мной или… — рука профессора резко дёрнулась, и бёдра Ганнибала с глухим стуком ударились о край стола. Боль была острой, кристально ясной. Синяки проступят позже. — …или можешь сбежать и рискнуть. Других вариантов нет. Профессор наклонился ближе. Его дыхание обожгло ухо Ганнибала, а тишина между словами стала густой тяжелой. — Мы оба знаем, что у тебя ничего не выйдет, дорогуша. Ты обмочишься, даже не успев натянуть трусы. Не то что дойти до двери. Лязг металла — ремень расстёгнут. Шорох ткани, спадающей на пол. Звуки наконец пробились сквозь туман в голове Ганнибала, где стыд сплетался с возбуждением, рождённым словами профессора. Он вздрогнул, почувствовав, как профессор Грэм трётся горячим, пульсирующим членом о его влажную промежность, дразня намёком на проникновение. Лёгкая, щекочущая волна пробежала по сверхчувствительным отверстиям. Давление в мочевом пузыре стало невыносимым, заставляя его дырочку судорожно сжиматься и разжиматься. — Ну же, сладкий. Будь хорошей девочкой. Впусти меня. И пусть всё остальное… уйдёт. Профессор Грэм рыкнул последние слова, вгоняя вставший член внутрь одним резким, уверенным движением. Ганнибал почувствовал, как толстая головка с податливым звуком раздвинула его пухлые губы. Казалось, он не сможет вместить — но о, он вместил. Едва-едва. Мучительно тесно, невыносимо полно. Идеально — для его профессора. Только для него. Для единственного, кому Ганнибал позволил сломать все внутренние стены и войти в то, что он так долго и тщательно охранял. Ганнибал впился пальцами в дерево стола, вскрикнув от внезапной боли растяжения и всепоглощающей наполненности. Трение члена об измученные губы, которые сладкой аркой разошлись над ним, чтобы принять, заставило Ганнибала выгнуться. Он чувствовал, как член подрагивал внутри его сжимающейся киски, чувствовал, как профессор вздрагивал позади него, сдерживая стон. Руки профессора — скользкие, пахнущие по́том и ним — впились в его плечи, грубо прижали к своим бёдрам, и насильственное, глубокое движение вырвало из Ганнибала короткую струю мочи. Ганнибал всхлипнул, звук получился придушенным. Холодок пробежал по спине, контрастируя с внутренним жаром. Ему казалось, он чувствовал возбуждение профессора по тому, как глубоко тот входил, по дрожи, передававшейся через их соединённые тела. Головка члена упиралась в пульсирующие, нежные внутренности, требуя больше, глубже. Каждый толчок бил в ту самую точку и давил на переполненный мочевой пузырь, пока слёзы не начали скапливаться под его лицом, прижатым к холодному столу, тихими и солёными лужицами. Дышать было тяжело. В глазах темнело, голова кружилась, а грудь вздымалась. Маленькие горячие струйки по внутренней стороне бёдер он едва замечал — будто они принадлежали не ему. Облегчение было призрачным. Тело разрывалось между мочеиспусканием и оргазмом, не различая разницы в сокращениях, пульсации, давлении, что распирало изнутри. Только яростные, ритмичные толчки таза профессора в его спину возвращали к реальности — и с ней накатывала паника: он обмочился. Это был предел, за которым уже не оставалось ни сил, ни воли. Ганнибал больше не мог сдерживаться — волна смущения и возбуждения захлёстывала его, вызывая непроизвольную дрожь во всём теле. Он не хотел обмочиться, но ещё сильнее не хотел разочаровать профессора. С хриплым стоном он почувствовал, как из него вырвалась первая густая, тёплая струя, медленно стекающая по ноге. Ещё мгновение — и поток расширился, забурлил под настойчивыми, властными толчками профессора, требовавшего полного подчинения его податливого тела. Облегчения хватило, чтобы Ганнибал взмыл ввысь, и всё внутри содрогнулось в неожиданном, всепоглощающем оргазме, прокатившемся по каждой конечности, каждой мышце, будто его выталкивали из собственной плоти, из самого себя. Контроль над киской был безвозвратно утрачен — ещё одна струйка, затем две, три, стекали по голым ногам к лодыжкам, омывая дрожащие, бледные пальцы. Профессор Грэм рычал — низкий, животный звук, а резкий, едкий запах ударил в ноздри Ганнибала и, несомненно, в ноздри профессора, когда капли падали к их ногам, образуя мутные лужицы. Голова Ганнибала кружилась: от желания, от унижения, от странного, извращённого наслаждения этим унижением. Звучные, влажные шлепки кожи эхом отдавались между их сплетёнными телами, пока профессор с новым, почти отчаянным рвением стремился к собственному оргазму, вгоняя себя в сжимающуюся киску Ганнибала. С каждым жалобным стоном, вырывавшимся у Ганнибала, профессор Грэм трахал его жёстче, грубее, чтобы вырвать ещё один оргазм из содрогающегося влагалища, долбя чувствительную шейку матки, которая не пускала его дальше. Ганнибал думал, с тошнотворным спазмом в животе и тугой болью в груди: если бы профессор Грэм мог переставить местами его органы своим членом, своими мозолистыми пальцами или извивающимся, жгучим языком — он бы сделал это. И Ганнибал позволил бы. Как сейчас позволял мучить свой мочевой пузырь, терзать свои границы. Боже, он позволил бы ему всё — без остатка. Ганнибал содрогался, переполненный почти физическим отвращением к себе, но его клитор пульсировал, наливаясь и сжимаясь при каждом соприкосновении с твёрдой кромкой стола. Даже сейчас, всхлипывая и балансируя на краю новой, головокружительной волны эйфории, он не мог вообразить, что скажет «нет». Профессор Грэм знал это — Ганнибал чувствовал это в каждом движении, — потому что профессор не отступал. Ни перед его слезами, ни перед мучительными, задыхающимися стонами, тем более перед сбивчивыми мольбами о пощаде — даже когда жидкие струйки мочи медленно перерастали в позорный, непрерывный потоп. Едкая влага шлёпалась о пол снова и снова, почти заглушая его прерывистое, хриплое дыхание, но не до конца. Как ни жаждал он этого, ничто не могло заглушить звук этого унижения — ни для него, ни для того, кто его причинял. Босые ноги Ганнибала скользили в липкой грязи, пальцы впивались в холодный, мокрый пол, пытаясь найти опору. Он кусал нежную кожу своего предплечья, будто это могло подавить стоны, нараставшие в горле и вырывавшиеся наружу почти криком. Приглушённые ворчания профессора Грэма тонули в его собственных воплях, но от этого не становились менее волнующими. Ганнибал цеплялся за этот звук, пока грубые руки проводили тупыми ногтями по его взмокшей спине и сжимали узкую талию. Профессор Грэм почти до боли вгонял свой член, тыча им и растирая головкой болезненно-упрямую щель в шейке матки Ганнибала. С каждым толчком казалось, будто его разрывали так, как разрывать не должны были, — и профессор явно намеревался оставить хотя бы неизгладимый след в самых сокровенных глубинах. — Пожалуйста… — выдохнул Ганнибал, сам не зная, о чём просит — о прекращении или о продолжении, — и в ответ его бёдра сжали с такой силой, что синяки теперь точно стали неизбежны. Затем профессор Грэм замер на мгновение, давая Ганнибалу ложную надежду на передышку, — и тут же Ганнибал почувствовал, как член проник ещё глубже в лоно. Профессор довёл его до того, что Ганнибал начал приплясывать на цыпочках, скользил в собственной моче и кричал — голос сорвался в высокий, надрывный визг. Громко, почти демонстративно причмокнув, профессор Грэм отстранился, его член упёрся в зияющее влажное отверстие, и он издал усмехающийся звук. Толчок, готовый выбить из него очередной недостойный оргазм, заставил Ганнибала вскрикнуть — звук сорвался между болью и капитуляцией, переходя в протяжный стон. Его неопытное тело, вероятно, пребывавшее в глубинном шоке, пода‌лось вперёд, почти инстинктивно пытаясь создать хоть дюйм расстояния между ними. Профессор притянул его обратно — движение было безжалостным, — не дав и мысли о бегстве, и вошёл в него ещё жёстче. Почти как наказание. Как окончательное предостережение. Сознание Ганнибала отделилось от тела, уплыло куда-то в туманную высь. Всё, что ему оставалось — это покориться неудержимой, всепоглощающей силе, которой являлся его профессор — силе, не знавшей ни слабости, ни сомнений. Профессор Грэм и вправду казался почти нечеловечным в этот момент, когда брал его с какой-то звериной, первобытной яростью, от которой ручки, бумаги и мелкие безделушки с грохотом падали на пол, уже пропитанный мочой, а тяжёлый стол с каждым ударом сдвигался на дюйм вперёд, скрипя по полу. Спустя вневременное мгновение, Ганнибал всхлипнул — звук вырвался сам собой от животного и примитивного облегчения, — когда его профессор полностью вошёл в него и замер. Что-то тёмное и первобытное вырвалось из груди мужчины, и наконец, к почти болезненному счастью, он излился внутрь. Стол и тяжёлые ладони профессора на его бёдрах оставались единственной опорой, пока его изящные ноги бессильно повисали в воздухе. Они дрожали, как желе, покрываясь мурашками от струек холодной мочи, что медленно стекали по коже. Живот, прижатый к твёрдой столешнице, казался неестественно тугим, раздувшимся — будто его распирало от объёма спермы, наполнившей его изнутри… но разве могло это быть правдой? Прозрение наступило лишь тогда, когда неопровержимые доказательства хлынули по его бёдрам стремительно, горячо, и с тихим шлепком упали на пол. Профессор уже кончил в него — без презерватива, без намёка на сдерживание, — а теперь он наполнялся ещё и мочой профессора. Запах стоял густой, даже более едкий и резкий, чем его собственный, и Ганнибал чувствовал себя переполненным, раскрытым насквозь, зияющим — не только от грубого, долгого траха, но и от того, что распирало его изнутри, стирая границы между ними. — Боже… я не могу… пожалуйста… Профессор Грэм проигнорировал его, прижимаясь одной рукой к его узкой талии, другой — к затылку, влажному от пота. Он держал Ганнибала в тесных, почти удушающих объятиях, пока измождённое тело не обмякло полностью, лишённое последних сил. Ганнибал вскрикнул — резко, тонко, почти по-детски, — когда профессор наконец отстранился, и его ноги беспомощно дёрнулись в пустоте. Из него вытекала отвратительно-тёплая смесь их выделений — от этого щёки вспыхнули огнём, и он начал хныкать. Жирные, кремово-белые капли стекали с лобка, из зияющих отверстий, покрытых мочой и спермой, до самых дрожащих пальцев ног. Пусто. Ганнибал был вне себя от накопленного разврата, от глубокой, ноющей боли и полного изнеможения. Но так… так пусто, будто из него вынули душу. Зубы выбивали дробь, он снова проскулил, и профессор шикнул на него, как на непослушного щенка. Без лишних слов тот легко, почти небрежно перевернул его дрожащее тело на спину, и теперь Ганнибал лежал на столе, глядя снизу вверх в лицо человека, доведшего его до этого состояния. На лице профессора играла нечитаемая улыбка — от лёгкого изгиба губ до едва приподнятых бровей, — и она говорила Ганнибалу яснее слов, что это ещё не конец. Член профессора, уже мягкий, но всё ещё массивный, торчал из расстёгнутых брюк, непристойно выставляясь между одетыми ногами. Он тоже блестел, покрытый каплями их общих следов. Ганнибал не отрывал от него взгляда, на миг уверенный, что его заставят очистить его ртом, принять эту последнюю унизительную милость, — но вместо этого профессор погрузил два согнутых пальца в разгорячённую киску Ганнибала. Ганнибал вздрогнул всем телом, издав высокий выдох — звук птичий, беспомощный. Профессор ответил довольным гулом. — Моё, — произнёс он, и в голосе сквозила та же абсолютная власть, с которой он погружал пальцы во влажную плоть Ганнибала — на ощупь липкую, распухшую, вероятно, похожую на растравленную, но живую рану. Двигал ими так же грубо, без церемоний, как до этого трахал. — Понимаешь? — Д-да… сэр, это… я… Язык не слушался, мысль тонула в непроглядном тумане оргазмов. Ганнибал даже не пытался сопротивляться. Сдавленный стон вырвался из его горла, голова запрокинулась, рот приоткрылся — всё тело извивалось, переполненное до предела, будто вот-вот лопнет. Большой палец профессора скользнул по клитору, безжалостный к его болезненной чувствительности, и Ганнибал дёрнул ногой, пытаясь свести бедра. Резко, неосознанно — не удар, а скорее животный взмах. Профессор Грэм мгновенно подавил его. Шаг вперёд — и между ними не осталось ни сантиметра расстояния. Широкая, но уверенная стойка профессора заставила Ганнибала раздвинуть бёдра ещё сильнее, до дрожи в напряжённых, трясущихся мышцах. Используя его змеиную гибкость, профессор почти уложил Ганнибала на шпагат прямо на столе — поза была неестественной, вывернутой, болезненно открытой. Два пальца стали тремя, преодолевая мучения ноющего тела. Рука профессора начала размеренное движение. Ганнибал всхлипнул, живот сжался, сердце скакало в немой панике, а внутри всё сжималось и пульсировало разрывающей болью. Три пальца, плотно сомкнутые, двигались в нём, а большой палец при каждом толчке скользил по клитору. Тело Ганнибала забилось в судороге. Глаза закатились, сознание расплылось — казалось, ещё чуть-чуть, и он разломится пополам, рассыплется на части. Он хрипел от невыносимого давления, от руки, что заполняла его целиком. Удовольствие, боль и страх пронзали снова и снова, пока слюна стекала по его подбородку, а слёзы беззвучно текли по вискам, оставляя солёные дорожки. Взгляд был остекленевшим, устремлённым в потолок. И всё же профессор Грэм не останавливался. Прошло несколько секунд — и Ганнибал почувствовал, как в глубине его тела зреет новый, но болезненный оргазм. Он замер в сверхчувствительном оцепенении, и тогда профессор вывел его из этого состояния вырывающим движением руки; Ганнибал издал влажный всхлип. Звук получился странным: в нём путались боль и облегчение, стыд и капитуляция; волна оргазма растекалась от темени до скрюченных пальцев ног, а всё остальное тело дёргалось в мелкой дрожи, покрываясь холодной испариной. Ганнибал уловил тихий стон сорвавшийся с губ профессора — словно тайна, которую ему не следовало слышать, но которую он принял как последний удар. Его влагалище пульсировало, то сжимаясь, то разжимаясь вокруг дрожащих пальцев профессора с каждой новой волной, накатывавшей на Ганнибала. И всё же — без предупреждения, без намёка на нежность или завершение — профессор Грэм стиснул зубы, шикнул и выдёрнул свои влажные пальцы из киски с откровенно громким шлепком. Ганнибал не удержался на столе — соскользнул вниз и упал, ударившись коленями о холодный пол. Боль была отрезвляющей. Он раскрыт — раскрыт настолько, что чувствовал, как прохладный воздух лекционного зала касался самых уязвимых мест. Какая-то часть его сознания была уверена: никогда больше он не будет таким растянутым, таким зияющим, таким беззащитным. Взгляд, затуманенный слезами, опустился на пол — на бесконечную отвратительную лужу, где моча смешалась с каплями спермы, создавая мутный отталкивающий узор. Одного этого зрелища, не говоря уже о тошнотворном, едком запахе, было достаточно, чтобы челюсть задрожала, а желудок сжался в болезненный комок, подступая к самому горлу. Профессор Грэм возвышался над ним, как безжалостное божество, каменное изваяние, и с его сжатого кулака на пол капали густые белые капли — он торжествовал. Он был величественен; его силуэт подсвечен мерцающим светом флуоресцентных ламп, словно ореолом преисподней. Ганнибал медленно поднял подбородок, не в силах вымолвить ни слова, не то чтобы собрать разрозненные мысли. Взгляд скользнул по блестящим, раскрасневшимся скулам профессора, по его челюсти — отточенной, как лезвие сегодняшней жестокости. По холодному, недвижному пламени голубых глаз. Это была красота мифического, древнего существа, жаждущего не поклонения, а полного разрушения. Колени Ганнибала вновь пронзила боль — на этот раз от глубочайшей, инстинктивной потребности поклониться. Он опустился ещё ниже, задержав дыхание, дрожащие бёдра напряглись до предела, ноющий позвоночник выгнулся дугой, когда его руки с отвратительным хлюпающим звуком погрузились в липкую тёплую жижу. Подняв взгляд сквозь мокрые от слёз и пота ресницы, Ганнибал выдавил беззвучно: — Можно? В ответ последовал лишь едва заметный наклон головы и расширенные зрачки. Но этого хватило. Более чем достаточно. Ганнибал наклонился ещё ниже, не отрывая пристального взгляда от профессора, пока его грудь не коснулась неприятно холодной поверхности пола. Затем он опустил голову. Дрожащий язык выскользнул между приоткрытых губ, он сглотнул — и начал облизывать.