С тебя начался мой рай

Юнги отложил все документы, снял очки и положил их на стол. Стопка бумаг, отчётов и накладных осталась лежать нетронутой — глаза уже не видели цифр, голова отказывалась соображать. Альфа потёр переносицу, разминая затекшую шею, и тяжело поднялся с кресла. Тело ныло после бессонной ночи, но Юнги привык — за годы в этом бизнесе он научился существовать без сна, питаясь одним чёрным кофе и злостью. Он встал и направился на первый этаж. Тишина в борделе стояла непривычная — посетители разошлись ещё пару часов назад, омеги разбрелись по своим комнатам, только редкие ночники горели в коридорах, создавая полумрак. Юнги спускался по лестнице медленно, думая о своём, как вдруг на середине лестницы остановился. Там, внизу, Мин сразу приметил Сонмина. Красноволосый омега заканчивал уборку в баре — ловко протирал стойку, расставлял чистые бокалы на полки, поправлял салфетки. Даже в пять утра, после тяжёлой ночи, он умудрялся выглядеть собранно и аккуратно. Юнги всегда поражался этой его черте — Сонмин никогда не позволял себе расслабиться, пока работа не будет сделана идеально. А потом Юнги заметил вошедшего Хосока. Чон появился из подсобки, таща в руках огромный чёрный пакет с мусором. Судя по помятой рубашке и растрёпанным волосам, он тоже не спал — видимо, помогал с уборкой после какой-то особо бурной ночи. Хосок, как всегда, улыбался, даже таща этот дурацкий пакет, и что-то насвистывал себе под нос. Юнги всегда удивляли взаимоотношения Хосока и Сонмина. Они постоянно препирались, цапались по любому поводу, могли разораться из-за того, кто первый пойдёт в душ или кому достанется последнее пирожное. Но при этом... при этом они постоянно тянулись друг к другу. Взглядами, случайными касаниями, глупыми шутками, понятными только им двоим. Это было странное, противоречивое притяжение, за которым Юнги наблюдал уже не первый месяц. Он окончательно спустился и подошёл к Сонмину. Сонмин, до этого убиравший бокалы, поставил последний на полку и мгновенно подскочил к альфе, словно ждал его появления. Глаза омеги засияли, улыбка тронула губы. Юнги протянул руку и потрепал Сонмина по красным волосам, как нашкодившего, но любимого котёнка. Сонмин довольно зажмурился, подставляясь под ладонь. — Ты тут останешься или домой поедешь? — спросил Юнги, убирая руку. Младший пожал плечами, но альфа видел сомнение в его глазах. И ещё он видел, как Сонмин украдкой бросил взгляд на Хосока, который как раз заканчивал возиться с мусором. — Я могу его подвести, — раздался голос Хосока, и он подошёл к ним, как всегда с улыбкой на губах. Улыбка была лёгкой, небрежной, но Юнги заметил, как изменилось выражение его глаз, когда он смотрел на Сонмина. Юнги видел, как моментально изменилось настроение омеги. Словно внутри Сонмина зажгли лампочку. В глазах появился живой огонёк, щёки чуть порозовели, плечи расправились. — Я не против, — радостно сообщил Сонмин, отошёл от Юнги и встал рядом с Хосоком, который сразу же положил свою руку на плечо омеги, прижимая к себе. Жест был собственническим, но при этом каким-то... естественным, что ли. Юнги кивнул, и они втроём направились на выход. На улице занимался рассвет. Небо на востоке уже начало светлеть, разгоняя ночную тьму. Воздух пах свежестью и близким утром, на траве блестела роса. Все разбрелись по своим машинам. Хосок посадил Сонмина в свою недавно купленную красную Ferrari. Машина сверкала даже в полумраке, приковывая взгляды. Хосок галантно открыл дверцу, помог омеге сесть, и Юнги видел, как довольно улыбался Сонмин, устраиваясь на пассажирском сиденье. А Юнги сел в свою чёрную, не менее дорогую машину. Завёл двигатель, вырулил на пустынную дорогу и поехал по направлению к дому. В салоне было тихо, только мотор урчал ровно и мощно. Юнги смотрел на пустые утренние улицы и вспоминал взгляд Сонмина, когда тот смотрел на Хосока. Этот взгляд — сияющий, тёплый, полный надежды — не выходил из головы. Юнги понимал, что больше не может так продолжаться. Мин давно знал, что Сонмин и Хосок спят вместе. Знал и то, что первую течку омега тоже провёл с Чоном. Слухи в борделе разносятся быстро, особенно такие. Юнги делал вид, что не знает — это было их дело, а не его. Он никогда не лез в личную жизнь своих омег, если это не мешало работе. Но сейчас он понял кое-что другое. Сонмин влюбился в Хосока. По-настоящему. По тому, как младший смотрит на Хосока, как ждёт его, как постоянно спрашивает про него у Юнги, как замирает, когда слышит его шаги. Это была не просто симпатия, не просто постельное притяжение. Это было что-то глубокое, настоящее, от чего у самого Юнги щемило в груди. Но Юнги понимал и другое: Хосок далеко не тот человек, который нужен Сонмину. Старший альфа был слишком ветреным. Слишком свободным, слишком неуловимым. Он никогда не зацикливался на одном омеге — у него каждую ночь новый. Хосок был как ветер — тёплый, приятный, но поймать его в ладони невозможно. Он придёт, погреет и улетит дальше. И Юнги не мог никак повлиять на него. Хосок — брат, но он взрослый человек, и лезть в его отношения значило только всё испортить. Юнги вздохнул, выруливая во двор своего дома. Он припарковался на привычном месте, заглушил двигатель и вышел из машины. Хлопнул дверцей, огляделся. Вокруг было тихо и пустынно — спальный район ещё спал, только редкие птицы начинали свои утренние трели. И тут Юнги вспомнил, что уже давно не приезжал на квартиру. Все последние недели он проводил в борделе, решая проблемы, разбирая бумаги, следя за порядком. А значит, в холодильнике пусто. Совсем пусто. Он огляделся и заметил вдалеке вывеску круглосуточного магазина. То, что надо. До магазина альфа дошёл очень быстро — ноги сами несли, разминаясь после долгого сидения. Внутри было светло, пахло свежим хлебом и кофе. Юнги быстро прошёлся по рядам, накидал в корзину самое необходимое: хлеб, яйца, молоко, овощи, пару упаковок рамена. И пару бутылок соджу — без них ночные раздумья становились совсем невыносимыми. Мин вышел из магазина, прижимая к себе пакет с продуктами, и направился обратно к дому. На часах было пять утра. Город ещё спал. Тишина стояла невероятная — только где-то далеко лаяла собака да шуршали шины редких машин на соседней улице. Юнги шёл по тротуару, наслаждаясь этим редким моментом покоя, как вдруг боковым зрением заметил маленькую тень, следующую за ним. Он резко обернулся. На асфальте, в паре метров от него, сидел маленький чёрный котёнок. Крошечный, с огромными жёлтыми глазами и взъерошенной шерстью. Он понял, что его рассекретили, замер, уставился на альфу и даже перестал дышать, словно надеялся стать невидимым. Юнги нахмурился. И чего этот котёнок попёрся за ним? Он опустил пакет на асфальт, порылся внутри и нашёл сосиску — купил на завтрак, но, видимо, не судьба. Развернул, отломил кусочек и положил перед котёнком. Тот увидел угощение — и будто током ударило. Глаза засияли, уши навострились, он радостно замяукал тонким голоском, подбежал и принялся кусать сосиску с таким энтузиазмом, словно не ел неделю. Юнги наблюдал, как смешно при этом поднимались задние лапки котёнка — он стоял только на передних, видимо, от удовольствия, и мелко перебирал задними в воздухе. Зрелище было настолько уморительным, что Юнги почти улыбнулся. Альфа решил уйти, пока котёнок занят едой. Развернулся и быстрым шагом направился к дому. Но через несколько минут услышал за спиной громкое, недовольное мяуканье. Он обернулся. Котёнок, доев сосиску, рысью бежал за ним. Маленькие лапки мелькали по асфальту, уши были прижаты, а в глазах читалась такая отчаянная решимость, что у Юнги кольнуло в груди. Оказавшись рядом, котёнок принялся тереться о его ноги, громко мурлыча и поднимая хвост трубой. — Я не могу взять тебя, — строго произнёс Юнги, глядя сверху вниз на это чудо. Котёнок словно понял. Он замер, отошёл от альфы на шаг, сел напротив, прижал ушки к голове и уставился на него своими жёлтыми глазищами. В этом взгляде было столько покорности и грусти, что у Мина сжалось сердце. — Я слишком редко бываю дома, — добавил Юнги, и голос его прозвучал как оправдание. — Там никого. Ты будешь один. Котёнок моргнул. И посмотрел на него снова. В этом взгляде читалось: "Мне всё равно. Я буду ждать". Юнги словно видел грусть в глазах котёнка. Настоящую, живую грусть, от которой невозможно было отмахнуться. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как рушится его броня. — Ладно, — сказал он вдруг. — Пошли, Тан. Он наклонился и протянул руку. Котёнок, словно поняв, что теперь его зовут Тан, радостно мяукнул и прыгнул прямо в ладони Юнги. Маленькое тельце оказалось тёплым, лёгким и доверчивым. Тан тут же принялся тереться мордочкой о его пальцы и мурлыкать так громко, что этот звук заполнил всю утреннюю тишину. Юнги прижал котёнка к груди, подхватил пакет с продуктами и направился к подъезду, чувствуя, как маленькое сердечко бьётся где-то рядом с его собственным. Может, не так уж и плохо начинается это утро. *** Хосок открыл дверцу машины и наблюдал, как Сонмин забирается внутрь. Красная Ferrari сверкала даже в утреннем полумраке, и омега на её фоне казался ещё более хрупким и изящным. Сонмин осторожно опустился на пассажирское сиденье из чёрной кожи, оглядывая салон с таким благоговением, словно попал в храм. Когда омега сел, Хосок наклонился и пристегнул ремень безопасности, совсем не замечая, как Сонмин краснеет от этой близости. Альфа был слишком сосредоточен на том, чтобы случайно не коснуться чего-то лишнего, хотя именно касаться ему хотелось больше всего. Запах клубники ударил в нозои, и Хосок на секунду задержал дыхание, чтобы не потерять голову прямо здесь. Захлопнув дверь, альфа обогнул автомобиль и сел за руль. Салон наполнился мягким гулом, когда он завёл двигатель. Мощный мотор урчал довольно, предвкушая быструю езду. Хосок повернул голову и его взгляд упал на Сонмина. Омега с интересом рассматривал новую машину, и выражение его лица стоило всех денег, потраченных на этот автомобиль. С открытым ртом, как ребёнок, увидевший игрушку мечты, младший проводил рукой по гладкой панели, по кнопкам, по рулю — нежно, почти благоговейно. Его пальцы дрожали от восторга. — Нравится? — спросил Хосок с усмешкой, хотя ответ уже читался в каждом движении омеги. — Очень, — одними губами прошептал Сонмин, и в этом шёпоте было столько искреннего восхищения, что у Хосока внутри что-то дрогнуло. — Она такая красивая... И так тебе идёт, — последние слова были произнесены на грани слышимости, почти беззвучно. Но Хосок услышал. Он видел, как у Сонмина покраснели щёки — сначала нежно-розовым, потом алым, до самых ушей. Видел, как омега смущённо опустил глаза, понимая, что его услышали. И от этой картины у альфы потеплело в груди. Ему казалось, что это до боли правильно. Что омега сидит в его машине, краснеет от своих же слов, а глаза его блестят так, словно перед ним восьмое чудо света. Хосок завёл машину и вырулил на трассу, где недавно скрылся Юнги. Альфа правой рукой потянулся к Сонмину. Обхватил его ладонь — маленькую, тёплую, чуть влажную от волнения — и сжал пальцы в замок. Рука омеги утонула в его ладони, такая хрупкая, почти невесомая. Хосок принялся выцеловывать каждую костяшку. Не отрывая глаз от дороги, он подносил руку Сонмина к губам снова и снова. Касался нежно, едва дыша, проводил губами по выступающим суставчикам, по тонким пальцам, по запястью, где бился пульс — быстрый, взволнованный. И не замечал, как Сонмин, краснея до корней волос, смотрит на альфу с такой любовью, что казалось, из его глаз сердечки повыскакивают. — Хочешь встретить рассвет на берегу моря? — внезапно заговорил Чон, посмотрев на Сонмина. — А можно? — с надеждой спросил омега, и в его глазах зажглись тысячи огоньков. — Конечно, — кивнул Хосок и одной рукой повернул руль в другую сторону, сворачивая с привычного маршрута. Хосоку почему-то не хотелось так скоро расставаться с Сонмином. Он искал поводы, чтобы оставаться подольше, чтобы продлить это утро, этот момент, эту близость. Обычно он оставлял омег после бурной ночи и уезжал, не оглядываясь. Но сейчас... сейчас всё было иначе. На светофоре Хосок остановился и повернулся к омеге. Сонмин смотрел на него, как завороженный, не в силах отвести взгляд. В его глазах отражались огни светофора и что-то ещё — глубокое, тёплое, настоящее. — Почему так смотришь? — спросил Хосок, улыбаясь. — Просто... — замялся Сонмин, и Хосок заметил, как его щёки снова заливаются румянцем. — Мы ещё ни разу никуда не ходили... вдвоём. Договорив, омега спрятал глаза, уставившись в окно, словно там происходило что-то невероятно важное. Хосок смотрел на его профиль, на дрожащие ресницы, на то, как Сонмин кусает губы, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое. — Тогда, — задумался Хосок. — Можно это исправить. Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то незначительном, но в голосе звучала непривычная мягкость. Вернул взгляд на дорогу и сильнее сжал руку омеги, переплетая пальцы. — Исправить? — переспросил Сонмин, и в его голосе было столько недоверия, словно ему обещали пробежать весь земной шар за сутки. — Да, — кивнул Чон. — Хочешь, как-нибудь сходим в кафе? — В кафе? — Сонмин снова переспросил, и теперь в его голосе звучало искреннее изумление. — Со мной? — Почему ты переспрашиваешь каждое моё слово? — рассмеялся Хосок, мельком посмотрев на Сонмина. Он свернул на дорогу, ведущую к пляжу. Впереди уже виднелась полоса моря, окрашенная в розово-золотые тона восходящего солнца. Заглушив мотор, Хосок вышел из машины, обогнул её и открыл дверцу Сонмина. Когда омега вышел, он закрыл машину и направился к багажнику. На улице была осень. Воздух пах морем, водорослями и прохладой. Было свежо, а возле воды ещё и ветрено — ветер трепал волосы, забирался под одежду, заставляя ёжиться. Хосок достал из багажника покрывало и тёплое одеяло, которое сам не зная зачем взял с собой. Наверное, предчувствовал. Закрыв багажник, Хосок посмотрел на Сонмина. Тот вновь следил за каждым движением альфы, завороженно, не отрываясь. Чон подошёл к капоту машины и постелил покрывало на ещё тёплый после поездки металл. — Можешь садиться, — указав на капот, сказал Хосок и следил за тем, как омега забирается. Сонмин забрался на капот, поджал под себя ноги и посмотрел на море. В его глазах отражался рассвет. Хосок подошёл почти вплотную, нависая над омегой, и накинул на младшего плед, укутывая со всех сторон, словно в кокон. Сонмин утонул в мягкой ткани, из которой торчала только его красная макушка и любопытные глаза. Хосок усмехнулся и сел рядом, почти вплотную. Солнце уже поднималось, кидая золотисто-розовые отражения на воду. Море переливалось, дышало, жило своей особенной жизнью. Чайки кричали где-то вдалеке, волны тихо шуршали по песку. Это было очень... Хосок даже не мог подобрать слова. Он никогда не думал, что встречать рассвет может быть так прекрасно. Раньше рассвет для него означал только конец ночной смены, усталость и желание завалиться спать. Но сейчас... На душе было спокойно. Впервые за долгое время — спокойно. А рядом был тот... Рядом был Сонмин. Но кто он для альфы? Хосок всегда приезжал к нему, когда хотел выпустить пар, избавиться от стресса. Но кем этот омега был для него? Хосок перевёл взгляд на Сонмина. Омега смотрел на восход с открытым ртом, забыв дышать. В его глазах плескалось восхищение — чистое, детское, настоящее. И что-то ещё, что-то, что можно было увидеть в глазах младшего только тогда, когда альфа был рядом. Что-то тёплое, доверчивое, беззащитное. — Это так... волшебно, — прошептал Сонмин одними губами, боясь спугнуть момент. Верно. Омега только что описал этот момент, когда Хосок не мог подобрать слова. — Сонмин, — тихо позвал Хосок, и омега повернул голову. Альфа поднял руку и коснулся щеки Сонмина. Кожа была прохладной после ветра, но такой мягкой, такой нежной, что пальцы сами захотели остаться здесь навсегда. Почему-то Хосок раньше этого не замечал. Раньше он видел в Сонмине только красивое тело, только объект для постели. А сейчас... Сейчас он видел человека. Хосок наклонился ближе, почти касаясь губами губ омеги, замер на секунду, давая шанс отстраниться. Сонмин не отстранился. Наоборот — прикрыл глаза и чуть подался вперёд, впуская. Поцелуй начался нежно, почти робко. Хосок целовал Сонмина так, будто пробовал на вкус что-то невероятно дорогое, боясь испортить. Губы омеги пахли клубникой и чем-то ещё, тёплым, родным. Они отвечали — неуверенно сначала, потом смелее, отдаваясь поцелую целиком. Постепенно нежный поцелуй перешёл в более глубокий. Хосок притянул Сонмина ближе, и вот он уже стоял между ног омеги, а руки сами тянули одежду, стягивали, срывали, мешая поцелуи с прерывистым дыханием. Сонмин постанывал в губы от каждого прикосновения. Когда альфа провёл ладонью по голой спине — выгнулся. Когда коснулся груди — задохнулся. Когда сжал сосок — всхлипнул и прикусил губу Хосока, теряя контроль. Им уже не нужно было одеяло. Им было жарко. Даже холодный ветер, казалось, обходил их стороной, не смея касаться разгорячённой кожи. Когда Сонмин был полностью раздет, Хосок на секунду замер, разглядывая его. Омега лежал на капоте, на расстеленном покрывале, и утренний свет золотил его кожу, делая её почти прозрачной. Красные волосы разметались по ткани, глаза блестели от возбуждения, а между ног уже всё блестело от смазки — маленькая дурочка текла, стоило только альфе посмотреть. Хосок спустил штаны, навис над Сонмином, поймал его губы в очередном поцелуе и вошёл одним плавным, но глубоким движением. С первым толчком младший выгнулся дугой, вжимаясь спиной в капот, и громко простонал, разрывая утреннюю тишину. Внутри было горячо, тесно, влажно — рай для любого альфы. Последующие толчки были более размашистыми и глубокими. Хосок вбивался в податливое тело, и довольно наблюдал, как извивается омега под ним, выкрикивает его имя и просит, просит, чтобы старший не останавливался. Стон за стоном, всхлип за всхлипом — Сонмин терял голову, и это было прекраснее любого рассвета. Хосок видел, что омега уже на пределе — его маленький член прижимался к животу, красный и возбуждённый, готовый кончить в любую секунду. Альфа специально сделал ещё несколько грубых, глубоких толчков, попадая точно по простате, и наблюдал, как Сонмин изливается себе на живот с громким, протяжным стоном, выгибаясь до хруста в позвоночнике. Хосок вышел из него, сделал несколько движений рукой и тоже кончил, покрывая живот омеги белыми каплями. Несколько секунд они просто лежали, пытаясь отдышаться. Сонмин не двигался, только грудь вздымалась часто-часто, а глаза были закрыты от переизбытка чувств. Натянув штаны, Хосок достал из машины салфетки и бережно, почти невесомо вытер живот Сонмина. Каждое движение было нежным, заботливым, совсем не похожим на грубого альфу, который только что брал своё. Старший смотрел на Сонмина, который даже не шевелился — такой довольный, маленький и вымотанный. Уставший, но счастливый. Хосок аккуратно подгрёб омегу в плед, закутал, чтобы не замёрз, и на руках отнёс в машину. Сонмин только довольно мурлыкнул, прижимаясь к тёплому телу альфы, и даже не открыл глаз. Хосок усадил его на пассажирское сиденье, пристегнул, чмокнул в нос, обогнул машину и уселся за руль. Альфа посмотрел на спящего Сонмина и вдруг понял, что улыбается. По-настоящему, широко, так, как не улыбался уже очень давно. Может, не так уж он и ветреный? Машина мягко тронулась с места, унося их обратно в город, а рассвет всё разгорался за спиной, обещая новый день. Через несколько минут Хосок остановился возле дома, заглушил двигатель и вышел из машины. Раннее утро только начинало вступать в свои права. Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая двор мягким золотистым светом. На траве ещё блестела роса, птицы вовсю заливались в кронах деревьев, а где-то вдалеке уже слышались первые звуки просыпающегося города — редкие машины, лай собак, приглушённые голоса. Воздух был свежим, прозрачным, пах осенью и близким теплом. Сонмин до сих пор спал. Хосок обошёл машину и открыл пассажирскую дверцу. Омега уютно устроился в кресле, закутанный в плед, и даже во сне продолжал улыбаться — той самой счастливой, безмятежной улыбкой, от которой у альфы внутри всё переворачивалось. Красные волосы растрепались, одна прядь упала на лоб, губы чуть приоткрылись, ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Утренний свет золотил его кожу, делая её почти прозрачной, а на лице застыло выражение абсолютного покоя. Хосок замер на секунду, разглядывая эту картину. Таким Сонмина он ещё не видел — спящим, беззащитным, доверчивым. В груди что-то дрогнуло, но альфа отогнал непрошеные чувства — не время, не место. Он осторожно, стараясь не разбудить, подхватил омегу на руки. Сонмин что-то пробормотал во сне, но не проснулся — только прильнул к тёплому телу альфы, инстинктивно ища защиту. Маленькие ручки обвили шею Хосока, нос уткнулся куда-то в район ключицы, и омега довольно вздохнул, словно наконец нашёл то, что искал. Хосок прижал его крепче и направился к подъезду. Код от домофона он выучил давно — ещё с тех пор, как провёл у Сонмина его первую течку. Пальцы сами набрали нужные цифры, замок щёлкнул, и альфа вошёл внутрь. В подъезде было тихо и пусто, только эхо его шагов разносилось по холлу. Лампы горели тускло, создавая полумрак после яркого утреннего света. Лифт приехал почти сразу, двери разъехались с тихим звоном. Хосок шагнул внутрь, прижимая к себе тёплое тело омеги. Сонмин во сне обхватил его шею чуть крепче и тихо засопел, утыкаясь носом в изгиб шеи. От его дыхания по коже бежали мурашки, но альфа не двигался — боялся спугнуть этот момент. Запах клубники, смешанный с запахом моря и ночи, кружил голову, проникал в лёгкие, оставался где-то глубоко внутри. На нужном этаже поднялись быстро. Хосок вышел из лифта, и двери сомкнулись за спиной с тихим шипением. Квартиру Сонмина альфа нашёл без проблем — не первый раз. Осторожно, чтобы не уронить омегу, он достал из кармана ключ. Дубликат Хосок сделал уже давно, сам не зная зачем. Просто на всякий случай. Просто чтобы иметь возможность войти, если вдруг... Если вдруг что-то случится. Если вдруг понадобится. Если вдруг... Замок щёлкнул, дверь открылась. В прихожей пахло Сонмином — всё той же клубникой, смешанной с чем-то домашним, уютным. Хосок скинул обувь, оставшись в носках, и прошёл внутрь квартиры. Свет он не включал — незачем. И так знал каждый угол, каждый поворот, каждую дверь. Слишком часто бывал здесь за последние месяцы, чтобы заблудиться. В комнате царил мягкий полумрак. Шторы были задёрнуты не до конца, и сквозь щель пробивался утренний свет, заливая комнату золотистым сиянием. Лучи солнца играли на полу, на стенах, на кровати, создавая уютную, почти сказочную атмосферу. Хосок бережно опустил Сонмина на кровать. Омега даже не проснулся — только перевернулся на спину, раскинув руки в стороны, и что-то довольно промычал. Плед сполз, открывая плечо с россыпью родинок, и альфа замер, разглядывая их. А потом он поднял взгляд на лицо Сонмина. Солнце падало прямо на него. Лучи золотили красные волосы, превращая их в живое пламя на подушке. Кожа светилась изнутри, казалась тёплой, мягкой, бархатистой. Губы чуть приоткрылись, ресницы подрагивали во сне, и на лице застыло выражение такого умиротворения, такого абсолютного счастья, что у Хосока перехватило дыхание. Он был красив. Невероятно, потрясающе красив. Не той вызывающей красотой, которая бросается в глаза, а тихой, спокойной, настоящей. Такой, от которой хочется просто смотреть и смотреть, не отрываясь. — Хосок, — тихо позвал омега, не открывая глаз. Альфа вздрогнул от неожиданности, словно его застали за чем-то запретным. — Да, маленький? — отозвался он, и сам испугался нежности своего голоса. Слишком мягкого, слишком тёплого, слишком... непривычного для него самого. Таким голосом он не говорил ни с кем и никогда. — Останься со мной, — не открывая глаза, проговорил Сонмин и потянул ручонки к Хосоку. Слепо, наугад, но точно зная, где он стоит. Пальцы шарили по воздуху в поисках тёплого тела, и на лице появилось лёгкое беспокойство, когда они никого не нашли. Хосок замер. Сердце пропустило удар. Он никогда не оставался. Никогда. Это было негласное правило, которое он установил для себя много лет назад: секс — да, близость — нет. Утром он всегда уходил, не оглядываясь, не прощаясь, не обещая. Так было проще. Так было безопаснее. Так он защищал себя от... от чего? От чувств? От привязанности? От боли? Сонмин не его омега. Он просто тот, с кем можно переспать, снять стресс, выпустить пар. Просто красивый, доступный, всегда готовый. Просто один из многих. Но сейчас, когда омега слепо тянется к нему во сне, когда его пальцы ищут тепло, когда губы шепчут его имя с такой доверчивой интонацией, словно он самое важное в мире... Внутри что-то кольнуло. Остро, больно, непривычно. Уходить не хотелось. Хосок медленно, словно принимая самое важное решение в жизни, стянул штаны, оставшись в одной лишь футболке и боксерах. Утренний свет золотил его кожу, играл на мышцах, делая их почти живыми. Он аккуратно, стараясь не потревожить, лёг рядом на кровать. Сонмин сразу же прижался к нему. Маленькое тело прильнуло к боку Хосока, рука обвила грудь, нос уткнулся куда-то в район ключицы, и омега довольно вздохнул, словно наконец нашёл то, что искал. Его дыхание щекотало кожу, он пах клубникой, смешанной с морем и ветром и... им самим. Запах Хосока — кедр и что-то дикое, лесное — смешался с ароматом Сонмина, создавая уникальную, пьянящую смесь. Хосок улыбнулся — сам не заметил как. Прижал Сонмина к себе крепче, чувствуя, как бьётся маленькое сердце где-то рядом с его собственным. Как ровно и спокойно дышит омега, как расслаблено его тело, как доверчиво он льнёт во сне. Один раз можно разрешить себе такую слабость. Всего один раз. Альфа зарылся носом в красные волосы, вдыхая полной грудью. Клубника. Его собственный кедр. И что-то ещё — тёплое, домашнее, родное, отчего внутри разливалось приятное тепло, похожее на солнечный свет. Сонмин во сне что-то пробормотал, причмокнул губами и ещё крепче прижался к груди Хосока, словно пытаясь спрятаться от всего мира в его объятиях. Хосок закрыл глаза. Впервые за долгое, очень долгое время ему не хотелось никуда бежать. Не хотелось искать новое тело, новый запах, новое приключение. Не хотелось доказывать себе и другим, что он свободен, независим, никому не принадлежит. Хотелось просто лежать здесь, чувствуя тепло маленького омеги, слушая его ровное дыхание и вдыхая этот пьянящий аромат. Хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Солнце за окном поднималось всё выше, заливая комнату золотом. Где-то в городе просыпалась жизнь, начинали гудеть машины, открываться магазины, спешить люди. Но здесь, в этой комнате, время словно остановилось. Хосок всё лежал, прижимая к себе спящего Сонмина, и впервые за долгие годы чувствовал себя... дома. По-настоящему дома. *** Джин сидел возле Чимина уже вторые сутки. Время в больничной палате текло иначе — тягуче, медленно, словно патока. За окном сменяли друг друга день и ночь, но для Джина они слились в одну бесконечную череду часов, наполненных тишиной и монотонным писком кардиомонитора. Он давно потерял счёт времени, забыл, когда ел в последний раз и спал. Всё, что существовало для него сейчас — это бледное лицо на белой подушке и ровная линия пульса на экране. Стул, на котором он сидел, давно перестал быть неудобным — тело привыкло, приспособилось, затекло и онемело так, что Джин уже не чувствовал ни спины, ни ног. Он сидел, сгорбившись, опираясь локтями на край кровати, и смотрел на Чимина невидящим взглядом. Периодически Джин вставал, чтобы протереть лицо младшего влажной салфеткой. Вода была прохладной, и он надеялся, что это ощущение хоть как-то пробьётся сквозь толщу беспамятства, дотянется до сознания Чимина, заставит его очнуться. Он проводил салфеткой по лбу — горячему, сухому, — по щекам, по губам, которые снова потрескались, несмотря на то, что Джин смачивал их каждый час. Потом брал ватную палочку, обмакивал в воду и осторожно, едва касаясь, проводил по пересохшей коже, стараясь не причинить боли. Капельницы он менял тоже сам. Медсёстры давно перестали предлагать помощь — Джин вежливо, но твёрдо отказывался каждый раз. Ему нужно было что-то делать. Нужно было двигаться, контролировать, участвовать. Бездействие сводило с ума, заставляло мысли разбегаться в разные стороны, возвращаясь к одному и тому же вопросу: почему он не просыпается? В палате царил полумрак — Джин специально задёрнул шторы, чтобы солнечный свет не бил в глаза, не раздражал. Горел только тусклый ночник возле кровати да мерцали экраны аппаратуры. Тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры, в которых Джин иногда видел силуэты, лица. Но младший не просыпался. Чимин лежал неподвижно, утонув в больничной койке, которая казалась слишком большой для его хрупкого тела. Грудь едва заметно вздымалась под тонким одеялом, ресницы лежали на бледных щеках тёмными полумесяцами, губы были плотно сжаты. Он был похож на спящую принцессу из страшной сказки — ту, что ждёт поцелуя, который никогда не наступит. Джин смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается липкое, холодное отчаяние. Омега пытался говорить с Паком. Сначала он просто сидел молча, думая, что тишина — лучшее лекарство. Но часы шли, Чимин не реагировал, и Джин начал говорить. Сначала тихо, неуверенно, потом громче, настойчивее. — Чимин, — звал он, сжимая безвольную ладонь в своей руке. — Чимин, просыпайся. Ты меня слышишь? Пожалуйста, открой глаза. Голос срывался, но Джин продолжал. — Ты в безопасности. Тебя никто не тронет. Я здесь, я рядом. Я не уйду, обещаю. Только проснись. Он рассказывал ему о том, что происходит за окном — о птицах, о солнце, о дожде, который шёл ночью. О том, какие вкусные пирожные продают в больничном буфете. О том, что Намджун приносил суп, но Джин так и не поел. Но Чимин не реагировал. Ни на голос, ни на прикосновения, ни на мольбы. Джин замолкал, опускал голову на край кровати и закрывал глаза. Тишина давила на уши, становилась невыносимой, но он не мог уйти. Не мог оставить Чимина одного, даже на минуту. — Пожалуйста, — шептал он в тишину, и слёзы текли по щекам, падая на больничную простыню. — Пожалуйста, не умирай. Ты такой молодой. Ты заслуживаешь жить. Он поднимал голову, вытирал слёзы тыльной стороной ладони и снова брал Чимина за руку. Сжимал худые пальцы, стараясь передать хоть немного своего тепла, своей силы, своей надежды. — Я здесь, — повторял он снова и снова. — Я никуда не уйду. — Джин-хён, — в палату зашла медсестра, осторожно приоткрыв дверь. Она говорила тихо, чтобы не потревожить тишину, но в этой тишине даже шёпот звучал отчётливо. — Пора проводить повторный осмотр омег Юнги. Вы просили зайти и напомнить. Джин медленно поднял голову, возвращаясь из того полубессознательного состояния, в котором пребывал последние часы. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила, глаза красными от недосыпа и напряжения, но он заставил себя сфокусироваться на лице медсестры. Белый халат мелькнул перед глазами, и Джин моргнул, прогоняя пелену. — Да, я сейчас иду, — проговорил он, и голос его прозвучал хрипло, простуженно. В горле пересохло настолько, что язык еле ворочался, каждое слово давалось с трудом. Он последний раз кинул взгляд на Чимина. Омега лежал всё так же неподвижно, утонув в белых больничных простынях, которые делали его бледную кожу почти прозрачной. Казалось, даже кардиомонитор пищал как-то обречённо, отсчитывая секунды чужой жизни с монотонной безнадежностью. Тени залегли под глазами Чимина так глубоко, что казались синяками, губы потрескались, несмотря на то, что Джин смачивал их каждый час. Грудь едва заметно вздымалась под тонким одеялом — слишком слабо, слишком медленно. Джин задержал взгляд на бледном лице, на синеве под глазами, на капельнице, мерно капающей прозрачную жидкость в истощённый организм. Каждая капля словно отсчитывала время, оставшееся до... до чего? До пробуждения? До ухудшения? Джин гнал от себя мрачные мысли, но они возвращались снова и снова, как навязчивый мотив. — Я вернусь, — пообещал он тихо, хотя знал, что Чимин не слышит. Голос дрогнул, но Джин справился с собой. — Ты только держись. Он разжал пальцы, которые всё это время сжимали безвольную ладонь младшего, и с трудом поднялся со стула. Тело затекло так, что каждое движение отдавалось тупой болью в спине и ногах. Суставы хрустнули, когда он выпрямился, в пояснице стрельнуло, но Джин только поморщился. Он пошатнулся, ухватился за спинку кровати, чтобы не упасть, и сделал глубокий вдох, прогоняя дурноту. Некогда отдыхать. Нужно работать. Он вышел в коридор, и больничный запах ударил в нос с новой силой — стерильная чистота, лекарства, хлорка и что-то ещё, неуловимое, но неизменно присутствующее в этих стенах. Запах болезни, запах надежды, запах борьбы. Лампы дневного света гудели ровно, заливая коридор безжалостно ярким светом, от которого слезились глаза. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса, шарканье тапочек, редкие всхлипывания. Джин быстрым шагом направился в соседнее крыло, где располагались палаты для экстренных пациентов. Ноги сами несли его по знакомому маршруту — за эти дни он исходил эту больницу вдоль и поперёк. Каждый поворот, каждая дверь, каждая табличка отпечатались в памяти. Помощь нужна была не только этому омеге. За стеной, в другой палате, лежало ещё несколько омег из борделя Юнги. Джин мысленно перебирал их лица, вспоминая симптомы, анализы, жалобы. Бедняжки успели съесть заказанную еду намного быстрее, чем Юнги понял, в чём дело. Они первые проснулись после очередной ночи и увидели, что приехала свежая еда, решили перекусить, а потом, всем резко стало плохо. Источник отравления был один — и теперь они расплачивались за чужую подлость своими организмами, своими жизнями. Конечно, их привезли уже несколько дней назад, и они шли на поправку. Организмы молодые, сильные, справились быстрее, чем можно было ожидать. Температура спала, тошнота отступила, цвета лица начали возвращаться к нормальным. Но за ними до сих пор нужен глаз да глаз. Отравление — штука коварная: внешние симптомы уходят, но внутренние органы могли пострадать сильнее, чем казалось на первый взгляд. Печень, почки, поджелудочная — всё это требовало контроля, повторных анализов, тщательного наблюдения. Джин толкнул дверь палаты и замер на пороге. Картина открылась уже не такая пугающая, как в первые дни, но всё ещё требовавшая внимания. На трёх койках лежали омеги — все молодые, все красивые даже сейчас, с бледными лицами и тёмными кругами под глазами. Кто-то дремал, кто-то листал телефон, кто-то просто смотрел в потолок, задумавшись о своём. Воздух в палате был спёртым, пахло лекарствами, но уже не так остро, как в первые дни — появились нотки жизни, надежды, выздоровления. — Как вы тут? — спросил Джин, входя и поправляя халат. Омеги оживились, увидев его. Кто-то улыбнулся, кто-то приподнялся на кровати. — Джин-хён! — радостно воскликнул один из них — кажется, его звали Минхо. — Мы уже почти здоровы! Когда нас выпишут? — Не торопи события, — Джин подошёл к его койке, взял историю болезни, пробежался глазами по записям. — Сначала осмотр, потом анализы, потом будем смотреть. Он опустился на стул возле кровати и начал осмотр — профессионально, внимательно, но с той особенной мягкостью, которая была свойственна только ему. Прослушал лёгкие, проверил пульс, заглянул в глаза, задал дежурные вопросы о самочувствии. — Живот не болит? — спросил он у Минхо. — Головокружения нет? — Всё хорошо, хён, — заверил его омега. — Правда, уже легче. Мы так благодарны вам... — Не надо благодарности, — Джин мягко улыбнулся, хотя улыбка вышла усталой. — Моя работа — вас лечить. А ваша работа — выздоравливать. Он перешёл к следующему пациенту, потом к третьему. Каждому уделил внимание, каждому задал вопросы, каждому улыбнулся. Но внутри у самого всё кипело от злости. Кто-то сделал это намеренно. Кто-то хотел навредить омегам, ударить по Юнги, показать свою силу. И теперь эти невинные создания расплачивались за чужие игры своими страданиями, своими ночами в больничных палатах. Джин сжал кулаки, заставляя себя успокоиться. Сначала — лечение. Потом — разбирательства. Сейчас главное — чтобы эти омеги поправились и забыли этот кошмар как страшный сон. Закончив с осмотром, Джин собрал истории болезней и направился к выходу. — Я зайду позже, — пообещал он на прощание. — Если что-то понадобится — зовите медсестру. Он вышел в коридор и прислонился спиной к стене, закрыв глаза на секунду. Усталость накатывала волнами, но впереди был ещё Чимин, ещё анализы, ещё бесконечная череда дел. Джин выдохнул, открыл глаза и направился обратно в палату к Чимину. Джин вернулся в палату Чимина и занял привычное место возле постели. Стул за эти дни принял форму его тела — продавленное сиденье, чуть сдвинутая спинка, вытертые подлокотники. Джин опустился на него с тихим вздохом, чувствуя, как ноющая боль в спине становится привычным фоном, на который уже не обращаешь внимания. Он поправил халат, устроил руки на коленях и посмотрел на младшего. Чимин не подавал никаких признаков пробуждения. Он лежал всё так же неподвижно, утонув в белых простынях, которые делали его бледную кожу почти прозрачной. Ресницы лежали на щеках тёмными полумесяцами, губы были плотно сжаты, грудь едва заметно вздымалась в такт дыханию. Капельница мерно капала, отсчитывая секунды, минуты, часы. Кардиомонитор пищал ровно, без отклонений — жизнь продолжалась, но где-то там, глубоко внутри, Чимин всё ещё боролся за возвращение. Джин вздохнул и посмотрел в окно. За стеклом сияло солнце. Яркое, почти летнее, несмотря на осень. Оно заливало палату золотистым светом, рисовало на полу тёплые полосы, играло бликами на медицинском оборудовании. Где-то там, за больничными стенами, шла обычная жизнь — люди спешили по делам, открывались кафе, смеялись дети, влюблённые держались за руки. А здесь, в этой палате, время словно застыло. Джин перевёл взгляд на свои руки. Тонкие пальцы, аккуратные ногти, ни одного кольца — ничего лишнего. Руки врача, которые за годы работы научились делать больно, чтобы потом стало легче. Руки, которые держали сотни пациентов, но так редко — просто так, без медицинской необходимости. Вдруг старший вспомнил, что у него завтра выходной. Эта мысль пришла неожиданно, словно из ниоткуда. Джин даже удивился — он настолько привык к бесконечной череде рабочих дней, что выходные давно перестали для него существовать. Больница стала домом, пациенты — семьёй, а личное время — роскошью, которую он не мог себе позволить. Вечером его, как обычно, заберет Намджун. Джин улыбнулся, представив альфу. Намджун всегда приезжал вовремя, всегда с кофе и какой-нибудь вкусняшкой, всегда с той тёплой улыбкой, от которой у Джина внутри разливалось приятное тепло. Они поедут домой, Джин приготовит ужин, они будут сидеть на кухне, пить чай и разговаривать — ни о чём и обо всём одновременно. А завтра... Что завтра? Омега проснётся и проваляется целый день в кровати? Джин нахмурился, пытаясь представить свой выходной. Картинка выходила смутной, размытой. Он видел себя лежащим в постели до полудня, потом пьющим кофе на кухне, потом... А что потом? Телевизор? Телефон? Книга? Да, Намджун иногда читал ему вслух по вечерам, но чтобы Джин сам взял книгу в руки... Когда это было в последний раз? Он любил проводить время со своим альфой. Очень любил. Даже если они не вылезали из постели целый день — это было прекрасно. Чувствовать его руки, его тепло, его дыхание на своей коже. Слушать его голос, смеяться над его шутками, засыпать в его объятиях. Это было счастьем, настоящим, тёплым, осязаемым. Но у Намджуна есть то, чем он любил заниматься. То, что принадлежало только ему. Альфа иногда бегал по утрам — Джин просыпался от его лёгкого поцелуя и звука закрывающейся двери. Читал различную литературу — психологию, философию, художественную прозу. Занимался спортом в спортивном зале, когда было тепло - на уличных тренажерах. У него были интересы, увлечения, хобби — целый мир за пределами отношений и работы. А у Джина... Джин посмотрел на свои руки и понял, что не может ответить на этот вопрос. У него не было ничего. Ничего, что ему по-настоящему нравилось. Когда он жил в приюте, не было возможности найти какое-то увлечение. Там выживали, а не жили. Там каждый день был борьбой за место под солнцем, за лишний кусок хлеба, за возможность просто существовать. Когда поступил в университет, всё время уходило на учёбу. Он учился как одержимый, понимая, что это единственный шанс выбраться, стать кем-то, доказать всем — и в первую очередь себе — что он чего-то стоит. А теперь — работа. Бесконечная, поглощающая, не оставляющая времени ни на что другое. Работа, которая стала его жизнью. Разве уже не поздно искать то, что ему нравится? Джин посмотрел в окно, где солнце поднималось всё выше, заливая мир золотом. Там, за стеклом, была жизнь. Настоящая, яркая, многогранная. А он сидел здесь, в больничной палате, и даже не знал, чем хочет заниматься в свободное время. Тишина давила на уши. Только кардиомонитор тикал, отсчитывая секунды его размышлений. — Что со мной не так? — прошептал Джин одними губами, глядя на спящего Чимина. Но ответа не было. Только солнце светило в окно, только капельница капала, только где-то в коридоре слышались приглушённые шаги медсестёр. Джин откинулся на спинку стула, закрыл глаза и позволил себе просто быть. Просто сидеть. Просто дышать. Может быть, ответ придёт позже. Может быть, не сегодня. Но хотя бы вопрос был задан. А это уже первый шаг. *** Намджун сидел в кресле своего кабинета. За окном давно стемнело, и только настольная лампа разгоняла полумрак, выхватывая из темноты письменный стол, стопки бумаг и усталое лицо альфы. Кабинет был обставлен со вкусом — мягкое кожаное кресло, в котором Намджун проводил часы напролёт, удобный диван для пациентов, книжные шкафы, заполненные психологической литературой, и обязательный кулер с водой в углу. На стенах висели дипломы и сертификаты, подтверждающие квалификацию, но сейчас в тусклом свете лампы они казались просто тёмными прямоугольниками. На сегодняшний день все сессии были закончены. Намджун откинулся на спинку кресла и позволил себе наконец расслабиться. Плечи, которые были напряжены весь день, опустились, шея затекла от долгого сидения в одной позе. Он потёр переносицу, снял очки и положил их на стол рядом с ежедневником. Без очков комната слегка расплывалась, но так даже лучше — меньше деталей, меньше информации, которую нужно обрабатывать. Сегодня было три человека. Два омеги и один альфа. Первый омега — Син Ен — ходил уже месяц. Намджун закрыл глаза, вспоминая его. Ему было всего двадцать. Совсем ребёнок, хотя по документам уже взрослый. Син Ен только выпустился из школы, но за плечами у него был такой груз, который не каждому взрослый выдержит. Около пяти раз пытался покончить с собой. В школе его очень сильно буллили из-за внешности. Намджун помнил, как на первой сессии омега сидел, сжавшись в комок, и говорил так тихо, что приходилось напрягать слух. Обычный омега, подумал тогда Намджун. Среднего роста, среднего телосложения, с рыжими волосами и маленькими веснушками на носу и щеках. Ещё он носил очки — простые, в чёрной оправе, которые делали его похожим на прилежного ученика. Намджун не понимал, за что можно было гнобить этого омегу. Он выглядел ничем не хуже других. Обычный, нормальный, симпатичный. Но дети — жестокие существа. Они находят любую мелочь, любую деталь, чтобы сделать из неё оружие. И Син Ен не рассказывал родителям, потому что не хотел их беспокоить. Таскал этот груз один, пока не сломался. Когда папа омеги узнал, что происходило с его сыном, он в тот же день забрал документы из школы и написал заявление на всех обидчиков. Намджун помнил этого омегу — невысокого, с мягким взглядом, но серьезным лицом. Он привёл сына на первую сессию и сказал: "Сделайте всё, что сможете. Я заплачу любые деньги". Намджун сделал пометку в ежедневнике: "Прогресс медленный, но есть. Начать работать с самооценкой". Второй омега — Чхве Мён-Шин, двадцать пять лет. Здесь история была ещё трагичнее. Намджун каждый раз с трудом сдерживал эмоции, когда слушал его. Омега потерял ребёнка. Сын Мён-Шина — омега пяти лет — выбежал на дорогу, и его сбила машина. Намджун до сих пор помнил, как Мён-Шин рассказывал это на первой сессии — сухим, механическим голосом, глядя в одну точку на стене. Он словно отключил все чувства, чтобы просто пережить этот разговор. А всё началось с того, что сын сильно заболел. Мён-Шин почти не ел и не спал несколько суток, выхаживая его. Альфа Мён-Шина не помогал с ребёнком — вообще никогда не помогал, считая, что это "омежья работа". Все хлопоты были на омеге. А когда сыну наконец стало лучше, Мён-Шин решил вывести его на улицу, подышать свежим воздухом. Они сидели в парке на скамейке, солнце грело, и омега, вымотанный до предела, просто уснул. Проснулся он от криков. Сын выбежал за мячиком на дорогу. Мён-Шин обвинял себя каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Он первый обвинил мужа в потере ребёнка — в том, что тот никогда не помогал, никогда не был рядом, оставлял его одного сваливать со всем. А альфа в ответ... обвинил его. Сказал, что это он виноват, что не уследил, что заснул, что вообще не заслуживает быть родителем. А затем подал на развод и ушёл. Родители альфы тоже негативно высказались о Чхве. Называли его убийцей, проклинали, желали смерти. А родители Мён-Шина были в другой стране, далеко, и узнали о трагедии только через месяц. Они прилетели первым же рейсом и нашли сына... на грани. Омега уже стоял на табуретке с петлёй на шее. Они, буквально сняли его с петли. Именно они нашли Намджуна и привели сына на терапию. Намджун вздохнул, делая пометку: "ПТСР, глубокая депрессия, суицидальные мысли. Работаем медленно, осторожно. Прогресс есть — начал говорить о сыне в прошедшем времени". Альфа Ли До Юн, тридцать лет. С ним было немного проше. У До Юна всегда была проблема влиться в коллектив. Он менял работу за работой, потому что не мог найти общий язык с коллегами. Сейчас он работал на месте, которое ему очень нравилось — что-то связанное с IT, Намджун не особо вникал в технические детали — но опять не мог влиться в коллектив. Чувствовал себя белой вороной, боялся лишний раз слово сказать, замыкался в себе. С До Юном работали над социальными навыками, над уверенностью, над умением презентовать себя. Прогресс был — по крайней мере, он перестал менять работу каждые три месяца. Намджун тяжело вздохнул, отложил ручку и откинулся на кресле, глядя в потолок. Тяжёлый день. Все дни тяжёлые, если честно. Но кто-то должен это делать. Он посмотрел на часы — почти девять вечера. Джин наверняка всё ещё в больнице, сидит возле Чимина. Намджун улыбнулся, представив своего омегу: уставшего, с растрёпанными волосами, но такого родного. Ему предстояло ещё сделать анализ состояния Чимина. Это будет очень сложно, поскольку омега ещё не очнулся, но сделать какие-то пометки было необходимо. Юнги ждал отчёт, да и самому Намджуну нужно было зафиксировать первые наблюдения, чтобы потом, когда Чимин придёт в себя, было с чем работать. Альфа достал свой ежедневник и открыл нужную страницу. Чистый лист смотрел на него, ожидая, когда его заполнят словами. Намджун взял ручку, но писать не начал — задумался. Завтра выходной. Целый день, который они с Джином проведут вместе. Вместе — это слово согревало изнутри, разгоняло усталость. Намджун уже предвкушал, как заберёт Джина из больницы, как они поедут домой, как Джин будет тереться о него сонный в машине. А завтра... Нужно было ещё придумать, чем они смогут заняться. Намджун задумался, постукивая ручкой по столу. Можно просто остаться дома — Джин наверняка вымотан до предела, ему нужен отдых. Можно приготовить что-нибудь вкусное, устроить киновечер с пледом и попкорном. Можно... А может, удивить его? Сводить куда-нибудь, где они ещё не были? В музей? В кино? На пикник, если погода позволит? Намджун улыбнулся своим мыслям. Главное — чтобы Джин был рядом. Остальное неважно. Намджун перевёл взгляд на страницу с Чимином и вздохнул. Чистый лист ежедневника смотрел на него белым пятном, требующим слов, требующим анализа, требующим профессионального подхода. Но слова не шли. Перед глазами стояло не лицо пациента, не сухие медицинские факты, а то, что он видел в палате — бледное, почти прозрачное лицо, тонкие руки, безвольно лежащие поверх одеяла, и тихий писк кардиомонитора, отсчитывающий секунды чужой жизни. Намджун откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и заставил себя сосредоточиться. Нужно было вспомнить всё. Каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд. Всё, что говорили Юнги, Хосок и Джин после того, как осмотрел Чимина. Информация была разрозненной, фрагментарной, как кусочки пазла, которые предстояло собрать в единую картину. Он открыл глаза, взял ручку и начал записывать. Первая пометка: нанесение увечий. Намджун вывел эти слова аккуратным, чуть наклонённым почерком и задумался. Судя по всему, следы на теле Чимина оставил его дядя. Юнги говорил об этом с такой злостью, с такой едва сдерживаемой яростью, что Намджун сразу понял — здесь что-то личное. Не просто работа, не просто спасение омеги, а что-то глубже. Но возможно, не только дядя. Ручка замерла над бумагой. Намджун вспомнил, как Хосок рассказывал о состоянии Чимина, когда его привезли. Синяки, ссадины, следы побоев разной степени давности. Некоторые заживали, некоторые были свежими. Это говорило о систематическом насилии, о том, что Чимин годами жил в аду, из которого не было выхода. Он записал: "Систематическое физическое насилие на протяжении длительного времени. Предположительно, источник — дядя, но нельзя исключать и других лиц". Вторая пометка: девственность. Намджун вывел это слово и задумался ещё глубже. Джин сказал, что Чимин девственник. Медицинский факт, подтверждённый осмотром. Значит, его не насиловали в прямом смысле. По крайней мере, не проникали. Но здесь была лазейка. Ручка снова задвигалась по бумаге: "Физически не насилован, но возможно, подвергался другим формам сексуализированного насилия. Действия, не оставляющие физических следов, но травмирующие психику не меньше". Намджун вспомнил случаи из практики, когда омег насиловали без проникновения — заставляли смотреть, трогать, участвовать в извращённых играх. Следов на теле не оставалось, но внутри всё горело, всё кричало, всё ломалось. Такие пациенты восстанавливались тяжелее всего, потому что их боль не имела физического подтверждения, её сложнее было доказать даже самим себе. Третья пометка: страх перед альфами. Намджун написал это почти машинально, потому что эта мысль не отпускала его с самого первого разговора о Чимине. Джин сказал, что омега боится именно альф. Не людей вообще, а именно альф — крупных, сильных, тех, кто может причинить боль. Это было ключом. Ручка вывела: "Страх перед альфами, предположительно связан с действиями дяди. Возможно, дядя — альфа. Требуется уточнение". Намджун отложил ручку и посмотрел на написанное. Три коротких пункта, три ключевых факта, за которыми стояла целая жизнь, полная боли, унижений и страха. Он вспомнил, как Сонмин рассказывал о состоянии Чимина, когда он проснулся в борделе. После того, как Юнги и Хосок ушли у него началась паническая атака, у Сонмина еле как получилось его успокоить. Омега был в таком шоке, что даже не реагировал на прикосновения. Не плакал, не кричал, не просил о помощи — просто лежал, уставившись в одну точку, и молчал, пока не уснул. Абсолютное отключение, защитный механизм психики, которая не выдержала перегрузки. Намджун снова взял ручку и дописал: "Высокая степень диссоциации. Возможно, ПТСР в тяжёлой форме. Требуется наблюдение после пробуждения". Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед ним стояла сложная задача. Чимин был не просто пациентом с травмой — он был сломленным человеком, которого предстояло собирать по кусочкам. И это будет долгий, трудный путь, на котором Намджуну предстоит быть не только психологом, но и, возможно, единственным альфой, которому Чимин сможет доверять. — Я справлюсь, — прошептал он в тишину кабинета. — Мы справимся. Он открыл ежедневник на другой странице и начал набрасывать план первичной терапии. Когда Чимин очнётся, нужно будет действовать осторожно, медленно, шаг за шагом. Сначала — установление контакта. Потом — безопасное пространство. Потом — постепенное проговаривание травмы. Намджун писал, и с каждым словом уверенность росла. Он знал, как это делать. Он делал это сотни раз. Но каждый пациент был уникален, и к каждому нужен был особый подход. Закончив с планом, Намджун посмотрел на часы. Пора ехать в больницу, забирать Джина. Но перед этим он ещё раз пробежался глазами по записям, проверяя, ничего ли не упустил. Увечья — систематические, от дяди и, возможно, других. Девственность сохранена, но возможны другие формы насилия. Страх перед альфами, связанный с травмой. Диссоциация, ПТСР, требуется осторожный подход. Намджун закрыл ежедневник, убрал его в сумку и встал. Завтра выходной, но работа с Чимином не ждала. Она будет ждать его всегда, как только омега откроет глаза. Альфа вышел из кабинета, выключил свет и направился в больницу — к Джину и к Чимину. *** Чонгук стоял возле здания Хан Джуна с большой чёрной сумкой в руках. Ночь укрыла город плотным одеялом темноты. Луна спряталась за тяжёлыми тучами, и даже звёзды не горели — словно сама природа помогала ему оставаться незамеченным. Фонари горели тускло, через один, создавая идеальные условия для того, кто хотел остаться в тени. Где-то вдалеке выла собака, шуршали шины редких машин, но здесь, возле этого здания, было тихо — слишком тихо для ночного города. Чонгук поднял голову, окидывая взглядом высотку. Десять этажей бетона и стекла, за которыми скрывался человек, решивший переметнуться на сторону Юнги. Хан Джун знал, что Чонгук придёт сегодня ночью. Знал и ждал — ведь все устройства нужны для его же безопасности, для его же защиты. Но осторожность всё равно не помешает. Слишком многое стояло на кону. За Хоном уже могли следить люди Кана. Эта мысль заставила Чонгука напрячься сильнее. Если Кан Дон Вон действительно поставил слежку за Хоном — а он наверняка поставил, после того разноса, который устроил босс — то любая ошибка могла стоить жизни не только Хан Джуну, но и самому Чонгуку. Люди Кана не церемонились с теми, кто переходил дорогу их хозяину. Альфе было необходимо установить все устройства слежки и прослушки — и при этом оставаться незамеченным. Никаких следов, никаких улик, никакой возможности для людей Кана понять, что Хон теперь под колпаком Юнги. Только идеально чистая работа. Тёмное время суток помогало оставаться незаметным на улице. Чёрная одежда сливалась с ночью, делая Чонгука почти невидимым для случайных прохожих и возможных наблюдателей. Но в здании надо быть особенно аккуратным. Там — камеры, охранники, датчики движения. И, возможно, люди Кана, если они уже внедрились внутрь. Чонгук поправил лямку сумки на плече и ещё раз огляделся. Пусто. Ни души. Но он знал — глаза могут быть где угодно. В припаркованной машине, в тёмном окне напротив, в приоткрытой двери подъезда. Он был полностью одет в чёрное: чёрная водолазка с длинным рукавом, обтягивающая рельефный торс, чёрные тактические штаны с множеством карманов, в которых лежали необходимые инструменты, и чёрные берцы на толстой подошве, которые ступали бесшумно, как кошачьи лапы. Никаких бликов, никаких отражений — идеальная экипировка для ночной работы. На голове — чёрная кепка с длинным козырьком, скрывающая лицо от камер. Из-под неё выбивались несколько прядей, но в темноте цвет волос было не разобрать. Чёрные перчатки облегали пальцы, позволяя чувствовать мельчайшие детали, но не оставляя отпечатков. Татуировки, тянущиеся от запястья до шеи, были скрыты тканью. Пирсинг в губе и брови — единственное, что могло бы выдать его вблизи, но Чонгук надеялся, что до близких контактов не дойдёт. А если дойдёт — он умел решать проблемы и другими способами. Он глубоко вздохнул, настраиваясь на работу. Адреналин уже бежал по венам, обостряя чувства, заставляя сердце биться ровно и сильно. В такие моменты он чувствовал себя живым — по-настоящему живым. Каждая клетка тела была готова к действию, каждый мускул напряжён в ожидании. Чонгук бесшумно двинулся к зданию, держась в тени деревьев. Каждый шаг был выверен, каждое движение просчитано. Он знал план здания наизусть — изучил все входы и выходы, расположение камер, график обходов охраны. Информация — тоже оружие, и Чонгук владел им в совершенстве. Подойдя к служебному входу, он остановился, прислушался. Тишина. Только гул кондиционеров где-то на крыше да редкие звуки ночного города. Но Чонгук знал — тишина может быть обманчивой. Из сумки он достал электронную отмычку — маленькое устройство, которое могло взломать любой замок за считанные секунды. Приложил к считывателю, подождал. Огонёк на устройстве мигнул зелёным. Замок щёлкнул. Чонгук скользнул внутрь, беззвучно закрывая за собой дверь. В коридоре было темно, только аварийные лампы горели тусклым красным светом, создавая зловещую атмосферу. Он замер, давая глазам привыкнуть к полумраку, и двинулся дальше. Первый этаж — самый опасный. Здесь была охрана, камеры, люди. И, возможно, люди Кана. Чонгук знал, что в три часа ночи охранники обычно дремлют или играют в телефоны, но риск всё равно оставался. Главное — не создавать шума. Он крался вдоль стены, как тень, бесшумно ступая по кафельному полу. Сердце билось ровно, дыхание было спокойным — многолетний опыт научил контролировать тело даже в самые напряжённые моменты. Каждый мускул был расслаблен, но готов к мгновенному действию. Пост охраны. Чонгук замер за углом, прислушиваясь. Сквозь приоткрытую дверь доносилось мерное посапывание — охранник спал. Идеально. Он скользнул дальше. Лестница. Чонгук начал подниматься, ступая бесшумно, ставя ногу на носок, перенося вес медленно и плавно. Пятый этаж — кабинет Хан Джуна. Именно туда нужно было установить основную прослушку. На каждом этаже он останавливался, прислушивался, проверял. Ничего. Только тишина и редкие звуки ночного здания. Но Чонгук не расслаблялся — опасность могла поджидать за любым поворотом. Пятый этаж встретил его длинным коридором с дверями по обе стороны. Чонгук двинулся к нужной, на ходу доставая из сумки жучки — крошечные устройства, размером с ноготь, которые невозможно обнаружить без специального оборудования. Они уже были активированы и настроены на частоту, которую будет слушать Юнги. Дверь кабинета поддалась быстро — обычный замок, не электронный. Чонгук скользнул внутрь и закрыл за собой дверь, прислушиваясь к тишине. В кабинете было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу и мебели. Чонгук включил маленький фонарик, зажатый в зубах, и начал работать. Первый жучок — под стол, в незаметное место, где его никто не найдёт. Чонгук приклеил его к внутренней стороне столешницы, прямо под тем местом, где Хан Джун обычно держал телефон. Идеальное расположение. Второй — в телефонную розетку. Чонгук аккуратно снял крышку, вмонтировал устройство внутрь и закрутил обратно. Никто и не догадается. Третий — за картину на стене. Чонгук приподнял тяжёлую раму, прилепил жучок на обратную сторону и аккуратно опустил обратно. Четвёртый — в вентиляционную решётку. Самый хитрый — тот, который будет ловить разговоры в любой точке кабинета. Каждое движение было точным, быстрым, профессиональным. Чонгук работал молча, сосредоточенно, и через пятнадцать минут всё было готово. Он окинул взглядом кабинет — ни одного следа, ни одной улики. Идеально. Он уже собрался уходить, как вдруг услышал шаги в коридоре. Чонгук замер. Сердце пропустило удар, но дыхание осталось ровным. Шаги приближались. Кто-то шёл прямо к кабинету. Молниеносно альфа скользнул за тяжёлую портьеру, прижимаясь к стене. Сумку прижал к груди, чтобы не выпирала. Затаил дыхание, сливаясь с темнотой. Шаги остановились прямо у двери. Чонгук слышал, как кто-то дышит по ту сторону — тяжело, настороженно. Потом щёлкнул замок, дверь приоткрылась. Луч фонарика скользнул по кабинету, выхватывая из темноты стол, стулья, картины. Чонгук не дышал. Стоял абсолютно неподвижно, превратившись в статую. Одно неверное движение — и всё. Луч фонарика прошёлся по портьере, за которой он стоял. Замер на секунду. Чонгук чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но заставил себя оставаться неподвижным. — Да никого тут, — пробормотал мужской голос. — Показалось. Дверь закрылась. Шаги начали удаляться. Чонгук медленно выдохнул, но продолжал стоять на месте, считая про себя до ста. Только убедившись, что шаги стихли окончательно, он выскользнул из-за портьеры и бесшумно покинул кабинет. Обратный путь занял меньше времени. Чонгук двигался быстро, но осторожно, держась теней и прислушиваясь к каждому шороху. Пост охраны — охранник всё так же спал. Выход — чист. Через десять минут он уже стоял на улице, вдыхая холодный ночной воздух. Адреналин всё ещё бурлил в крови, но Чонгук чувствовал удовлетворение — операция прошла успешно. Он достал телефон, набрал сообщение Юнги: "Всё готово. Можешь начинать слушать. Будь осторожен — у Кана могут быть люди в здании". Отправив сообщение, Чонгук убрал телефон в карман, поправил сумку на плече и растворился в ночи, как тень, которая никогда не существовала. Город спал, не подозревая о том, что этой ночью здесь работал профессионал. Перед тем как уйти, альфа заглянул на парковку. Подземный паркинг встретил его гулом вентиляции и запахом бензина, въевшимся в бетонные стены. Тусклые лампы горели через одну, создавая длинные пугающие тени, в которых мог спрятаться кто угодно. Ряды машин выстроились ровными линиями, поблёскивая кузовами в полумраке — от дешёвых седанов до дорогих внедорожников. Эхо шагов разносилось под сводами, и Чонгук ступал особенно осторожно, стараясь не создавать лишнего шума. Нужно было поставить маячок на машину Хона. Чонгук знал, какой автомобиль искать — чёрный Genesis, который Хан Джун купил всего полгода назад. Дорогая машина, но не слишком приметная, идеальная для человека, который не хочет привлекать лишнего внимания. Альфа двинулся между рядов, вглядываясь в номера и силуэты. Вот она. Genesis стоял в дальнем углу парковки, в тени огромной бетонной колонны. Идеальное место для слежки — и для тех, кто за ним следит. Чонгук на секунду замер, окидывая взглядом пространство. Пусто. Только ряды машин и гул вентиляции. Он подошёл к автомобилю, бесшумно ступая по бетонному полу. Из сумки достал сканер — проверить, нет ли сигнализации, которая может сработать на взлом. Сканер показал чистоту — сигналка была, но простая, штатная. Для Чонгука такие — раз плюнуть. Машину пришлось взломать. Чонгук достал отмычку — тонкую металлическую пластину, которую засунул между стеклом и уплотнителем. Несколько профессиональных движений, и замок щёлкнул, открываясь. Дверь приоткрылась с тихим, едва слышным скрипом — Чонгук поморщился, но скрип затих так же быстро, как и появился. Он скользнул внутрь, закрывая за собой дверь так же бесшумно. В салоне пахло кожей, освежителем воздуха и немного — самим Хан Джуном. Чонгук быстро огляделся, запоминая расположение вещей, чтобы потом вернуть всё на места. Никаких следов. Первый маячок — под водительское сиденье. Чонгук прикрепил его снизу, на липучку, в самом незаметном месте. Этот маячок будет передавать координаты машины в реальном времени — Юнги сможет отслеживать каждое передвижение Хана. Второй — прослушка в салон. Чонгук выбрал место под торпедой, рядом с бардачком. Аккуратно снял пластиковую панель, вмонтировал микрофон внутрь, подключил к питанию, чтобы работал постоянно. Закрыл панель обратно — ни царапины, ни следа. Третий — на всякий случай — в багажник. Чонгук вышел из машины, открыл багажник тем же способом и прикрепил ещё один маячок в нишу за запасным колесом. Теперь, даже если Хона убьют, машину можно будет найти где угодно. Всё. Чонгук ещё раз проверил салон — всё на местах, ничего не сдвинуто, не тронуто. Идеально. Он вышел из машины и так же аккуратно закрыл дверь. Замок щёлкнул, вставая на место. Никто и не догадается, что здесь кто-то был. Альфа уже собрался уходить, как вдруг услышал звук открывающихся дверей лифта. Он мгновенно прижался к колонне, сливаясь с тенью. Сердце забилось чаще, но дыхание осталось ровным. Из лифта вышли двое — охранники, судя по форме. Они о чём-то переговаривались, смеялись, направляясь к машине в другом конце паркинга. Чонгук замер, наблюдая за ними. Они сели в машину, завели двигатель и уехали, даже не взглянув в его сторону. Выдох. Альфа подождал ещё пару минут, убеждаясь, что парковка снова пуста, и бесшумно двинулся к выходу. Лестница, первый этаж, служебная дверь — и вот он снова на улице, вдыхая холодный ночной воздух. Операция завершена полностью. Чонгук достал телефон, набрал сообщение Юнги: "Маячки и прослушка в машине установлены. Теперь Хон под колпаком 24/7". Отправив сообщение, он убрал телефон, поправил сумку и растворился в ночи, оставляя за собой только тишину и лёгкий запах адреналина. *** Тэхён проснулся с будильником. Резкая трель ворвалась в утреннюю тишину, разрывая сонную негу. Омега протянул руку, нащупал телефон на тумбочке и нажал "отбой", не открывая глаз. Несколько секунд лежал неподвижно, позволяя сознанию медленно возвращаться в реальность, а потом всё-таки заставил себя сесть на кровати. Солнце уже пробивалось сквозь плотные шторы, рисуя на полу золотистые полосы. В комнате было тепло и уютно, пахло сном и близостью другого тела. Тэхён повернул голову и посмотрел на спящего рядом Чонгука. Альфа спал как убитый — раскинувшись на животе, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свесилась с кровати, другая прижимала к себе смятое одеяло. Тёмные волосы растрепались, скрывая часть лица, но даже сквозь них было видно, насколько он уставший. Глубокая складка залегла между бровей, губы чуть приоткрылись, дыхание было ровным, но тяжёлым — словно не спал целую ночь. Тэхён улыбнулся, глядя на него. Чонгук вчера вернулся поздно — омега слышал, как альфа крался в темноте, стараясь не разбудить его. Наверное, снова была какая-то работа, снова ночная операция, снова риск. Тэхён давно привык к этому, но каждый раз, видя его таким вымотанным, чувствовал, как внутри поднимается тёплая волна нежности и благодарности за то, что он возвращается. Всегда возвращается. Омега осторожно наклонился и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на щеке Чонгука. Кожа была тёплой, чуть колючей от утренней щетины. Чонгук во сне что-то пробормотал, но не проснулся — только перевернулся на другой бок, подтягивая одеяло к подбородку. Тэхён бесшумно выскользнул из кровати и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. В коридоре было прохладнее. Омега прошлёпал босыми ногами по паркету, чувствуя, как дерево приятно холодит ступни. На кухне он первым делом открыл окно, впуская свежий утренний воздух, и только потом занялся завтраком. Кофе — обязательно. Без него Тэхён не мог проснуться окончательно. Пока варился кофе, он сделал себе бутерброд с сыром и ветчиной, бросил на тарелку пару помидоров черри и сел за стол. Завтракал быстро, но со вкусом, поглядывая в окно на просыпающийся город. Потом был душ. Горячая вода смыла остатки сна, взбодрила, заставила кожу порозоветь. Тэхён стоял под струями, запрокинув голову, и думал о предстоящем дне. Пары, лекции, может быть, встреча с одногруппниками после учёбы. И Чонгук, который будет ждать его вечером. Выйдя из душа, он замотался в мягкое полотенце и встал перед зеркалом в ванной, рассматривая своё отражение. Влажные волосы темнее обычного, глаза блестят, на губах лёгкая улыбка. Тэхён подмигнул сам себе и приступил к макияжу. Лёгкий, почти незаметный. Тональный крем, чтобы выровнять цвет лица, тушь, чтобы подчеркнуть ресницы, прозрачный бальзам для губ. Ничего лишнего — только подчеркнуть естественную красоту. В комнате Тэхён открыл шкаф и начал выбирать одежду. Вешалки с рубашками, свитерами, куртками — настоящий рай для того, кто любит моду. Омега перебирал вещи, примеряя взглядом, пока его выбор не пал на чёрную вязаную кофту. Мягкая, уютная, с глубоким вырезом, который открывал вид на ключицы — именно то, что нужно для прохладного осеннего дня. К ней — светлые джинсы с дырками на коленях. Потёртые, удобные, любимые. Тэхён натянул их, поправил, убедился, что сидят идеально. Теперь детали. На шею — чёрная лента, тонкая, из атласа, завязанная небрежным бантом. Поверх неё — несколько цепочек разной длины, одна с крошечным кулоном в виде луны. Пальцы украсили несколько колец — серебряных, матовых, с камнями и без. Выбор серёжек упал на колечко в одно ухо, во второе — колечко с тонкой висюлькой, которая мелодично позвякивала при каждом движении головы. Просто и со вкусом. Тэхён отошёл на шаг от зеркала, оценивая образ целиком. Чёрная кофта, светлые джинсы, аксессуары, которые добавляли индивидуальности. Волосы уже высохли и слегка вились. Он улыбнулся своему отражению — доволен. В прихожей омега натянул белые кеды — удобные, разношенные, идеальные для долгих прогулок по университету. Снял с вешалки лёгкую куртку, накинул на плечи, с гвоздика снял ключи от своей машины — той самой, что подарил Чонгук на день рождения. Последний взгляд в зеркало в прихожей. Всё идеально. Тэхён открыл дверь, вышел в подъезд и тихо закрыл за собой, оставляя Чонгука досматривать сны. В лифте поправил сумку на плече, нажал кнопку первого этажа. Осталось доехать до института. Машина завелась с пол-оборота, мурлыкнула довольно, и Тэхён вырулил со двора, вливаясь в утренний поток. Впереди был новый день, новые встречи, новые знания. И мысль о том, что вечером он вернётся домой, к своему альфе, согревала изнутри, как глоток горячего чая в холодный день. До института Тэхён добрался довольно быстро. Утренний город только начинал просыпаться по-настоящему — солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая улицы золотистым светом, машины спешили по делам, открывались кафе, тротуары заполнялись людьми. Тэхён ловко лавировал в потоке, наслаждаясь привычным маршрутом и возможностью побыть наедине со своими мыслями. Знакомое здание университета показалось впереди — старое, но ухоженное, с колоннами у входа и широкими ступенями, на которых всегда толпились студенты. Тэхён припарковался на своём обычном месте, заглушил двигатель и вышел из машины. Осенний воздух ударил в лицо свежестью, пахло листвой и близким дождём. Омега поправил сумку на плече, одёрнул кофту и уже собрался идти, как вдруг услышал знакомый голос: — Боже! Тэхён-и, ты такой красивый! К нему бежал Ли Си Джун — его одногруппник и, пожалуй, единственный настоящий друг в этом университете. Невысокий, пухленький, с вечно растрёпанными тёмными волосами и огромными карими глазами, в которых всегда плескалось море эмоций. На нём была слишком большая для него толстовка и джинсы с закатанными штанинами — его привычный образ "уютного хаоса". Тэхён улыбнулся, глядя на него. Си Джун подбежал, запыхавшись, и буквально налетел на него с объятиями. — Ты чего такой взмыленный? — рассмеялся Тэхён, обнимая друга в ответ. — Бежал за тобой от самой остановки, — выдохнул Си Джун, отстраняясь и разглядывая его с восхищением. — Слушай, ну реально, ты сегодня просто огонь. Эта кофта, эти цепочки... Ты как с обложки журнала. Тэхён улыбнулся шире. Конечно, он красивый — по-другому не бывает. Несколько лет модельной жизни приучили его быть красивым в любых обстоятельствах. Даже если не выспался, даже если болит голова, даже если на душе скребут кошки — внешность должна быть безупречной. Это въелось в кровь, стало второй натурой. — Спасибо, Джуни, — ответил он, поправляя прядь волос. — Ты тоже сегодня симпатичный. — Ой, да ладно, — отмахнулся Си Джун, но по тому, как зарумянились его щёки, было видно — приятно. А потом его лицо вдруг изменилось, стало каким-то виноватым. Он замялся, потупил взгляд и тихо заговорил: — Ой... Там тебя Джэ Хён ждёт... Улыбка сползла с лица Тэхёна. — Джэ Хён? — переспросил он, и в голосе появились металлические нотки. Си Джун только кивнул, виновато глядя на друга. Тэхён почувствовал, как внутри закипает раздражение. Этот альфа просто не понимает намёков. Сколько можно? Сколько раз Тэхён говорил ему, что не заинтересован, что у него есть пара, что он вообще не смотрит в сторону других? А Хён Джун продолжал свои ухаживания с упорством, достойным лучшего применения. Он не понимал, почему этот альфа не оставит его в покое. Ведь Ким ясно дал понять — занят. Счастлив. Не нуждается в других. Тэхён твёрдой походкой направился ко входу в университет. Кеды уверенно стучали по асфальту, сумка ритмично покачивалась на плече, взгляд был устремлён вперёд. Си Джун плёлся рядом, бросая на друга беспокойные взгляды. — Ты только не злись сильно, — бормотал он. — Может, он просто поговорить хочет? — Нам не о чем говорить, — отрезал Тэхён. Ещё издалека он увидел Джэ Хёна. Альфа стоял у главного входа, прислонившись плечом к колонне, и смотрел прямо на него. Высокий, широкоплечий, с наглой улыбкой на красивом лице — типичный мажор, который привык получать всё, что захочет. Дорогая одежда, идеальная укладка, уверенные манеры. Он заметил Тэхёна и буквально расцвёл — улыбнулся во все тридцать два, сверкая белоснежными зубами. Тэхён внутренне сжался, но продолжил идти. Не показывать слабость. Не отводить взгляд. Он сильнее. — Тэхён-и! — радостно воскликнул Джэ Хён, когда омега приблизился. — Наконец-то! Я тебя заждался. Тэхён остановился в паре метров от него, скрестив руки на груди. Си Джун замер за его спиной, как верный оруженосец, готовый в любой момент прикрыть отступление. — Что тебе нужно, Джэ Хён? — спросил Тэхён холодно. Альфа ничуть не смутился его тону. Наоборот — улыбнулся ещё шире, сделал шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство. — Ну зачем ты так? — протянул он вкрадчиво. — Просто хотел тебя увидеть. Ты сегодня потрясающе выглядишь. — Я всегда потрясающе выгляжу, — парировал Тэхён, не меняя позы. — Это не повод меня караулить у входа. — Ой, какие мы колючие, — Джэ Хён притворно надул губы, но в глазах плясали смешинки. Ему нравилась эта игра. Нравилось, что Тэхён сопротивляется — это делало охоту интереснее. — Тэхён-и, ну сходи со мной на свидание. Один раз. Если тебе не понравится — я отстану. Тэхён закатил глаза. Эту песню он слышал уже раз десять. — Я же говорил тебе, — процедил он сквозь зубы. — У меня есть альфа. Я люблю его. И не собираюсь ни с кем ходить на свидания. — А где же он? — Джэ Хён обвёл взглядом пустоту за спиной Тэхёна. — Что-то я его не вижу. Может, ты просто придумал его, чтобы отмазываться от нормальных альф? Тэхён почувствовал, как в груди закипает настоящая злость. — Во-первых, я не обязан на каждом углу хвастаться своим альфой и таскать его с собой, — подметил он ледяным тоном. — Во-вторых, мои отношения тебя не касаются. И в-третьих, если ты сейчас же не отойдёшь и не дашь мне пройти, я расскажу декану о том, как ты домогаешься до студентов. Джэ Хён на секунду опешил — видимо, не ожидал такого отпора. Но быстро взял себя в руки, снова улыбнувшись. — Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте и отступил на шаг. — Проходи. Но я не сдаюсь, Тэхён-и. Запомни это. Тэхён не удостоил его ответом. Прошёл мимо, даже не взглянув, и толкнул тяжёлую дверь университета. Си Джун юркнул следом, бросая на Хён Джуна испуганные взгляды. — Фух, — выдохнул он, когда они отошли на безопасное расстояние. — Ты как всегда круто его отшил. Я бы так не смог. — Привычка, — отмахнулся Тэхён, но внутри всё дрожало от злости и отвращения. Они шли по коридору, и омега старался успокоиться, дышать глубже. Впереди были пары, лекции, нормальная студенческая жизнь. А Джэ Хён пусть идёт лесом. У него есть Чонгук, и никто ему не нужен. *** Хон Ха Джун пришёл в офис как всегда рано. Утренний город только начинал просыпаться, когда его чёрный Genesis припарковался на подземной стоянке. Редкие прохожие спешили по своим делам, дворники сметали опавшую листву, открывались кофейни — обычное утро обычного делового человека. Ха Джун вышел из машины, поправил пиджак и направился к лифту, даже не подозревая, что под сиденьем его автомобиля уже несколько часов работает маячок, а в салоне — прослушка. В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальной стене и видел уставшего мужчину пятидесяти лет с мешками под глазами и напряжённой линией губ. Пиджак сидел идеально, галстук завязан безупречно, но внутри всё дрожало от напряжения последних дней. Альфа знал: скорее всего, по всему офису напичканы жучки и прослушка. Он не был параноиком — просто реалистом. После того как согласился работать на Юнги, глупо было бы надеяться, что его оставят без присмотра. Чонгук — профессионал высокого класса, и Ха Джун не сомневался, что тот уже сделал свою работу. Где-то под столом, в вентиляции, за картинами — везде могли быть глаза и уши. Выйдя из лифта на своём этаже, Ха Джун прошёлся по всему офису. Пустые кабинеты встречали его тишиной и стерильной чистотой. Столы секретарей, приёмная, переговорная — он заглядывал в каждую дверь, но не искал ничего конкретного. Просто проверял, просто убеждался, что всё на месте. Охранник на посту кивнул ему, Ха Джун ответил тем же и двинулся дальше. В его кабинете тоже ничего не изменилось. Тот же порядок, те же бумаги на столе, тот же вид из окна на просыпающийся город. Но Ха Джун знал — здесь теперь всё по-другому. Каждое его слово, каждый вздох, каждый телефонный разговор теперь принадлежал не только ему. Он подошёл к столу, провёл рукой по гладкой поверхности, задержал взгляд на том месте, где, по его расчётам, мог быть жучок. Усмехнулся своим мыслям и сел в кресло. Работа не ждала. Ему нужно было ещё съездить к Кан Дон Вону. Кан звонил ему вчера — голос в трубке звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась угроза. "Нам нужно обсудить важные дела", — сказал он и отключился, даже не дав возможности отказаться. Ха Джун знал, что эта встреча не сулит ничего хорошего. Кан будет давить, требовать, угрожать. А он, Ха Джун, должен будет делать вид, что всё ещё на стороне Кана, хотя внутри уже выбрал Юнги. Но для начала ему нужно было разобраться со своими поставками. Альфа взял первый лист со стопки бумаг, лежащей на столе. Обычный рабочий день, обычные документы. На листе был напечатан договор — очередной контракт на поставку продуктов. Хон Ха Джун имел почти самую большую сеть по производству пищевых продуктов в регионе. Его компания начиналась с маленького цеха тридцать лет назад, а теперь превратилась в гиганта индустрии. Склады, фабрики, логистические центры — всё работало как часы под его чутким руководством. Большая часть кафе, магазинов, сетей отелей хотели заключить контракт с его компанией. Имя Хон Ха Джуна стало синонимом качества и надёжности. Если на продуктах стояла его марка — значит, можно было не беспокоиться о качестве. Это доверие выстраивалось годами, и теперь приносило плоды. Но альфу расстраивал тот факт, что контракт с Юнги был разорван. Ха Джун откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Контракт с борделем Юнги приносил огромную прибыль. Огромную. Юнги не торговался, платил вовремя и брал большие объёмы. Омеги должны были получать лучшее питание, и Юнги не скупился на это. Элитные продукты, свежие овощи и фрукты, диетическое мясо — всё это шло через компанию Хон Ха Джуна. А теперь этот контракт разорван. Из-за всего этого дерьма с Каном, из-за отравления, из-за войны, в которую его втянули против воли. Ха Джун снова посмотрел на договор в своих руках, но цифры плыли перед глазами. Он думал о том, сколько денег теряет каждый день без контракта с Юнги. Думал о том, что, даже если всё закончится хорошо, вернуть доверие будет сложно. Думал о том, что, если всё закончится плохо, ему эти деньги вообще будут не нужны. Он положил договор обратно на стол и потёр виски. Голова раскалывалась от напряжения, от недосыпа, от постоянного страха. Следующие несколько часов он занимался обычными делами. Подписывал документы, отвечал на письма, проводил встречи с подчинёнными. Всё как всегда — спокойно, деловито, профессионально. Никто не должен был заподозрить, что внутри у него всё кипит от страха. В десять утра он вызвал начальника службы безопасности. — Кан До Юн, — начал Ха Джун, когда тот вошёл. — У меня к вам поручение. Проверьте всех новых сотрудников за последние три месяца. Особенно тех, кто работает на складах и в логистике. Мне нужен полный отчёт к вечеру. Кан До Юн— однофамилец, но не родственник того Кана — удивлённо поднял брови. — Что-то случилось, господин? — Пока не знаю. Но хочу быть уверен, что в моей компании нет посторонних. Начальник кивнул и вышел. Ха Джун знал, что это проверить всё равно не успеет — слишком много людей, слишком мало времени. Но хотя бы создаст видимость активности. В двенадцать он обедал в своём любимом ресторане через дорогу от офиса. Заказал то же, что всегда — салат с морепродуктами и зелёный чай. Ел медленно, наблюдая за посетителями. Вдруг кто-то из них следит? Вдруг люди Кана уже здесь? Пара за соседним столиком — молодая пара, омега и альфа — смеялись, кормили друг друга десертом. Ха Джун смотрел на них и чувствовал странную пустоту внутри. У него никогда такого не было. Никогда. Он расплатился и вернулся в офис. В два часа пришло сообщение от Юнги. Ха Джун глянул на экран телефона и чуть не вздрогнул — коротко и ясно: "Всё слышим. Работай как обычно. Если что-то срочное — пиши с этого номера". Ха Джун убрал телефон в карман и выдохнул. Значит, они действительно слушают. Это успокаивало и пугало одновременно. Оставшуюся часть дня он провёл, разбирая старые контракты. Особенно те, что были связаны с Каном. Нужно было вспомнить все детали, все нюансы, все обещания и угрозы. Кто знает, что может пригодиться сегодня вечером? В четыре часа он позвонил своему человеку в полиции. — Слушай, — сказал он тихо, прикрывая микрофон рукой. — Мне нужно знать, были ли за последний месяц какие-то рейды по точкам Кан Дон Вона. Любые, даже мелкие. — Хон-сси, — ответил голос на том конце. — Вы же знаете, это не та информация, которой разбрасываются. — Я знаю. Поэтому и звоню тебе. Сделай, сколько нужно. Повисла пауза. Потом вздох. — Хорошо. Я позвоню. В пять часов перезвонили. — Ничего серьёзного. Две проверки за месяц — по жалобам на шум. Обе закончились ничем. Похоже, у Кана свои люди в участке. Ха Джун кивнул, хотя собеседник этого не видел. — Понял. Спасибо. Он положил трубку и задумался. Значит, Кан под защитой. Это усложняло дело. В шесть часов Ха Джун начал собираться на встречу. Он закрыл папки, убрал документы в сейф, выключил компьютер. Потом подошёл к зеркалу, висевшему в углу кабинета, и оглядел себя. Дорогой тёмно-синий костюм, идеально сидящий по фигуре, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. Часы — подарок самому себе на пятидесятилетие. Образ успешного человека, который контролирует ситуацию. Если бы зеркало могло отражать душу, оно бы показало дрожащего от страха старика, который хочет только одного — выжить. Ха Джун поправил пиджак, взял портфель — в нём лежали только самые важные документы и диктофон, включённый на запись. Маленькая страховка на всякий случай. На парковке он сел в машину. Водитель ждал. — В бордель Кан Дон Вона, — сказал Ха Джун, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В кармане завибрировал телефон. Ха Джун достал его, глянул на экран — Кан. — Да, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты выезжаешь? — без приветствий спросил Кан. — Да, скоро буду. — Не задерживайся, — и сбросил вызов. Ха Джун медленно опустил телефон, глядя на погасший экран, потом перевёл взгляд в окно. — Господин Хон, — заговорил водитель, и в его голосе впервые за всё время работы появились напряжённые нотки. — За нами слежка. Ха Джун вздрогнул, словно от удара током. Резко обернулся, вглядываясь в темноту за задним стеклом. Сквозь пелену начинающегося дождя он увидел два чёрных внедорожника, которые держались на расстоянии, но не отставали, словно привязанные. Первая мысль — Юнги. Конечно, Юнги должен был следить за ним, это логично. Но когда Ха Джун присмотрелся к силуэтам машин, к тому, как они двигались, перестраивались, блокируя возможные пути отхода, внутри всё похолодело. Это люди Кана. Он узнал этот стиль. Наглый, открытый, не скрывающийся. Кан не прятался — он показывал, что контролирует ситуацию. Что Ха Джун уже в мышеловке, и дверца вот-вот захлопнется. — Ничего, — проговорил Хон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Едем. Рука, сжимающая портфель, дрожала. Он сжал её сильнее, заставляя успокоиться. Водитель бросил на него быстрый взгляд в зеркало заднего вида, но ничего не сказал — только кивнул и нажал на газ. До борделя они доехали быстро. Слишком быстро. Ха Джун даже не заметил дороги — мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Когда машина остановилась у знакомого здания с неоновой вывеской, он несколько секунд просто сидел, пытаясь отдышаться. — Господин? — осторожно позвал водитель. — Вам плохо? — Нормально, — выдавил Ха Джун. — Жди здесь. Сколько бы времени ни прошло. Он вышел из машины, и холодный осенний воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом бензина и близкого дождя. Дождь уже начинал накрапывать — мелкий, противный, пробирающий до костей. Ха Джун поднял голову и посмотрел на здание. Трёхэтажный особняк в центре города, который Кан переделал под свой бордель. Дорогая отделка, охрана на входе, приглушённый свет из окон. С виду — респектабельное заведение для избранных. Только Ха Джун знал, что творится внутри. Он сделал шаг, потом другой. Ноги слушались плохо — казалось, они налились свинцом. Каждое движение давалось с трудом. Охрана на входе узнала его — пропустили без вопросов, только проводили настороженными взглядами. Внутри здания уже вовсю кипела жизнь. Из главного зала доносилась приглушённая музыка — тяжёлый бас, от которого вибрировал пол. Смех, звон бокалов, голоса. В воздухе висела густая смесь дорогих духов, алкоголя и чего-то ещё, сладковато-приторного, отчего у Ха Джуна закружилась голова. По коридорам сновали омеги в откровенных нарядах, посетители в дорогих костюмах, официанты с подносами. Жизнь кипела, не замечая его страха. Альфа на не гнущихся ногах поднимался в кабинет Кана. Лестница казалась бесконечной. Каждая ступенька давалась с трудом, сердце колотилось где-то в ушах, заглушая музыку. Ха Джун держался за перила, боясь, что в любой момент ноги подкосятся и он упадёт. На втором этаже было тише. Звуки музыки доносились приглушённо, свет горел тусклее. Здесь располагались комнаты для особых гостей — тех, кто платил больше, тех, кто хотел уединения. Из-за одной двери послышался смех и мужской стон. Ха Джун отвернулся и пошёл дальше. Третий этаж — личная территория Кана. Здесь было почти безлюдно. Только двое охранников у двери в конце коридора — здоровенные альфы с пустыми глазами и накачанными торсами. Они узнали Ха Джуна, переглянулись, но пропустили. Ха Джун остановился перед дверью. Дубовая, массивная, с позолоченной ручкой. За ней — человек, который мог решить его судьбу сегодня вечером. Он глубоко вздохнул, поправил пиджак, сжал портфель покрепче и постучал. — Войдите, — раздалось изнутри. Ха Джун открыл дверь. Хон зашёл в кабинет. Дверь закрылась за его спиной с тихим, но отчётливым щелчком — звук, который почему-то показался ему звуком захлопывающейся мышеловки. В кабинете было полутемно — только настольная лампа горела на столе Кана, создавая островки света в окружающем мраке. Тяжёлые портьеры на окнах были задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика с улицы. Пахло дорогим табаком, кожей и ещё чем-то неуловимым — возможно, страхом предыдущих посетителей, въевшимся в стены. Кан вальяжно сидел в своём кресле. Он даже не поднялся при появлении гостя — только лениво повёл рукой, жестом указывая на стул напротив. Чёрное кожаное кресло, стоящее по другую сторону массивного дубового стола, казалось электрическим стулом в ожидании приговора. Ха Джун заставил себя сделать шаг. Потом другой. Ноги слушались плохо, словно были налиты свинцом, но он дошёл до стула и медленно опустился на него. Кожа противно скрипнула под его весом, нарушая тишину. Страх мурашками полз по спине. Холодные, липкие лапки пробегали от поясницы до самого затылка, заставляя волосы на загривке вставать дыбом. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть в любую секунду. Но Ха Джун не подавал виду. Он годами учился держать лицо в самых сложных переговорах, и сейчас этот навык пригодился как никогда. — Юнги ничего не заподозрил? — спросил Кан. Голос его звучал ровно, почти дружелюбно, но в глазах — в этих пустых, холодных глазах — не было ничего, кроме расчёта. Он пристально следил за Хоном, изучал каждое движение, каждую эмоцию, каждый вздох. — Нет, — твёрдо ответил Ха Джун. Он сам удивился, насколько уверенно прозвучал его голос. Ни дрожи, ни запинки — словно он действительно был на стороне Кана, словно не спал ночами, думая о том, как бы предать его при первой возможности. — Это хорошо, — Кан удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку кресла. Ха Джун наблюдал, как Кан медленно поднялся со своего стула. Альфа двигался плавно, по-кошачьи, словно хищник, вышедший на охоту. Он обошёл стол, даже не взглянув на Хона, и направился к окну. Тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине кабинета. На подоконнике стояла пепельница — массивная, хрустальная, явно дорогая. Рядом лежала пачка сигарет. Кан взял одну, не глядя, привычным движением прикурил от зажигалки, спрятанной в кармане пиджака. Глубоко затянулся, выпуская дым в тёмное стекло. Ха Джун поморщился. Запах сигарет всегда вызывал у него отвращение. Он терпеть не мог этот приторно-горький дым, въедающийся в одежду, волосы, кожу. Ему никогда не нравился запах сигарет, поэтому он даже не пробовал курить — ни разу в жизни. И сейчас, когда табачный дым пополз по кабинету, смешиваясь с дорогим парфюмом Кана, Ха Джуна чуть не вывернуло. Но он сдержался. Только едва заметно дёрнулся нос, но Кан, к счастью, стоял спиной и не видел этого. — Вы говорили, что у вас ко мне срочное дело, — начал Хон, нарушая затянувшуюся тишину. Кан медленно повернулся. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, острые скулы, холодный блеск глаз. Он сделал ещё одну затяжку, выпустил дым к потолку и вдруг улыбнулся. Улыбка вышла странной — не доброй, не злой, а какой-то отсутствующей. — Я просто хотел знать, что Юнги рвёт и мечет, — сказал Кан. Он говорил это с таким удовольствием, с таким смакованием, словно смаковал дорогое вино. Ему нравилось, что враг в бешенстве. Нравилось, что его план сработал. Нравилось чувствовать власть. Ха Джун молчал, ожидая продолжения. Но Кан докурил сигарету, затушил её в пепельнице и махнул рукой. — Теперь ты свободен. В этих словах было столько пренебрежения, столько высокомерия, что Ха Джуна захлестнула волна унижения. Его вызвали, как собачонку, заставили ехать через полгорода под слежкой, довели до сердечного приступа — и всё ради того, чтобы сказать "ты свободен"? — Свободен? — переспросил Хон, не веря своим ушам. — Да, — Кан уже шёл обратно к своему креслу, даже не глядя на него. — Можешь идти. Если появятся новости — я позвоню. Ха Джун медленно поднялся со стула. Ноги всё ещё дрожали, но теперь уже не только от страха — от злости. Его использовали. Как пешку. Как марионетку. Но он ничего не сказал. Только кивнул, развернулся и направился к двери. Спиной чувствовал взгляд Кана — тяжёлый, прожигающий, проверяющий. Сделал шаг, другой, третий. Дверь. Ручка. Он вышел в коридор и только там позволил себе выдохнуть. Воздух закончился. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в пятках. Ха Джун прислонился спиной к стене и несколько секунд стоял так, пытаясь прийти в себя. Унижение. Злость. Облегчение. Страх. Всё смешалось в один коктейль, от которого мутило. Он выпрямился, поправил пиджак и зашагал к выходу. Нужно было убираться отсюда как можно быстрее. Внизу всё так же кипела жизнь — смех, музыка, запахи, голоса. Ха Джун прошёл сквозь это, как сквозь строй, ни на кого не глядя. Вышел на улицу, вдохнул холодный воздух, смешанный с дождём, и только тогда почувствовал, что действительно свободен. На этот раз. *** Кан докуривал сигарету и улыбался, глядя, как машина Хона уезжает в ночь. Красный огонёк сигареты тлел в темноте, освещая хищную усмешку на его лице. Он стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как чёрный Genesis Хона медленно выруливает со стоянки, сопровождаемый двумя внедорожниками с его людьми. Проводили гостя. Как и полагается. Наконец-то у него получилось поставить этого щенка на место. Кан глубоко затянулся, чувствуя, как никотин разливается по крови приятным теплом. Он давно думал, как же ему избавиться от Юнги. Этот выскочка появился из ниоткуда и за два года перевернул всё, что Кан строил десятилетиями. Все проблемы исходили сначала от его отца. Старый Мин вдруг заинтересовался наркобизнесом, когда от него сбежал муж. Кан до сих пор помнил тот день — словно гром среди ясного неба. Альфа, который всю жизнь держался подальше от этого дерьма, вдруг решил, что ему нужна доля. И тогда всё, что строил Кан, пошло прахом. Вся клиентура, которую он так долго отбирал, переходила к Мину старшему. Деньги текли рекой, но не в его карман. А затем пост отца перешёл к Мину младшему. Юнги оказался ещё хуже. Умнее, хитрее, опаснее. Он не просто отбирал клиентов — он создавал систему, в которой омегам было хорошо. Кормил их, лечил, одевал. И клиенты, сволочи, любили это. Им нравилось приходить туда, где омеги улыбаются, а не трясутся от страха. Из мыслей Кана выдернул шум открывшейся двери. — Господин Кан, — в кабинет вошёл один из охранников, запыхавшийся и бледный. — Во втором зале проблема. Кан медленно повернулся, раздавив окурок в пепельнице. — Во втором зале? — нахмурился Дон Вон. Второй зал — это VIP-зона. Там сейчас находился Хан Сын Хён, один из самых влиятельных клиентов, которые ещё остались у Кана. Толстосум, владелец сети отелей, человек с деньгами и связями. Потерять такого клиента было смерти подобно. Кан Дон Вон развернулся на пятках и быстрым шагом направился к нужной двери. В коридорах играла музыка, смеялись посетители, но Кан ничего не слышал. В голове билась только одна мысль — лишь бы не Сын Хён, лишь бы не он. Хан Сын Хён — ему уже сорок пять, и он приходил каждую ночь. Ему нравились омеги помладше. Чем младше, тем лучше. Кан закрывал на это глаза, потому что деньги решали всё. Сегодня Сын Хён попросил в комнату пять омег. И один из них был шестнадцатилетний. Кан влетел в кабинет, и картина, открывшаяся ему, заставила кровь закипеть. Четыре омеги постарше сидели в углу, сбившись в кучку, и прикрывали собой самого младшего. Они дрожали, плакали, но не отступали. У шестнадцатилетнего омеги на щеке горел яркий красный след от пощёчины — скоро там расцветёт синяк. Глаза парня были полны ужаса, по щекам текли слёзы, губы тряслись. Хан Сын Хён стоял посреди комнаты со спущенными штанами. Лицо его перекосило от злобы, глаза налились кровью, кожа покрылась багровыми пятнами от напряжения. Он сжимал кулаки и смотрел на омег с такой ненавистью, словно хотел разорвать их голыми руками. — Дон Вон! — заверещал альфа, когда Кан зашёл. Голос его срывался на визг, брызги слюны летели во все стороны. — Как вы обучаете омег?! Этот сучонок даже сосать нормально не может! Он ткнул пальцем в сторону младшего, и тот ещё сильнее вжался в своих защитников. — Я плачу вам деньги, а вы подсовываете мне необученных щенков?! — орал альфа, и от крика у него даже вены на лбу вздулись. — Я требую сатисфакции! Кан сделал глубокий вдох, считая про себя до трёх. Потом поклонился — низко, подобострастно, как и требовал этикет. — Прошу прощения, Хан Сын Хён, — голос его звучал ровно, хотя внутри всё кипело от ярости. — Сегодняшняя ночь за наш счёт. Пейте сколько хотите, берите любых омег — за мой счёт. А я разберусь с этим. Сын Хён немного успокоился, услышав это. Поправил штаны, одёрнул рубашку. — Смотри мне, — бросил он напоследок и вышел из комнаты, даже не взглянув на омег. Кан медленно повернулся к кучке дрожащих омег. — Господин Кан! — закричал один из старших, отчаянно загораживая младшего собой. — Кан Тэ не виноват! Он же только учится! Мы объясняли ему, но он растерялся, он... — Заткнись, — оборвал его Кан. Другие омеги тоже начали защищать младшего. Кто-то плакал навзрыд, кто-то умолял, кто-то просто трясся от страха. Они знали, что бывает с теми, кто не угодил хозяину. — Пожалуйста, господин! — всхлипывал ещё один. — Тэ всего неделю здесь, он не привык! Мы научим его, обещаем! Но Кану было плевать. Он шагнул вперёд, схватил омегу за волосы — за эти мягкие светлые волосы, которые так идут юным шлюхам — и рванул на себя. Парень закричал, вцепился в руку Кана, пытаясь ослабить хватку, но куда там — пальцы альфы сжимались, как тиски. — Не-ет! — завыл омега, когда Кан потащил его к двери. — Пожалуйста! Простите! Я всё сделаю! Я научусь! Перед тем как выйти из комнаты, Кан остановился и бросил взгляд на одного из охранников. — Приведи того, кто обучал эту шлюху, — бросил альфа через плечо. Голос его звучал ледяным спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. — Слушаюсь, — охранник метнулся выполнять приказ. Кан вышел в коридор и потащил омегу в кабинет. Парень кричал и плакал, захлёбываясь слезами и мольбами. Его ноги волочились по полу, оставляя мокрые следы от слёз и, кажется, от мочи — от страха организм не выдержал. Кан не обращал внимания. Он тащил его за волосы через коридор, не глядя на то, как парень спотыкается, падает, пытается ухватиться за стены. Прохожие шарахались в стороны, отворачивались, делали вид, что ничего не видят. Здесь так было заведено. — Тише, — шикнул Кан, когда они проходили мимо главного зала. — Не позорь меня перед гостями. Омега закусил губу, пытаясь сдержать крик, но слёзы текли ручьём, а тело сотрясала крупная дрожь. Они дошли до кабинета Кана. Дверь захлопнулась за ними, отрезая крики от внешнего мира. Кан швырнул омегу на пол, и тот растянулся у его ног, дрожащий, залитый слезами, жалкий. — Ты знаешь, сколько я потеряю денег из-за тебя? — спросил Кан, нависая над ним. — П-простите, — заикаясь, выдавил омега. — Я... я не хотел... я исправлюсь... — Исправишься, — усмехнулся Кан, расстёгивая ремень. — Я тебя исправлю. В кабинет постучались. Стук был тихим, неуверенным — три коротких удара, словно тот, кто стоял за дверью, надеялся, что ему не откроют. Но дверь всё равно приоткрылась, медленно, со скрипом, который в этой гнетущей тишине прозвучал как предсмертный хрип. На пороге стоял омега Ли Мин Су. Тот самый, который обучал Кан Тэ. Мин Су было уже за тридцать — староват для этого места, но Кан держал его за умение работать с новичками. Когда-то давно Мин Су был одной из главных "звёзд" борделя, но годы и постоянное насилие сделали своё дело — теперь он выглядел старше своих лет. Бледная кожа, глубокие морщины у губ, потухший взгляд. Омега пытался держаться стойко. Он стоял ровно, плечи расправлены, голова поднята. Но Кан Дон Вон видел всё. Видел, как дрожат его губы — мелко, едва заметно. Видел, как трясутся руки, спрятанные за спиной. Видел, как бьётся жилка на виске, выдавая бешеный пульс. На полу, у ног Кана, всё ещё лежал Кан Тэ. Шестнадцатилетний омега свернулся в клубок, закрыв голову руками, и тихонько подвывал, боясь даже пошевелиться. Его светлые волосы разметались по грязному полу, рубашка была порвана, на щеке горел багровый след от пощёчины. — Господин Кан, — тихо заговорил Мин Су. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная дрожь, которая бывает у человека, идущего на эшафот. Он не смотрел на Тэ — боялся, что если увидит этого ребёнка, сломается окончательно. — Я же предупреждал, что Тэ ещё не готов. Кан медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни злости, ни ярости — только пустота. Абсолютная, ледяная пустота, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах. — Предупреждал? — переспросил Кан, и голос его звучал почти ласково. — Значит, ты предупреждал? — Да, господин, — Мин Су сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Я говорил вам неделю назад. Сказал, что ему нужно хотя бы месяц обучения, что он слишком напуган, что он... — Что он — что? — перебил Кан, делая шаг в сторону Мин Су. Омега инстинктивно отшатнулся, но стены кабинета не давали отступать. Спина упёрлась в дверной косяк. — Что он не справится, — выдохнул Мин Су. — Я просил не пускать его к клиентам так рано. Просил дать ему время. Кан усмехнулся. Усмешка вышла нехорошей — кривой, злой, предвещающей бурю. — Время, — повторил он, смакуя слово. — Ты просил времени. А я просил денег. И знаешь, что важнее? Мин Су молчал. Он знал ответ. — Я просил денег, — продолжил Кан, приближаясь к нему вплотную. — А этот щенок, которого ты не научил, чуть не лишил меня лучшего клиента. Хан Сын Хён ушёл в ярости. Ты представляешь, сколько я потеряю? — Я... я понимаю, господин, — прошептал Мин Су, опуская глаза. — Понимаешь? — Кан вдруг схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Пальцы впились в кожу так сильно, что наверняка останутся синяки. — Ты ничего не понимаешь, шлюха. Если бы не ты, этот мальчишка уже давно работал бы как надо. Это ты виноват. Тэ на полу всхлипнул громче, услышав это. Он попытался поднять голову, посмотреть на Мин Су, но Кан рявкнул: — Лежать! Тэ замер, вжимаясь лицом в пол. Мин Су стоял, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он знал, что сейчас будет. Знал, потому что видел это не раз. Потому что сам проходил через это много лет назад. — Господин Кан, — прошептал он, и в голосе его звучала последняя, отчаянная мольба. — Пожалуйста... Тэ ещё ребёнок. Он не выдержит. — Не выдержит? — Кан рассмеялся. Смех был жутким — безрадостным, механическим. — Все вы выдерживаете. Вопрос только времени. Он отпустил подбородок Мин Су и отошёл на шаг, оглядывая обоих омег — лежащего на полу Тэ и стоящего в дверях Мин Су. — Значит так, — сказал он деловито, словно речь шла о чём-то обыденном. — Вы оба будете учиться. Прямо сейчас. И если после сегодняшней ночи кто-то из вас не поймёт, как надо работать... Он не договорил. Но и не нужно было. Мин Су зажмурился на секунду, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Он не плакал много лет — разучился, наверное. Но сейчас, глядя на этого ребёнка, который дрожал на полу, он не смог сдержаться. — Раздевайся, — бросил Кан Мин Су. - Будешь показывать этому щенку, как надо. Мин Су медленно, дрожащими руками, расстегнул рубашку. Пуговицы не слушались, пальцы не гнулись. Рубашка упала на пол, обнажая худое тело, покрытое старыми шрамами. Он сделал шаг вперёд. Потом другой. А на полу Тэ скулил и плакал, закрыв голову руками, и никто не мог ему помочь. — Если этот щенок будет делать ошибки, будет получать плетью по спине, — голос Кана звучал ровно, даже скучающе, словно он обсуждал погоду на завтра. — А ты, Мин Су, в два раза больше. Слова упали в тишину кабинета, как камни в стоячую воду — тяжёлые, необратимые, разбивающие последнюю надежду вдребезги. Мин Су замер. Рубашка уже лежала на полу, и он стоял перед Каном в одной тонкой майке, которая ничего не скрывала — ни худобы, ни старых шрамов, ни того, как сильно дрожало его тело. Услышав приговор, он на секунду перестал дышать. Даже сердце, кажется, пропустило удар. В два раза больше. Он знал, что это значит. Знал, потому что видел это не раз. Плеть Кана оставляла на спине глубокие, долго не заживающие раны. После десяти ударов человек терял сознание. После двадцати мог не прийти в себя вообще. А ему обещали в два раза больше за каждую ошибку этого ребёнка. Тэ на полу всхлипнул громко, судорожно. Он попытался поднять голову, посмотреть на Мин Су, но Кан даже не взглянул в его сторону — только носком ботинка ткнул в плечо, заставляя снова лечь. — Лежать, я сказал. Тэ уткнулся лицом в пол, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он был совсем ребёнком — худой, нескладный, с ещё не сформировавшимся телом. Светлые волосы разметались по грязному полу, руки дрожали, сжимаясь в кулаки и разжимаясь снова. Мин Су смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то разрывается. — Господин Кан, — прошептал он, и голос его сорвался. — Пожалуйста... он же совсем ребёнок. Он не выдержит плети. Он... — Не выдержит? — перебил Кан, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — А ты выдержишь? За него? Мин Су молчал. Он знал, что это ловушка. Знал, что Кан только и ждёт, чтобы он сказал что-то не то. — Я спрашиваю, — Кан шагнул к нему, нависая всей своей массой, — ты выдержишь за него? — Я... — Мин Су сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Я выдержу. Кан улыбнулся. Улыбка была жуткой — довольной, хищной, предвкушающей. — Ну вот видишь, — он потрепал Мин Су по щеке, и от этого прикосновения омегу чуть не вывернуло. — Если ты выдержишь, значит и он выдержит. Всё выдержите. Все. Он отошёл к столу, открыл ящик и достал оттуда плётку. Кожаная, с металлическими вставками на концах — его любимая игрушка. Провёл пальцами по ремню, проверяя гибкость, и довольно кивнул. — Значит, правила простые, — сказал он, возвращаясь к ним. — Сейчас этот щенок будет делать то, чему ты его учил. А ты будешь стоять рядом и смотреть. За каждую ошибку — удар ему. А тебе — два. Понятно? Мин Су кивнул, не в силах говорить. — Я не слышу. — Да, господин, — выдавил он одними губами. — Хорошо. — Кан хлестнул плёткой по воздуху — резкий свист разорвал тишину, и Тэ на полу взвизгнул, закрывая голову руками. — Поднимай щенка. И начинайте. Мин Су шагнул к Тэ, опустился рядом с ним на колени. Осторожно, стараясь не напугать ещё больше, коснулся его плеча. — Тэ, — прошептал он тихо, почти беззвучно. — Тэ, вставай. Надо. Тэ поднял залитое слезами лицо. Глаза его были красными, опухшими, полными такого ужаса, что у Мин Су сердце разрывалось на части. — Я не могу, — прошептал Тэ. — Я боюсь. Я не хочу. — Надо, — повторил Мин Су, помогая ему подняться. — Делай всё, как я учил. Смотри на меня, не на него. Делай всё точно. Тэ встал, шатаясь, едва держась на ногах. Майка его была порвана, на щеке горел синяк, губы тряслись. — На колени, — скомандовал Кан. Тэ послушно опустился на колени, не сводя глаз с Мин Су. Тот встал рядом, положил руку ему на голову — не для того, чтобы давить, а чтобы хоть как-то поддержать. — Начинайте, — Кан откинулся на спинку кресла, положил плётку на колени и приготовился наблюдать. Мин Су закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Потом открыл и начал говорить: — Смотри на меня, Тэ. Делай, как я. Медленно. Спокойно. Он опустился на колени рядом с Тэ, показывая, что нужно делать. Тэ смотрел на него, пытаясь повторять, но руки тряслись так сильно, что каждое движение давалось с трудом. — Ниже голову, — тихо говорил Мин Су. — Расслабь горло. Дыши носом. Тэ кивал, пытался, но слёзы всё текли и текли, мешая видеть. — Ошибка, — лениво произнёс Кан. И плётка свистнула в воздухе. Удар пришёлся Тэ по спине — резкий, хлёсткий, оставляющий мгновенно вспухающую полосу. Тэ вскрикнул, дёрнулся, чуть не упал. — Два, — сказал Кан, глядя на Мин Су. Мин Су сжал зубы, приготовился. Второй удар — по его спине — был сильнее, злее. Он не закричал, только выдохнул сквозь зубы и заставил себя остаться на коленях. — Продолжайте, — приказал Кан. И они продолжили. Потому что выбора не было. Потому что в этом месте не было ни жалости, ни пощады. Только боль, страх и бесконечная ночь, которая, казалось, никогда не кончится. Из кабинета ещё долго доносились всхлипы и звуки рассекающей воздух плетки, но в борделе играла громкая музыка, и никто не обращал внимания. *** Юнги сидел за столом и пытался запихнуть в себя хотя бы кимпаб. Роллы уже давно остыли, рис заветрился, а водоросль потеряла хрусткость, но альфа механически жевал, почти не чувствуя вкуса. Он смотрел на еду перед собой и понимал, что надо есть. Надо, потому что организм требует, потому что вечером снова работа, потому что нельзя падать с ног от голода. Но кусок в горло не лез. Юнги отложил палочки и перевёл взгляд на Тана. Котёнок уже поел — вылизал миску до блеска, довольно облизнулся и теперь развлекал себя сам. Он носился по кухне за собственным хвостом, смешно подпрыгивал на задних лапах и смешно падал, когда кружился слишком быстро. Чёрная шёрстка топорщилась, жёлтые глаза горели азартом, а маленький розовый язык то и дело высовывался от усердия. Юнги смотрел на это представление и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Когда он забрал котёнка, по пути домой зашёл в зоомагазин. Круглосуточный, слава богу, работал. Продавец — молодой омега с пирсингом в носу и уставшими глазами — быстро пробежался по списку необходимого, и Юнги послушно кидал в корзину всё, что тот говорил. Миски — две, одна для воды, одна для еды. Лоток — обязательно с высокими бортиками, чтобы котёнок не разбрасывал наполнитель. Наполнитель — комкующийся, самый лучший. Корм — премиум-класса, для котят. Когтеточка, игрушки, лежанка, переноска на всякий случай, шампунь, расчёска, витамины... Юнги тогда чуть голову не потерял от количества всего. Он стоял посреди магазина с корзиной, в которую уже не помещалось ничего, и чувствовал себя полным идиотом. — Вы в первый раз заводите кота? — спросил продавец, глядя на его растерянное лицо. — Да, — честно признался Юнги. — Тогда держите мой номер, — омега протянул визитку. — Если что-то пойдёт не так, звоните. Я помогу. Юнги взял визитку, сунул в карман и пошёл домой, заваленный пакетами. Он не знал, как ухаживать за котёнком. Никогда раньше у него не было животных. Отец всегда был против животных, считая их бесполезными, а потом было некогда. Поэтому он решил, что нужно обязательно или спросить у кого-нибудь, или посмотреть в интернете. Но потом. Когда будет время. Сейчас в лучшем случае нужно было поспать. Юнги перевёл взгляд на бутылки алкоголя, которые стояли перед ним. Три бутылки соджу, одна виски. Он имел чудесную способность не пьянеть. Сколько бы ни пил — хоть литр, хоть два — голова оставалась ясной, мысли чёткими, руки твёрдыми. Иногда альфа жалел об этом. Иногда очень хотелось просто отключиться, забыться, не чувствовать ничего. Но организм отказывал в этой роскоши. В надежде поспать, Юнги встал со стула и вышел из кухни. Тан тут же забыл про хвост и побежал за ним. Маленькие коготки цокали по паркету, догоняя хозяина. В коридоре котёнок чуть не врезался в ногу Юнги, вовремя затормозив всеми четырьмя лапами и смешно распластавшись по полу. Юнги усмехнулся и пошёл дальше. В спальне было прохладно и темно — шторы он задёрнул ещё утром, собираясь поспать после бессонной ночи. Но тогда не получилось, слишком много мыслей. Может, сейчас повезёт? Альфа залез под одеяло, устроился поудобнее и закрыл глаза. Тишина. Темнота. Покой. — Мяу. Юнги открыл глаза. Тан бегал вокруг кровати, пытаясь залезть наверх, но его маленькие лапки не доставали до края. Он подпрыгивал, царапал покрывало, снова подпрыгивал — и снова падал. И мяукал. Громко, требовательно, обиженно. — Мяу! Мяу-мяу-мяу! — Да что ж ты такой настырный, — беззлобно проворчал Юнги. Он свесился с кровати, подхватил котёнка одной рукой и поднял наверх. Тан оказался на груди у альфы, потоптался немного, выбирая место, и наконец устроился комочком, свернувшись клубочком прямо у него на сердце. И замурчал. Этот звук — тихий, вибрирующий, тёплый — разлился по груди Юнги, проникая куда-то глубоко внутрь. Тан мурчал громко, довольно, вытягивая шею и подставляя голову под пальцы. Юнги гладил его. Проводил ладонью по мягкой чёрной шёрстке, чесал за ушком, трогал маленькие подушечки на лапках. Тан жмурился, мурчал ещё громче, переворачивался на спинку, подставляя животик. — Хороший, — прошептал Юнги. — Маленький. Котёнок довольно заурчал в ответ. И Юнги сам не заметил, как глаза слиплись. Дыхание выровнялось, рука замерла на тёплом тельце, мысли перестали метаться и успокоились. Впервые за долгое время он просто лежал, чувствуя живое тепло на груди, слушая ровное мурчание и засыпая. Тан тоже уснул — маленький чёрный комочек на груди у альфы, доверчиво прижавшийся к самому сердцу. За окном темнело, город готовился к ночи, а в этой комнате было тихо и спокойно. Как дома. Как там, где тебя ждут.