С тебя начался мой рай

Вечер растворился в ночьной мгле незаметно — как песок сквозь пальцы. Юнги потерял счет времени, провалившись в какое-то оцепенение, где существовали только мерный шелест дыхания Чимина и тупое давление в груди. Стул под ним давно перестал быть просто неудобным — он стал частью его самого, продолжением этой бесконечной ночи, полной тревоги и чего-то еще, чему Юнги боялся дать название. Он снова смочил тряпку. Вода в тазике давно сравнялась с температурой воздуха — прохладная, но не ледяная, как велел Джин. Альфа послушно выполнил приказ старшего, хотя в глубине души сомневался, помогает ли это. Но когда он прикоснулся влажной тканью ко лбу Чимина, омега выдохнул чуть свободнее, и этого оказалось достаточно, чтобы Юнги продолжил. Ответственность. Он повторял это слово про себя, как мантру, пытаясь заткнуть ту самую брешь, через которую в душу просачивалось нечто иное. То, что заставило его, не раздумывая, сорваться с места посреди ночи и мчаться в свой бордель — да, он владел этим местом и Чимин попал туда не по своей воле. Так почему же сердце колотилось где-то в горле, пока он поднимался по знакомой лестнице? Почему внутри все оборвалось, когда он увидел бледное, потное лицо омеги, мечущегося в горячке? Юнги не находил ответа. И боялся искать. Он прикрыл глаза, позволяя обонянию взять верх. Запах Чимина больше не резал нервы ледяной кислинкой. Смородина оттаивала. Горечь и соль — следы лихорадки, слез, отчаяния — все еще чувствовались, но уже не доминировали. Аромат становился ровным, глубоким, живым. Юнги поймал себя на том, что вдыхает его снова и снова, пытаясь уловить малейшие изменения, словно от этого зависела его собственная жизнь. В комнате было тихо. Слишком тихо. Только редкие вздохи Чимина и шорох шин за окном нарушали эту гнетущую тишину. Юнги перевел взгляд на Хосока — тот стоял у окна, широкоплечий, неподвижный, как изваяние. За всю ночь он не проронил ни слова. Только смотрел на сереющее небо, на пустые улицы, на редкие машины, и молчал. Его спина была напряжена до звона, пальцы, сцепленные за спиной, побелели от силы сжатия. Мин снова перевёл взгляд на Чимина. В сером предрассветном полумраке лицо омеги казалось высеченным из мрамора — бледным, безжизненным, прекрасным в своей хрупкой неподвижности. Только прядь пепельных волос, упавшая на глаза, вносила диссонанс в эту этетичную картину, словно единственное живое пятно на застывшем полотне. Юнги потянулся рукой, даже не осознавая этого движения до конца — оно родилось где-то в глубине естества, помимо воли и разума. Пальцы уже почти коснулись шелковистой пряди, когда он заметил шевеление. Сначала Юнги подумал, что ему показалось — слишком долгая ночь без сна сыграла злую шутку с уставшим мозгом. Но Чимин действительно пошевелился. Медленно, как во сне, когда тело существует в каком-то своем, отдельном от сознания ритме, омега повернул голову. Нос дернулся, ловя ускользающий запах. Чимин потянулся к руке Юнги — слепо, инстинктивно, как новорожденный котенок тянется к теплу. А затем пространство комнаты разорвал звук. Низкий, вибрирующий, грудной — он не мог исходить от человека. Так мурчат сытые коты на коленях у хозяев, так урчат двигатели дорогих машин на холостом ходу, так вибрирует струна перед тем, как лопнуть. Но звук исходил от Чимина. Из его приоткрытых, потрескавшихся губ, из его груди, из самой глубины его естества вырывалось это тихое, доверчивое, интимное мурчание. Глаза Юнги расширились. Зрачки ударили по радужке, впуская в себя слишком много света, слишком много реальности, слишком много этого невозможного звука. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить. Сердце пропустило удар — один, второй, третий, — а затем забилось где-то в горле, глухо и часто, заглушая даже этот проклятый, прекрасный звук. Юнги смотрел на свою руку, застывшую в воздухе, на Чимина, который, найдя источник желанного запаха, затих с тихим удовлетворенным урчанием, и не мог пошевелиться. Он чувствовал, как его собственная альфа-сущность откликается на этот беззвучный зов — глубоким, собственническим рычанием где-то в подсознании, требующим защитить, укрыть, никому не отдавать это тепло, этот звук, этого омегу. Запах смородины больше не был замороженным. Он оттаял окончательно, растекся по комнате терпкой, сладковатой волной, в которой горечь и соль отступили перед чем-то новым — доверием. Чистым, безоговорочным, инстинктивным доверием спящего зверька, узнавшего своего. — Он.. мурчит, — прошептал Юнги. Голос прозвучал хрипло, надломленно, как у человека, который только что увидел чудо и не знает, как с этим жить дальше. Слова повисли в воздухе, вплетаясь в тихую вибрацию, все еще исходящую от Чимина. Юнги не знал, к кому обращается — к Хосоку, застывшему за спиной каменным изваянием, к самому себе, пытающемуся не сойти с ума от нахлынувших чувств, или к Чимину, спящему и не ведающему, что только что перевернул чью-то вселенную одним лишь бессознательным движением. За спиной раздался резкий вдох. Хосок обернулся — Юнги слышал это по скрипу половиц, по сбившемуся дыханию, по тому, как древесиный запах альфы стал горьким, терпким, почти невыносимым от неверия. Но Юнги не мог обернуться. Не мог оторвать взгляда от Чимина, от его приоткрытых губ, от пепельных волос, рассыпанных по подушке, от беззащитной шеи, на которой билась тонкая жилка в такт успокаивающемуся сердцу. Мурчание стихло так же внезапно, как и началось — Чимин вздохнул во сне глубже, ровнее, и провалился в спокойную дрему, оставляя Юнги наедине с тишиной и с тем, что только что произошло. Альфа медленно, боясь спугнуть хрупкое равновесие, все-таки коснулся пепельной пряди. Убрал её с лица омеги, провел кончиками пальцев по виску — едва касаясь, боясь поверить в реальность происходящего. Чимин во сне чуть заметно улыбнулся уголком губ — или Юнги показалось? Он не знал. Не знал ничего. Знал только одно: то непонятное чувство, что гнало его сюда сквозь ночь, что заставляло сидеть у постели этого омеги, меняя тряпки и считать вздохи, — это чувство наконец обрело имя. Имя, которое он пока боялся произнести даже мысленно. - Я поеду в бордель, - внезапно раздался голос Хосока, он говорил, всё так же смотря в окно. Стекло давно запотело от его прерывистого дыхания, и огни ночного города расплывались за ним мутными желтыми пятнами. Чон не оборачивался — боялся, что если встретится взглядом с Юнги или Чимином, то его решимость рассыплется в прах. Юнги кивнул, хотя жест вышел каким-то дерганым, неуверенным. Альфе было тяжело сосредоточиться: в висках стучала кровь, перед глазами всё плыло от усталости и напряжения, которое скручивало внутренности тугим узлом. Он понимал, что Хосоку тоже не лучше. Чон, которого всегда сравнивали с солнышком — ярким, теплым, живым — стоял сейчас возле окна, и от его света не осталось и следа. Плечи опущены, пальцы побелели, вцепившись в подоконник, а в лице ни кровинки. Он стоял так всё это время, не в силах смотреть на Чимина, потому что знал: если увидит его, то сломается. Ведь он тоже знал, что такое домашнее насилие. Знал не понаслышке, не из чужих рассказов. Как бы Юнги ни старался защищать Хосока от отца, ему всё равно прилетело. Иногда словом, острым как нож, иногда кулаком — тяжелым, беспощадным. Шрамы на спине Хосока давно зажили, но память въелась под кожу, и сейчас, глядя на Чимина, эта память снова оживала, заставляя сердце пропускать удары. Юнги прекрасно знал, что творится в душе старшего — смесь глухой ярости, вины и желания защитить любой ценой. Поехать в бордель, будет правильным решением. К тому же Сонмин мог сам не справиться. Слишком молодой, слишком впечатлительный, чтобы в одиночку тащить эту ношу. Альфа был уверен, что Хосок, его брат, справится и без него. Хосок всегда был сильным, даже когда мир вокруг рушился. Юнги слышал, как Хосок вышел из палаты, а его шаги стихли, также как и его аромат кедра — сначала резкий, тревожный, а потом всё слабее, пока не осталась только пустота. В комнате повисла ватная тишина. *** Хосок сел в машину, завёл двигатель, но с места не сдвинулся. Мотор урчал ровно, глухо, а в салоне запахло бензином и старой кожей кресел. Он откинул голову на подголовник и сжал руль до скрежета — костяшки пальцев побелели, кожа натянулась до звона. Нужно было избавиться от напряжения, оно распирало грудь изнутри, давило на виски, мешало дышать. Хосок достал пачку сигарет из бардачка и закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. Сизые струйки тут же подхватывал ночной ветер, унося в темноту. Это помогало, но ровно до того момента, пока сигарета не кончалась — стоило затушить бычок о пепельницу, как тревога возвращалась с новой силой. Шрамы на спине заныли. Они давно зажили, давно стянулись бледными полосами, но фантомная боль всё еще преследовала Чона — напоминала о себе в такие вот ночи, когда внутри всё кипело и требовало выхода. Ему нужно было то, что отвлечет его намного лучше сигарет. Это могло быть только две вещи — алкоголь и омеги. Горячительные жидкости, которые обжигают горло, и податливые тела, которые на время дарят забытье. Перед глазами альфы мелькнула красная макушка, и он вспомнил про Сонмина. Яркий, дерзкий, с ароматом спелой клубники, который всегда дразнил ноздри, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Почему-то не хотелось ехать и снимать омегу, которого он увидит первый и последний раз — безликое тело для утоления голода. Хотелось ехать к тому, кто никогда не откажет. К тому, кто знает его, кто смотрит с вызовом, но в итоге всегда уступает. Хосок усмехнулся — криво, одними уголками губ — и нажал на педаль газа. Машина сорвалась с места, взвизгнув шинами по асфальту. Ему нужен был Сонмин. До борделя альфа доехал в считанные минуты. Ночной город мелькал за окном размытыми огнями, но Хосок не смотрел по сторонам — взгляд был прикован к дороге, к одной единственной цели. Заглушив мотор, он вышел из машины, хлопнул дверцей и, не оглядываясь, направился к знакомому крыльцу. Внутри здания кипела жизнь. Конечно, три часа ночи — для этого заведения самое время. Из-за дверей доносилась приглушенная музыка, смех, звон бокалов, а в воздухе висела густая смесь духов, пота и дорогого алкоголя. Хосок в несколько шагов преодолел лестницу, даже не запыхавшись, и без стука вошел в кабинет Юнги. И не прогадал. Омега с красными волосами и ароматом спелой клубники сидел за столом и перебирал документы. Красная прядь упала на глаза, и Сонмин рассеянно сдул её, даже не поднимая головы. Тусклый свет настольной лампы золотил его скулы, делая кожу почти прозрачной, а тонкие пальцы ловко перебирали бумаги, словно ничего важнее в мире не существовало. — Тебя-то я и искал, — улыбнулся Хосок, растягивая губы в медленной, хищной улыбке, словно чеширский кот, появившийся из ниоткуда. — Я занят, — буркнул Сонмин, даже не подняв головы. Голос звучал сухо, но Хосок уловил в нем знакомую хрипотцу — ту самую, которая появлялась, когда омега начинал нервничать. Хосок улыбнулся еще шире. Он знал: даже если Сонмин говорит, что занят, у него всё равно получится раздеть омегу. Всегда получалось. Альфа уже сделал шаг вперед, предвкушая, как проведет ладонью по острой ключице, как вдохнет этот дурманящий клубничный аромат в полную грудь, как... — Сонмин, там вино закончилось, поможешь принести? — в кабинет влетел омега при полном параде — в обтягивающем костюме, с ярким макияжем и растрепанными после танцев волосами. Глаза его блестели, на щеках горел румянец. — Сейчас иду, — вскочил Сонмин, роняя ручку. Бумаги на столе сбились, но он даже не посмотрел на них — рванул к двери, на ходу поправляя рубашку. Чон наблюдал, как омега выбежал из кабинета, чтобы решить чужие проблемы. Легкая досада кольнула где-то под ребрами, но он знал: Сонмин вернется. Он всегда возвращался. Хосок сел на стол, небрежно отодвинув бумаги в сторону — какие-то листы слетели на пол, но альфе было плевать. Он откинулся назад, опираясь на ладони, и прикрыл глаза, уже мечтая, как разложит Сонмина на этом самом столе. Прямо здесь, среди отчетов и счетов. Чтобы омега выгибался, царапал ногтями полировку и стонал в голос, забыв о том, что вокруг стены тонкие, а за дверями — целый бордель. Сонмин вернулся через несколько минут — запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами. Увидев Хосока, сидящего на его столе, он удивленно поднял брови, словно думал, что старший уже ушел. — Сонмин-а, я хочу тебя, — слишком интимно прошептал Хосок, понижая голос до хриплой бархатистой полуноты. Он не двигался с места, только наблюдал, как омега краснеет — медленно, начиная от шеи и до самых корней волос. Клубничный запах стал ярче, ударил в ноздри, дразня и сводя с ума. Чон прищурился, следя за каждым движением. Вот Сонмин моргнул, сглотнул, сделал шаг вперед. Вот протянул руку, взял Хосока за запястье — пальцы у него были прохладные, но ладонь горячая. И потянул за собой, даже не оглядываясь, уверенный, что альфа последует. Внутри Хосока всё ликовало. Ему вновь не отказали. Снова этот омега, такой занятой и неприступный на первый взгляд, таял в его руках. И сейчас он насладится этим прекрасным телом — выцелует каждый сантиметр, заставит забыть обо всем на свете. Они почти дошли до комнаты Сонмина — рука уже легла на дверную ручку, как вдруг из-за угла вынырнул тот самый омега в обтягивающем костюме. Хосок еле сдержался, чтобы не размазать навязчивого парня по стене. Челюсть свело от злости, пальцы сами сжались в кулаки. — Сонмин, там нужна помощь, это правда срочно! — воскликнул омега, даже не глядя на Хосока, и схватил Сонмина за руку, оттаскивая от двери. — Хосок-а, прости, — пролепетал Сонмин, обернувшись через плечо. В глазах его плескалась искренняя досада, смешанная с виноватостью. — Подожди, я скоро приду. Хосок смотрел вслед удаляющемуся Сонмину и цыкнул сквозь зубы. Злость обожгла горло, но быстро улеглась, сменившись привычным спокойствием. Он ждать не будет. Никогда не ждал. Но где-то в глубине души, в самом темном ее уголке, самолюбие довольно облизнулось: Сонмина даже уговаривать сильно не пришлось. Если бы не тот омега, они бы с Сонмином уже проверяли кровать на прочность. Надо было трахнуть его еще в кабинете. Прямо на столе. Среди этих дурацких бумаг. Хосок развернулся и направился на выход из борделя. Коридор встретил его приглушённым светом красных фонарей и запахом дорогих духов, въевшимся в ковровые дорожки. Где-то за стеной рассыпался смех, звякнули бокалы, заиграла музыка — жизнь в заведении кипела, не затихая ни на минуту, но Чону вдруг стало здесь душно. Тесно. Невыносимо. Сонмин справляется. В борделе ему помощь не нужна. Юнги может быть спокоен. Правда и Хосоку теперь нечем заняться. Эта мысль ударила неожиданно сильно, когда он толкнул тяжёлую дверь и вышел на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие после спёртой атмосферы борделя — прохладный, влажный, пахнущий бензином и близкой осенью. Хосок глубоко вдохнул, запрокинув голову к небу, и увидел, как меж редких облаков пробивается бледный свет ущербной луны. Красиво. И пусто. Он достал сигарету, прикурил, пряча огонёк зажигалки в ладонях от ветра. Несколько минут просто стоял, прислонившись плечом к стене здания, и смотрел, как дым тает в темноте. Мысли ворочались тяжёлыми камнями — о Чимине, о Юнги, об отце, о Сонмине... Он докурил, раздавил бычок подошвой и направился к машине. Шаги гулко отдавались в пустоте ночной парковки. Сел в машину, завёл двигатель. Салон привычно наполнился мягким гулом, на приборной панели загорелись приветственные огни. Хосок секунду помедлил, глядя на тёмные окна борделя в зеркале заднего вида, а потом вырулил с парковки и поехал по направлению к дому. Ночной город проплывал за окном цветными огнями — пустые автобусы на остановках, одинокие прохожие, спешащие по своим делам, круглосуточные магазины с яркими вывесками. Хосок вел машину на автопилоте, не замечая дороги, пока вдруг не поймал себя на мысли, что уже подъезжает к своему району. Завтра, точнее уже сегодня, Чону нужно было заехать за Юнги и съездить к Чонгуку, обговорить некоторые важные дела. Альфа мысленно прокручивал список: документы, подписи, встречи... Обычная рутина, которая раньше успокаивала, а сейчас казалась бессмысленной шелухой. Он припарковался у своего подъезда, заглушил мотор и ещё несколько минут сидел в тишине, глядя на светящиеся окна многоэтажки. Где-то там, за одним из них, его ждала пустая квартира, холодная постель и бессонница до самого рассвета. — Отличная ночь, — усмехнулся Хосок собственным мыслям, вышел из машины и, не оглядываясь, направился к подъезду. *** Джин стоял в своём кабинете и пересматривал анализы и снимки Чимина. За высоким окном давно уже хозяйничала глубокая ночь, но в кабинете горел только мягкий свет настольной лампы, выхватывая из темноты усталое лицо омеги и разложенные перед ним бумаги. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то за стеной тикают старые напольные часы, отсчитывая секунды чужого спокойствия, которого у самого Джина не было и в помине. Анализы были не в самом лучшем виде. Джин провёл пальцами по краю листа, словно надеясь, что от его прикосновения страшные цифры изменятся, станут более обнадёживающими. Но цифры оставались на месте. Всё кричало об истощении организма — каждый показатель, каждая строчка, каждое значение били тревогу, и у Джина сердце уходило в пятки, проваливалось куда-то в ледяную пустоту. Гемоглобин — критически низкий. Железо — на грани выживания. Кальций — почти отсутствует. Белок — в дефиците. Витамин D — ноль. Джин сглатывал снова и снова, но ком в горле не проходил. Чимину нужно было проколоть витамины — мощные уколы, капельницы, поддерживающую терапию. Но омега прекрасно понимал: даже с самым интенсивным лечением организм младшего будет восстанавливаться мучительно долго. Месяцы. Может быть, даже годы. Слишком сильно запущено состояние, слишком долго Чимин существовал в режиме выживания, не получая ничего взамен. Джин даже мог предположить, что у младшего и течек уже давно не было. Организм просто не выдержал бы такой нагрузки — природа умна, она отключает репродуктивные функции, когда тело находится на грани смерти. Эта мысль кольнула особенно больно: Чимин так молод, а его тело уже забыло, что такое быть омегой в полном смысле этого слова. Омега раз за разом перечитывал результаты, где красным маркером были отмечены недостаток или отсутствие каких-либо витаминов или элементов, и тяжело вздыхал. Почти каждая строка была выделена красным. Белые листы бумаги превратились в какую-то карту боевых действий — и война эта была проиграна по всем фронтам. Джин провёл ладонью по лицу, растирая усталость, и уже собирался потянуться за снимками, как вдруг дверь почти бесшумно открылась. Это был Намджун. Вместе с Намджуном в кабинет проскользнул его аромат — тонкий, благородный бергамот, смешанный с влажной зеленью и лёгкой горчинкой. Джин вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился: этот запах действовал на него как якорь, возвращая в реальность, напоминая, что он не один. Намджун вошёл с двумя стаканчиками кофе в руках, осторожно прикрывая дверь ногой, чтобы не создавать лишнего шума. На нём была простая чёрная водолазка, подчёркивающая широкие плечи, и очки в тонкой оправе, которые он надевал, когда работал с документами. Волосы чуть растрепались, на щеках пробивалась лёгкая небритость — альфа тоже не спал и, кажется, даже не собирался. Джин наблюдал за тем, как Намджун подходит ближе — плавно, мягко, стараясь не нарушать его сосредоточенность — и ставит один стаканчик на стол. Пахло свежим американо, терпким и бодрящим, и этот запах смешивался с бергамотом, создавая удивительно уютную, почти домашнюю атмосферу. — Тебе нужно взбодриться, — тихо говорит Намджун, останавливаясь в опасной близости. Его голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой — верный признак того, что он тоже устал, но держится. А потом он наклоняется. Джин даже не успевает ничего понять — просто чувствует тёплое прикосновение к своим губам. Поцелуй длится всего секунду. Невесомый, бережный, пахнущий кофе и обещанием. Намджун не требует продолжения, не давит — он просто напоминает, что они есть друг у друга. Что Джин не обязан справляться со всем в одиночку. — Спасибо, — шепчет Джин одними губами, чувствуя, как внутри разливается благодарное тепло. Глаза на мгновение защипало, но он сдержался — нельзя раскисать, нужно работать. Намджун садится рядом. Кожаное кресло согласно скрипит, принимая вес крупного альфы, и тот сразу же тянется к бумагам, безошибочно находя нужные страницы. Его лицо становится сосредоточенным — брови чуть хмурятся, губы сжимаются в тонкую линию, когда он видит красные пометки. Пальцы, крупные и сильные, осторожно перелистывают результаты, словно боясь сделать больно даже бумаге. Джин тем временем тянется за снимками переломанных рёбер. Подносит их к свету, и даже сквозь плёнку видно, насколько серьёзными были повреждения. Вот здесь трещина а вот тут следы старых переломов, которые срослись неправильно. Джин сглатывает горький ком. Восстановление будет нелёгким. Очень нелёгким. Он откладывает снимки и смотрит на сидящего рядом альфу. Тот полностью погружён в изучение анализов, и в свете лампы его лицо кажется высеченным из мрамора — резкие тени, чёткие линии, никакой мягкости. Джин не мог доверять кому-то. Слишком много раз обжигался, слишком часто предавали те, от кого ждал защиты. Но сейчас, глядя на этого альфу, который в чужой беде готов участвовать как в своей, он чувствовал, как стена в его сердце даёт крошечную трещину. Он надеялся, что Намджун, как психолог, возьмёт ответственность за моральное состояние Чимина на себя. Потому что Джин чувствовал: своими силами тут не справиться. Слишком близко к сердцу он принимает чужую боль, слишком остро реагирует на страдания. Ему нужен был кто-то, кто сможет подойти к лечению души профессионально, без лишних эмоций. Намджун, словно прочитав мысли Джина — или просто почувствовав его пристальный взгляд — не отрываясь от бумаг, произнёс: — Я помогу ему. — Голос тихий и сдержанный, но в нём чувствуется стальная уверенность. — Я постараюсь сделать так, чтобы он смог жить без страха. Эти простые слова — «чтобы он смог жить без страха» — отозвались в груди Джина такой острой болью, что пришлось на секунду зажмуриться. — Я надеюсь, у тебя получится, — тихо отвечает Джин, и в его голосе звучит неприкрытая мольба. Он переводит взгляд на окно, за которым уже начинал сереть рассвет, и думает о том, что сегодняшняя ночь изменила всё. Для Чимина. Для них всех. И он очень боится того, что принесёт с собой новый день. *** Чонгук как всегда встаёт пораньше, чтобы приготовить завтрак. Солнце только начинает золотить горизонт, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы тонкими лучами, но альфа уже не спит — его внутренние часы работают безотказно, во сколько бы ни лёг накануне. Он осторожно выныривает из-под одеяла, стараясь не делать резких движений, чтобы не разбудить Тэхёна. Сначала проверяет: омега спит, уткнувшись носом в подушку, светлые волосы разметались по белой наволочке, дыхание ровное и глубокое. Чонгук замирает на секунду, любуясь этой картиной, — в такие моменты ему кажется, что всё в мире правильно. Бесшумно натянув домашние шорты, альфа встаёт с кровати. Пол под ногами приятно прохладный, утренний воздух в комнате ещё хранит ночную свежесть. Чонгук аккуратно прикрывает за собой дверь — ручка поворачивается медленно, без единого щелчка — и направляется на кухню. В квартире тихо, только где-то за окном начинают просыпаться птицы да редкие машины шуршат шинами по ещё влажному асфальту. Чонгук любит это время — время, когда город только просыпается, а он уже может сделать что-то приятное для своего омеги. Решив приготовить яичные роллы, альфа открывает холодильник. Тот встречает его ровным гулом и прохладой, внутри аккуратно разложены продукты — Тэхён следит за порядком даже в этом. Чонгук достаёт яйца, морковь, пучок свежей зелени, сыр и ветчину. На разделочной доске начинается привычная утренняя магия: морковь режется тонкой соломкой, зелень мелко рубится, сыр трётся на тёрке. Яйца взбиваются венчиком до лёгкой пены — Чонгук любит, когда роллы получаются нежными, воздушными. На сковороде шипит масло, и альфа ловко разливает яичную массу тонким слоем, посыпает начинкой, сворачивает рулетики, пока они ещё горячие и пластичные. Запах стоит по всей кухне — аппетитный, домашний, уютный. Когда завтрак готов, Чонгук варит кофе. Тэхён любит с молоком и совсем чуть-чуть сахара — альфа запомнил это ещё с первых дней их совместной жизни. Он наливает ароматный напиток в любимую кружку омеги, белую с золотым ободком, и выкладывает всё на поднос: тарелка с румяными роллами, кружка с кофе, маленькая розетка с джемом на случай, если Тэхён захочет сладкого, и свежая салфетка, сложенная треугольником. Поднос в руках Чонгука смотрится почти произведением искусства — альфа старается не только ради вкуса, но и ради эстетики, зная, как Тэхён ценит красивые мелочи. Он направляется обратно в спальню. Дверь снова открывается бесшумно, и Чонгук замирает на пороге: Тэхён всё ещё спит, даже не пошевелился. Сейчас он кажется совсем маленьким, утонувшим в большой кровати, одеяло сбилось, оголяя плечо с родинками, которые Чонгук так любит целовать. Альфа ставит поднос на тумбочку — осторожно, чтобы не звякнуть посудой — и ложится рядом с Тэхёном. Матрас прогибается под его весом, и омега инстинктивно тянется к источнику тепла, даже не просыпаясь. Чонгук улыбается, глядя на это движение. Наклоняется к самому уху, касаясь губами тёплой кожи: — Одуванчик, просыпайся, — тихо шепчет альфа, почти беззвучно. Голос его низкий, мягкий, пропитанный нежностью. Тэхён реагирует не сразу. Сначала хмурит лоб — видимо, во сне что-то не нравится — потом смешно причмокивает губами, пытаясь, кажется, что-то сказать. Чонгук замирает, наблюдая за этим зрелищем, и в груди разливается такое тепло, что хочется отменить все дела и остаться здесь навсегда. А потом альфу обхватывают маленькие ручонки. Тэхён, даже не открывая глаз, тянется к нему, обвивает руками шею и со всей силы прижимает к себе, утягивая обратно в постель. — Тэхён, я не могу с тобой продолжать лежать, — произносит Чонгук, но голос звучит уже строже, хотя внутри всё тает от этого прикосновения. Он пытается говорить убедительно, но объятия омеги — удавка, из которой не хочется выбираться. — Почему? — доносится сонное, слегка приглушённое. Чонгук видит, как Тэхён с трудом разлепляет веки и чуть привстаёт, чтобы смотреть на него. Глаза омеги ещё заспанные, слипаются, волосы торчат в разные стороны, на щеке след от подушки — и это зрелище настолько домашнее, настолько родное, что у альфы перехватывает дыхание. — Я должен встретиться с Юнги и Хосоком, — начинает Чонгук, проводя ладонью по щеке Тэхёна, убирая с лица растрепавшуюся прядь. Пальцы задерживаются на скуле, гладят нежно, почти невесомо. — А тебе, между прочим, сегодня на фотосессию. Тэхён тяжело вздыхает. Так тяжело, словно Чонгук сообщил ему о конце света. Глаза омеги наполняются комичным страданием, губы обиженно надуваются — он сейчас похож на ребёнка, которого заставляют есть брокколи вместо конфет. — Не хочу на фотосессию, — тянет Тэхён капризно, но в голосе уже просыпаются привычные нотки. — Хочу с тобой. Чонгук усмехается, наклоняется и целует его в кончик носа. — Знаю, одуванчик. Но работа есть работа. Давай, просыпайся, я завтрак принёс. Тэхён наконец поворачивает голову к тумбочке, видит поднос, и его лицо светлеет. Яичные роллы, кофе, аккуратная сервировка — всё как он любит. — Ты мой идеальный, — мурлычет омега, окончательно просыпаясь и потягиваясь под одеялом, как довольный кот. Чонгук снова целует его — теперь уже в губы, коротко, но со вкусом — и встаёт с кровати. — Ешь давай. А я пока в душ, — говорит он, направляясь к двери. Но на пороге останавливается и оборачивается. Тэхён уже сидит, поджав под себя ноги, и с аппетитом откусывает кусочек ролла. Заметив взгляд Чонгука, он улыбается — светло, открыто, так, что у альфы сердце пропускает удар. — Люблю тебя, — говорит Тэхён с набитым ртом. Чонгук качает головой, пряча улыбку, и выходит из спальни, унося с собой это тепло на весь день. Впереди разговоры, дела, но внутри теперь есть якорь — знание, что вечером он вернётся сюда, к этому омеге, к этому уюту, к этой жизни. *** Юнги пытался открыть глаза, но с первого раза совсем не получилось. Веки были тяжёлыми, словно их налили свинцом, а ресницы слиплись после беспокойной ночи. Он сделал вторую попытку — веки дрогнули, но поднялись лишь на миллиметр, пропуская тонкую полоску болезненно-яркого утреннего света. Голова раскалывалась — тупая, пульсирующая боль стучала в висках в такт сердцебиению, отдаваясь где-то в затылке. Тело ныло от неудобной позы: шея затекла, плечи занемели, а спина противно гудела, требуя разминки. Юнги сидел всё на том же стуле. Он даже не сразу понял, где находится — сознание возвращалось медленно, неохотно, словно приходилось продираться сквозь густой туман. Сложив руки на кровати, он положил на них голову, и теперь на щеке отпечатался красный след от пуговиц на манжете. — Блять, Юнги, подъём, — как сквозь воду услышал альфа. Голос доносился будто из другого измерения — приглушённый, искажённый, но настойчивый. Кто-то тряс его за плечо, и эта тряска отзывалась в голове новыми волнами боли. Когда Юнги всё-таки раскрыл глаза, первые несколько секунд перед ним было только размытое пятно. Словно кто-то намеренно испортил фокус, превратив реальность в акварельный рисунок, где все цвета расплывались и смешивались друг с другом. Он зажмурился, потом открыл снова — изображение начало потихоньку собираться в узнаваемые формы. Голова соображала туго. Даже то, что было вчера, альфа совсем не помнил — воспоминания разбились на мелкие осколки, которые никак не хотели складываться в целую картину. Последнее, что всплывало в памяти — Чимин, анализы, бесконечные разговоры... А дальше провал. Он кинул взгляд на Чимина, который всё так же лежал неподвижно. Омега даже не пошевелился за ночь — спал. Лицо у него было бледным, под глазами залегли синие тени, делающие его похожим на фарфоровую куклу. Юнги на мгновение задержал на нём взгляд, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то тяжёлое, похожее на вину, но сил анализировать это чувство не было. Он перевёл взгляд дальше, окидывая больничную палату — белые стены, казённая мебель, тусклый свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь занавески — и остановился на Хосоке. Старший стоял рядом, уже одетый, с собранным видом, но под глазами у него тоже залегли тени, а волосы были слегка растрёпаны — видимо, ночь выдалась тяжёлой для всех. — Ебать, ты как с бодуна, — усмехнулся Хосок, окидывая Юнги оценивающим взглядом. В его голосе слышалась привычная насмешка, но глаза смотрели с беспокойством. — Давай, пошли, нам к Чонгуку нужно. Юнги попытался кивнуть, но голова отозвалась такой болью, что он зашипел сквозь зубы. Вместо кивка вышло какое-то жалкое подёргивание. Он поднялся со стула, и мир качнулся перед глазами — пришлось ухватиться за спинку, чтобы не упасть. Ноги слушались плохо, ватные и непослушные, словно после долгой болезни. — Ты живой вообще? — Хосок прищурился, хватая его под локоть. — Бледный как смерть. — Живой, — прохрипел Юнги. Голос сел, из горла вырвался только сиплый шёпот. Он поплёлся к двери, чувствуя, как Хосок слегка подталкивает его в спину — настойчиво, но осторожно, чтобы не сбить с ног. Каждый шаг давался с трудом, пол под ногами казался зыбучим песком, стены почему-то сужались, давили со всех сторон. Юнги моргнул пару раз, пытаясь прогнать дурноту, но легче не становилось. Дверь палаты открылась с тихим щелчком. В коридоре было светлее — слишком светлее. Юнги зажмурился, прикрывая глаза ладонью, и позволил Хосоку вести себя, как слепого котёнка. Юнги уже не помнил, как добрался до машины Хосока. Отрезок пути от палаты до парковки выпал из памяти полностью — просто провал, чёрная дыра во времени. В какой-то момент он понял, что уже сидит на пассажирском сиденье, пристёгнутый ремнём, а Хосок с водительской стороны возится с ключами зажигания. — Голову держи ровно, сейчас тряхнёт, — предупредил Чон, заводя двигатель. Юнги только кивнул, прижимаясь затылком к подголовнику и закрывая глаза. Машина плавно тронулась с места, и альфа почувствовал, как его начинает укачивать — смесь голодного желудка, недосыпа и головной боли делала своё чёрное дело. Хосок бросил на него короткий взгляд, вздохнул и прибавил громкость радио, заполняя салон ненавязчивой музыкой, чтобы хоть как-то разогнать тяжёлую тишину. За окном проплывал утренний город — люди спешили по делам, открывались кафе, начинался новый день, в котором Юнги чувствовал себя выжатым лимоном. — Чонгук уже ждёт, — сказал Хосок, выруливая на оживлённую трассу. — Ты как, в состоянии говорить или мне за двоих отдуваться? Юнги приоткрыл один глаз, посмотрел на Хосока мутным взглядом и еле слышно ответил: — Посмотрим по ходу дела. Хосок усмехнулся — на этот раз без насмешки, с каким-то даже уважением — и нажал на газ, вливаясь в поток машин. *** Хосок вёл машину, поглядывая на брата. Юнги сидел с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник, и казался совершенно выключенным из реальности — дыхание ровное, но какое-то слишком поверхностное, словно даже во сне он не мог расслабиться до конца. Хосок открыл рот, чтобы привычно съязвить, пошутить, разбавить этой тягучей тишину, но передумал. Глянул ещё раз на бледный профиль, на синеву под глазами, на то, как нервно подрагивают пальцы, лежащие на коленях, и решил, что в тишине будет намного лучше. Он сосредоточился на дороге, лавируя в утреннем потоке машин. Посмотрев на часы и убедившись, что время ещё есть — до встречи с Чонгуком оставался почти час — Хосок свернул с главной улицы и остановился возле небольшой кафешки. Уютная вывеска с ручной росписью, пара столиков на летней веранде, приятный аромат свежей выпечки, доносящийся даже через закрытые окна. Им бы обоим не помешало кофе. И заодно перекусить — Хосок только сейчас понял, что со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки. Заглушив двигатель, Хосок кинул взгляд на Юнги. Тот даже не пошевелился — всё так же сидел с закрытыми глазами, откинув голову назад. Чон покачал головой, вышел из машины и тихо, почти беззвучно закрыл дверь, чтобы не потревожить брата лишним шумом. Утренний воздух пах осенью — прохладой, влажной листвой и близким дождём. Хосок глубоко вдохнул, прогоняя остатки ночной тягости, и направился ко входу в кафе. Зайдя в заведение, альфа быстро окинул его взглядом. Атмосфера здесь действительно располагала: приглушённый тёплый свет от небольших ламп под потолком, деревянная мебель, мягкие диваны вдоль стен, живая зелень в кашпо на подоконниках. Тихая музыка — что-то джазовое, ненавязчивое — лилась из скрытых динамиков, создавая ощущение уюта и покоя. Несколько посетителей сидели за столиками: кто-то читал книгу, кто-то тихо беседовал, наслаждаясь утром. Именно такие места заставляют людей возвращаться снова и снова. Хосок подошёл к витрине и начал мысленно перебирать, чем можно перекусить. Глаза разбегались: круассаны с миндалём, сэндвичи с лососем, пирожные всех мастей, какие-то замысловатые салаты в прозрачных стаканчиках. В животе согласно заурчало, напоминая о том, что завтрак никто не отменял. — Вам чем-нибудь помочь? — послышалось из-за прилавка, и Хосок поднял голову. На альфу смотрел невысокий омега, лет двадцати, не больше. Каштановые волосы были собраны в аккуратный хвостик, открывая миловидное лицо с большими карими глазами и пухлыми губами. Фартук кафе — клетчатый, с вышитым логотипом — делал его очень милым, почти игрушечным. Омега слегка смутился под прямым взглядом Хосока, но улыбнулся — вежливо, профессионально, хотя в глазах мелькнуло любопытство. Чон улыбнулся своей фирменной улыбкой — той самой, от которой у омег подкашивались колени, и медленно, вальяжно подошёл к прилавку, за которым стоял младший. Остановился в опасной близости, опёрся локтем о стойку, чуть склонив голову набок. — Такой красивый омега, — протянул Хосок, растягивая слова с лёгкой хрипотцой. Он смотрел, как младший краснеет — медленно, начиная от шеи и до самых корней волос. Щёки залились румянцем, ресницы дрогнули, а руки заметно напряглись, сжимая край прилавка. — Можешь что-нибудь на свой вкус собрать и два кофе приготовить, — подмигнув омеге, продолжил альфа. — Мне и моему брату. На вынос. Хосок усмехнулся, когда омега пробормотал что-то вроде "хорошо, господин" и принялся за заказ, то и дело бросая на альфу быстрые стеснительные взгляды. Чон отошёл чуть в сторону, чтобы не мешать, но продолжал наблюдать за происходящим в кафе краем глаза. Он ещё раз окинул взглядом помещение и остановился на столике у окна, где сидела парочка. Альфа — крупный, с широкими плечами, одетый в деловой костюм — сидел напротив омеги и пил кофе, изредка поглядывая в телефон. А омега — миниатюрный, с длинными светлыми волосами и нежной улыбкой — с аппетитом ел какой-то десерт, судя по виду — пирожное с ягодами. Хосок наблюдал за тем, как омега, отломив кусочек вилкой, протянул своему альфе угощение прямо ко рту. Тот удивился, но послушно открыл рот, проглотил и сразу же показал большой палец омеге — мол, вкусно. Омега засветился от счастья, будто ему подарили звезду с неба, и принялся дальше кушать пирожное, довольно покачивая ногой под столом. А потом Хосок заметил то, что омега уже не видел. Альфа, убедившись, что его любимый отвернулся к окну, скривился так, словно съел лимон целиком. Лицо его перекосило от отвращения, он с трудом проглотил, запил кофе и поморщился — пирожное ему явно не понравилось. Хосок усмехнулся, наблюдая за этой сценой. Но в следующую секунду омега снова повернулся к альфе, снова отломил кусочек и снова протянул с улыбкой. Альфа принял. Проглотил. Снова улыбнулся. Хосок скривился уже сам. Какая мерзость. Добровольно есть то, что тебе не нравится, только ради того, чтобы порадовать какого-то омегу? Это же бред. Полный идиотизм. Он никогда в жизни не прогнётся под кем-то настолько, чтобы жрать всякую дрянь с улыбкой на лице. Но потом он представил себя на месте того альфы. А на месте омеги — Сонмина. Красноволосый, с острым языком и дерзким взглядом, который так любит всякие сладости — Хосок не раз замечал, как Сонмин уплетает пирожные в кабинете Юнги. И вдруг эта мысль — кормить Сонмина, смотреть, как он довольно жмурится, как блестят его глаза, как он тянется, чтобы угостить в ответ... Эта мысль почему-то начала греть душу. Хосок резко одёрнул себя, мотнув головой, будто отгоняя наваждение. С каких пор этот красноволосый омега лезет к нему в голову? С каких пор он вообще думает о ком-то, кроме как об объекте для постели? Это неправильно. Это выбивается из привычной картины мира. Это... — Ваш заказ, — услышал Хосок и резко повернулся к омеге-продавцу. Тот стоял с двумя стаканчиками кофе и аккуратным бумажным пакетом, из которого аппетитно пахло свежей выпечкой. Омега смотрел на Хосока с надеждой — вдруг альфа задержится, вдруг предложит познакомиться поближе, вдруг... Чон взял заказ, оплатил картой и уже собирался уходить, когда омега его остановил: — Прошу прощения... Альфа обернулся. Видел, как младший запинается, краснеет, теребит край фартука — явно хочет что-то сказать, но не решается. Мысленно Хосок усмехнулся. Знакомая ситуация. Сколько раз такое было. — Я... вы не могли бы... — омега опустил глаза, потом поднял, встретился взглядом с Хосоком и снова опустил. — Может быть, оставите отзыв о нашем заведении? Мы очень стараемся... Хосок улыбнулся — снисходительно, чуть насмешливо. Потом наклонился так близко к омеге, что между ними оставалось только место для воздуха. Младший замер, расширив глаза, дыхание перехватило, запах его волос — что-то сладкое, похожее на сахарную вату— ударил в ноздри. Хосок медленно, не торопясь, взял салфетку из стаканчика на стойке, достал из кармана ручку и, глядя омеге прямо в глаза, написал на белой бумаге свой номер телефона. Крупными цифрами. Чётко. Чтобы уж точно не перепутал. Затем распрямился, положил салфетку перед омегой, подмигнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из кафе. Омега остался стоять за прилавком, хлопая ресницами и сжимая в руках салфетку, как величайшее сокровище. Ещё один омега в копилку, ничего нового. Хосок вышел на улицу, глубоко вздохнул свежий воздух, прогоняя наваждение сладкого запаха, и направился к машине. Открыл дверцу, сел на водительское сиденье, протянул Юнги кофе. — На, пей давай. Ты как зомби. Юнги приоткрыл один глаз, покосился на стаканчик, потом на Хосока, и молча принял кофе, делая осторожный глоток. Хосок завёл двигатель, бросил взгляд на кафе в зеркало заднего вида и вдруг поймал себя на мысли, что красноволосый омега всё никак не выходит из головы. — Твою ж... — выдохнул он сквозь зубы и нажал на газ, вливаясь в поток машин. *** Сонмин с гордостью осмотрел первый этаж борделя. Утренний свет едва пробивался сквозь тяжёлые портьеры на окнах, рисуя на паркете длинные золотистые полосы. В зале царил идеальный порядок — всё было убрано до блеска. Пустые бутылки исчезли со столиков, пепельницы сияли чистотой, диваны расправили после ночной давки, а с ковровых дорожек исчезли все пятна и следы вчерашнего веселья. Даже воздух успел проветриться — вместо густой смеси духов, пота и алкоголя теперь пахло нейтральной чистотой и едва уловимым ароматом утренней свежести. Омеги, отработавшие бурную ночь, были отправлены спать. Сонмин лично проследил, чтобы каждый добрался до своей комнаты, чтобы никто не забрёл куда не надо, чтобы никто не забыл запереть дверь. Сейчас в здании царила та особенная тишина, которая бывает только ранним утром в заведениях, живущих ночной жизнью — сонная, глубокая, наполненная только тиканьем часов и редкими скрипами старого здания. Сонмин прошёлся по залу, поправил салфетку на одном из столиков, провёл пальцем по стойке бара — чисто, ни пылинки — и удовлетворённо кивнул сам себе. Был бы Юнги здесь, он обязательно похвалил бы Сонмина. Старший альфа всегда замечал его старания, всегда находил минуту, чтобы кивнуть или бросить короткое "молодец", и от этого внутри разливалось приятное тепло. Омега вспомнил про Юнги и нахмурился. Нужно обязательно спросить про Чимина. А лучше — самому съездить в больницу и навестить старшего. Юнги наверняка не спал всю ночь, сидел возле этого несчастного омеги, и Сонмин мог хотя бы привезти ему нормальной еды и свежей одежды. Да и Чимина увидеть своими глазами — мало ли что там в этих больницах... И тут Сонмина как кипятком ошпарило. Он замер на месте, расширив глаза, а потом резко развернулся и полетел в свою комнату. Каблуки его туфель громко застучали по паркету, нарушая утреннюю тишину, но Сонмину было плевать. В голове билась только одна мысль, пульсировала горячей волной где-то в висках. Хосок. Альфа должен был ждать его в комнате. Сонмин сам попросил подождать, сам пообещал вернуться быстро, сам... И забыл. Совсем забыл. То вино нужно было принести, то бокалы поменять, то комнату после бурных постельных игр убрать, то фрукты нарезать — бесконечная череда дел, в которой Хосок просто выпал из головы, затерялся где-то между "срочно" и "жизненно важно". Омега ворвался в свою комнату, толкнув дверь с такой силой, что та гулко ударилась о стену. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Комната встретила его тишиной и пустотой. Хосока, естественно, там не обнаружилось. Сонмин обвёл взглядом помещение — заправленная кровать, на которой никто не лежал, нетронутое кресло у окна, даже воздух не хранил альфьего запаха. Всё в комнате кричало о том, что альфа даже не заходил сюда. Не раздевался, не садился, не ждал — просто не переступал порога. Хосок никогда не ждал. Даже если просили, даже если обещали вернуться через пять минут — он всегда уходил. Сонмин знал это. Знал, но всё равно надеялся. Глупая, наивная надежда, которая разбилась о пустоту комнаты, как стекло об асфальт. В груди неприятно кольнуло — остро, больно, словно кто-то воткнул туда тонкую иглу и провернул. Глаза защипало, и Сонмин почувствовал, как на ресницах выступают предательские слёзы. Он моргнул, пытаясь сдержать их, но одна всё-таки скатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку. В голову начали лезть плохие мысли, тяжёлые, липкие, как паутина: «Нужно было остаться. Сказать всем, чтобы разбирались сами. Что они без меня не справятся? Справились бы. А Хосок...» «Я сам виноват, что Хосок ушёл. Сам виноват. Знал же, что он не ждёт. Знал, но всё равно побежал решать чужие проблемы. А он ушёл. И больше не придёт». Сонмин подошёл к кровати, чувствуя, как ноги становятся ватными, и лёг на живот. Движения были медленными, какими-то механическими — словно тело двигалось само, отдельно от сознания. Он подтянул подушку под себя, обхватил её руками и зарылся лицом в мягкую ткань. Подушка пахла кондиционером для белья и чуть-чуть — им самим. Ни следа кедра, ни намёка на альфу, который должен был быть здесь. Сонмин зажмурился, вдавливая лицо в подушку, и позволил слезам течь — в тишине, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плечи мелко вздрагивали, пальцы судорожно сжимали край наволочки, а в груди разрасталась холодная пустота. Он не имел права плакать. Он сам виноват. Сам выбрал работу, сам оставил Хосока, сам забыл. И теперь пустая комната казалась насмешкой, приговором, напоминанием о том, что такие, как Хосок, не ждут таких, как он. Тишина давила на уши. Где-то в коридоре скрипнула половица — может, ветер, может, кто-то из омег пошёл в душ. Сонмин не реагировал. Он лежал, уткнувшись в подушку, и позволял себе эту маленькую слабость — плакать в одиночестве, пока никто не видит. А в голове всё крутилась одна и та же мысль, как заезженная пластинка: «Знал же. Знал, что он не ждёт. Но надеялся...» *** Джин сидел возле койки Чимина и смотрел на омегу. Время близилось к полудню — солнце уже давно поднялось высоко, и его лучи пробивались сквозь больничные жалюзи, рисуя на полу и стенах ровные полосы света и тени. В палате было тихо, только мерно пищал кардиомонитор да изредка где-то в коридоре раздавались приглушённые шаги медсестёр. Пахло лекарствами, антисептиком и той особенной больничной стерильностью, от которой у Джина всегда немного кружилась голова. Чимин не открывал глаз. Он лежал неподвижно, утонув в больничной койке, которая казалась слишком большой для его хрупкого тела. Бледное лицо на белой подушке почти сливалось с тканью — только тёмные ресницы выделялись резкими чёрточками да синева под глазами напоминала о том, сколько этот омега пережил. Дыхание было ровным, но слишком поверхностным — едва заметное движение одеяла на груди. Джин наблюдал за ним уже который час, не в силах отвести взгляд. Ким понимал: скорее всего, организм Чимина просто не смог справиться с физической и моральной болью и решил выключиться. Защитный механизм, который включается, когда реальность становится невыносимой. А это значит, что омега может не проснуться в ближайшее время — может, сегодня, может, завтра, а может, и через неделю. Единственное, что успокаивало — Чимин дышал сам. Его не нужно было подключать к ИВЛ, лёгкие работали, сердце билось, пусть и слабо, но стабильно. Значит, организм омеги всё-таки пытался бороться. Значит, надежда была. Джин подавился вдохом и потянулся вперёд, осторожно касаясь прохладной ладони младшего. — Чимини, — позвал он тихо, почти шёпотом. Голос в стерильной тишине прозвучал непривычно громко, и Джин понизил его ещё больше, до едва слышного выдоха. — Малыш, просыпайся. Он сжал тонкие пальцы в своей руке, стараясь передать хоть немного тепла, хоть немного уверенности. — Тебе больше не сделают больно, я обещаю. Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Джин искренне надеялся, что Чимин его слышит. Как врач, он прекрасно знал: люди даже в глубокой коме воспринимают голоса близких, их прикосновения, их запах. Где-то глубоко в подсознании, на уровне древних инстинктов, отпечатывается: "Ты не один, за тобой придут, за тобой вернутся". Ким понимал, что знает Чимина совсем ничего — они не были близки, не общались часами, не делились секретами. Но сейчас, глядя на это бледное лицо с заострившимися чертами, на синяки, которые уже начали желтеть по краям, на иссушенное голодом и болью тело, он уже чувствовал ответственность за это маленькое создание. Чувствовал каждой клеткой, каждой каплей крови. Джин убрал намокшие пряди волос со лба младшего. Пепельные волосы прилипли к влажной коже — у Чимина началась реакция на лекарства, температура немного поднялась, и организм боролся, как мог. Джин провёл пальцами по лбу, убирая липкие прядки, задержался на виске, где слабо пульсировала жилка. Затем Ким потянулся за ватной палочкой, лежащей на тумбочке. Рядом стояла кружка с водой — простая, белая, больничная. Он обмакнул палочку и осторожно, едва касаясь, провёл по пересохшим, потрескавшимся губам Чимина. Губы были горячими, сухими, кое-где запёкшаяся кровь — видимо, омега прикусывал их, когда терпел боль. Джин смочил их снова, стараясь делать это максимально бережно. Когда со стороны дверей послышался шорох, Джин обернулся. В палату зашла медсестра — немолодая женщина в отутюженном халате и с неизменной шапочкой на голове. Она катила перед собой стойку с новой капельницей, и её лицо выражало привычную усталую доброжелательность. — Доброе утро, — тихо поздоровалась она, увидев Джина. — Я пришла поменять. — Спасибо, я сам, — ответил Джин, поднимаясь со стула. Медсестра удивлённо подняла брови, но спорить не стала — поставила стойку рядом с кроватью и, кивнув, бесшумно вышла, прикрыв за собой дверь. Джин забрал капельницу, проверил этикетку — всё правильно, тот же состав, что и ночью — и снова устроился возле койки. Он действовал медленно, осторожно, словно боялся потревожить крепкий сон Чимина. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, он достал руку младшего из-под одеяла. Та оказалась пугающе холодной и тонкой — кожа обтягивала кости, синеватые вены проступали под почти прозрачной кожей. Джин задержал дыхание, приподнял рукав больничной пижамы, обнажая локтевой сгиб, где уже стоял катетер. Пальцы его дрогнули, когда он увидел руку Чимина полностью. Кожа была бледной до синевы. Худоба — запредельная, нездоровая. Суставы выпирали, делая руку похожей на веточку, которую можно переломить одним неосторожным движением. Каждый раз, когда Джин видел это, внутри что-то сжималось в тугой болезненный узел. Он аккуратно отсоединил старую капельницу, прижал стерильной салфеткой место прокола, подождал несколько секунд и подключил новую. Прозрачная жидкость начала медленно капать по трубке, вливаясь в истощённый организм. Джин ещё раз провёл пальцами по руке Чимина — от запястья до локтя, почти невесомо, боясь причинить боль даже во сне. Потом так же осторожно убрал руку под одеяло, укрыл поплотнее и поправил край, чтобы не сползало. Он сел обратно на стул и снова уставился на бледное лицо. Тишина давила на уши, но Джин не спешил её нарушать. Он просто сидел, смотрел и ждал. Ждал, когда Чимин откроет глаза. *** Намджун ехал в машине по направлению домой. Утренний город плавно просыпался за окном — открывались кафе, спешили на работу прохожие, шуршали шинами машины в соседних рядах. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза, и Намджун приспустил солнцезащитный козырёк, щурясь от ярких лучей. В салоне играла тихая музыка — что-то расслабляющее, но альфа её почти не слышал, погружённый в свои мысли. Джин отправил его домой с самого утра. Ещё затемно, когда только наступил рассвет, омега вытолкал его из палаты со словами: «Поезжай, отдохни. Тут я справлюсь, а ты мне нужен свежим и выспавшимся». Намджун пытался спорить, но Джин умел быть убедительным — особенно когда дело касалось заботы о других. Но у Намджуна были другие планы. Сначала альфе нужно было заехать домой и приготовить Джину что-нибудь поесть. Омега наверняка даже не вспоминал о еде с того самого момента, как Чимина привезли в больницу, а Намджун слишком хорошо знал, чем это грозит — головными болями, слабостью, раздражительностью. Потом нужно будет вернуться обратно в больницу, отдать всё Джину, убедиться, что он поел, и только потом ехать в клинику. У него сегодня сессия только вечером, несколько часов есть в запасе. Намджун вздохнул, перестраиваясь в правый ряд. Он устал — это правда. Ночь, проведённая в больничном кресле, давала о себе знать тянущей болью в пояснице и неприятной тяжестью в глазах. Но ему не в первой. Он знал, что не будет легко, выбирая профессию психолога, — чужие проблемы, чужие боли, чужие слёзы каждый день. Знал, что не будет легко, выбирая Джина, который жил в больнице, спасая пациентов, забывая о себе, о сне, о еде. Но они справятся. Намджун был в этом уверен. Они справятся вместе. Альфа подъехал к своему дому, припарковался на привычном месте и вышел из машины. Во дворе пахло осенью — прелыми листьями и прохладой, воздух был чистый, свежий. Намджун глубоко вдохнул, прогоняя остатки больничного запаха из лёгких, и направился к подъезду. В квартире было тихо и пусто — так всегда бывает, когда возвращаешься домой после долгого отсутствия. Намджун скинул верхнюю одежду в прихожей, повесил куртку на плечики и прошлёпал на кухню. В холодильнике нашёлся рис, немного овощей и кусок куриного филе — достаточно, чтобы сварганить что-то быстрое и сытное. Он поставил кастрюлю с рисом на плиту, включил маленький огонь и решил, что успеет сходить в душ, пока крупа варится. Пять-семь минут — ничего не случится. В ванной было тепло и влажно, зеркало слегка запотело от пара. Намджун быстро разделся, бросив одежду в корзину для белья, и шагнул под горячие струи. Вода обожгла кожу, расслабляя забитые мышцы, смывая усталость и напряжение. Альфа стоял под напором несколько минут, просто закрыв глаза и позволяя теплу проникнуть в каждую клетку. Потом намылился мочалкой, тщательно растёр плечи, грудь, спину, смыл мыло и вышел из душа, обмотавшись полотенцем вокруг бёдер. В ушах ещё шумела вода, и Намджун не сразу понял, что в квартире пахнет... жареным. Он замер, принюхался. Запах шёл с кухни — отчётливый, тревожный. — Блять! — выдохнул альфа и рванул на кухню, скользя босыми ногами по полу. На плите творилось что-то невообразимое. Кастрюля стояла на огне, и из-под крышки валил густой серый дым. Намджун схватил прихватку, сдёрнул крышку — и увидел то, что когда-то было рисом. Теперь это была чёрная, обугленная масса, прикипевшая ко дну. Вода, естественно, вся выкипела, а рис благополучно сгорел. — Блять, — повторил Намджун уже громче, выключая конфорку. Он схватил кастрюлю, сунул её в раковину и открыл воду. Пар зашипел, поднимаясь облаком, запах гари стал ещё сильнее. Альфа выкинул сгоревший рис в мусорку и принялся оттирать кастрюлю, чертыхаясь сквозь зубы. Когда посуда была более-менее отмыта, Намджун вытер руки и тяжело вздохнул. Варить новую порцию уже не было времени — Джин остался без завтрака, и это злило больше всего. Альфа посмотрел на часы и принял решение: будет легче заказать еду. Он быстро оделся — брюки, свитер, кеды — и уже через десять минут выходил из квартиры, на ходу листая в телефоне ближайшие кафе. По пути в больницу Намджун заехал в небольшое кафе, где они с Джином иногда ужинали. Уютное место с деревянными столами и живыми цветами на подоконниках. Альфа сделал заказ на вынос: горячий суп для Джина — омега любил тыквенный крем-суп, — салат с курицей, свежевыжатый апельсиновый сок и пару круассанов на всякий случай. Пока ждал, успел выпить эспрессо — горький, обжигающий, чтобы хоть немного взбодриться. Когда заказ был готов, Намджун забрал пакеты, расплатился и снова сел в машину. До больницы доехал быстро — дороги в это время уже освободились от утренних пробок. В больнице было тихо. Только привычный запах лекарств, приглушённый свет ламп и редкие шаги медперсонала. Намджун поднялся на нужный этаж, прошёл по коридору и осторожно приоткрыл дверь в палату Чимина. И замер. Джин спал. Он сидел на том же стуле возле кровати Чимина, но голова его была опущена, щека прижата к плечу, глаза закрыты. Дыхание — ровное, глубокое, такое бывает только когда человек вырубается от усталости моментально, без перехода. Руки омеги безвольно лежали на коленях, пальцы расслаблены, даже лицо во сне казалось помолодевшим, умиротворённым. Намджун замер на пороге, боясь сделать лишнее движение. В груди разлилось тепло — такое знакомое, такое родное, когда смотришь на спящего любимого человека. Он постоял несколько секунд, просто любуясь, а потом тихо, стараясь не шуметь, вошёл в палату. Поставил пакеты с едой на тумбочку, подальше от края, чтобы ненароком не смахнуть. Потом вышел в коридор и направился в кабинет Джина — тот самый, где они сидели ночью. Нашёл там плед — мягкий, тёплый, который омега держал на случай, если приходилось оставаться ночевать. Вернулся в палату так же бесшумно. Чимин всё так же лежал без движения, монотонно пищал кардиомонитор, капала капельница. Намджун бросил взгляд на омегу — пульс стабильный, давление в норме — и подошёл к Джину. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он развернул плед и накрыл им спящего омегу. Край подоткнул под плечи, чтобы не сползало. Джин даже не пошевелился — спал слишком крепко. Потом Намджун поправил одеяло на Чимине — тот лежал ровно, но одеяло сбилось у ног. Альфа аккуратно, стараясь не задеть капельницу, расправил его, укутал омегу поплотнее. И только после этого позволил себе маленькую слабость. Наклонился к Джину, замер на секунду, вдыхая его запах — усталость, больница и всё равно родной, любимый. И чмокнул в щеку. Коротко. Невесомо. Почти как бабочка крылом. — Спи, — прошептал еле слышно. — Я рядом. Выпрямился, ещё раз окинул взглядом обоих — спящего Джина и неподвижного Чимина. Достал телефон, написал сообщение, что привёз еду и уехал в клинику. И так же бесшумно вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. В коридоре выдохнул, прижался спиной к стене и закрыл глаза на секунду. Усталость накатывала волнами, но впереди была работа, а значит — нужно собраться. Намджун развернулся и направился к выходу из больницы, унося в себе тепло этого короткого, украденного мгновения. *** Чонгук стоял в своём кабинете и разглядывал технику, выложенную перед ним на столе. Солнце за окном уже давно перевалило за полдень, и его косые лучи золотили поверхность длинного дубового стола, заставляя металлические детали аппаратуры поблёскивать холодными бликами. Здесь было всё — от маленьких маячков, размером с ноготь мизинца, до профессиональной аппаратуры для блокировки камер видеонаблюдения. Миниатюрные наушники-невидимки, жучки с радиусом действия до километра, глушилки сигналов, портативные сканеры частот — арсенал настоящего профессионала. Оставалось это всё только установить в здании Хон Ха Джуна, и тогда любое движение внутри будет под контролем. Чонгук провёл пальцем по гладкой поверхности одного из приборов, проверяя, нет ли пыли. Всё идеально чисто, всё разложено по категориям, каждое устройство на своём месте — альфа любил порядок, особенно когда дело касалось работы. Альфа глянул на часы — массивный хронометр на запястье блеснул тёмным металлом. Скоро должны приехать Юнги с Хосоком. Чонгук мысленно прикинул, сколько у него есть времени, и решил, что пару минут на себя всё же остаётся. Он собрался на выход, но остановился напротив зеркала, оценивая внешность. Из гладкой стеклянной поверхности на него смотрел уверенный в себе альфа. Чёрная футболка, облегающая широкие плечи и рельефную грудь, сидела идеально, подчёркивая каждую линию тренированного тела. Брюки — строгие, чёрные, с идеальными стрелками — сидели как влитые. Волосы, аккуратно уложенные назад, открывали высокий лоб и делали взгляд ещё более пронзительным. Но главным украшением были татуировки. Они тянулись с запястья правой руки, оплетая предплечье сложным узором, переходили на плечо, а оттуда — на шею, касаясь кадыка тонкими линиями. Чёрно-белые рисунки, абстрактные узоры, иероглифы — всё это создавало впечатление, что альфа соткан из ночи и опасности. В ушах поблёскивали маленькие серебряные колечки — по два в каждой мочке, а в нижней губе сиял ещё один тонкий пирсинг, придавая лицу дерзкое, чуть хищное выражение. В брови красовалась аккуратная штанга — ещё один штрих, завершающий образ опасного, но притягательного альфы. Чонгук повернулся, глянул на отражение в профиль, довольно хмыкнул и поправил воротник футболки, чтобы тату на шее было видно чуть лучше. Довольно улыбнувшись, Чонгук вышел из кабинета и направился на первый этаж — ждать старших. В холле было прохладно и тихо. Высокие потолки, минимум мебели, только пара кресел у стены да стойка ресепшена, за которой сейчас никого не было. Чонгук прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди и приготовился ждать. Через несколько минут он услышал звук приближающегося автомобиля — мотор урчал ровно, мощно, явно дорогая машина. Затем звук шагов — двое, один тяжёлый, уверенный, второй шаркающий, усталый. И вот дверь открывается, и в здание входят Юнги и Хосок. Контраст между ними был разительным. Первый выглядел так, словно не спал несколько суток — под глазами залегли глубокие тени, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, волосы торчали в разные стороны, словно он только что встал с кровати и даже не причесался. Одежда на Юнги была та же, что и вчера — помятая, несвежая, и от него за версту несло усталостью и выгоранием. Второй, Хосок, напротив, выглядел бодрым и довольным жизнью, хотя Чонгук готов был поспорить, что спал старший не намного больше брата. Но Хосок умел держать лицо — улыбка играла на его губах, глаза блестели, а в каждом движении чувствовалась привычная энергичность. — Вы как всегда вовремя, — улыбнулся Чонгук, отклеиваясь от стены и делая шаг навстречу. — Ещё бы, — усмехнулся подошедший Хосок, хлопая Чонгука по плечу. — Но этот, — он кивнул на Юнги, не скрывая насмешки в голосе, — мистер пунктуальность, чуть не проспал. Пришлось вытаскивать его из палаты чуть ли не силком. Юнги в ответ только устало прикрыл глаза и никак не отреагировал на подкол — видимо, сил на препирательства просто не осталось. — Ого, — брови Чонгука поползли вверх. Он с интересом оглядел старшего альфу, отмечая про себя, что дело, видимо, серьёзное, если даже такого монстра, как Юнги, укатали в ноль. — Ладно, пошлите, покажу. Альфа развернулся на пятках и направился в кабинет, слыша, как братья плетутся сзади. Шаги Хосока были чёткими, энергичными, а вот шарканье Юнги напоминало звуки, которые издаёт умирающий зомби в фильмах ужасов. Чонгук усмехнулся про себя, но ничего не сказал. Когда они все ввалились в кабинет Чонгука, альфа жестом пригласил их войти и закрыл дверь. В кабинете было просторно и светло — большие окна, строгая мебель, минимум лишних деталей. В центре внимания, конечно, был стол со всей разложенной техникой. Чонгук гордо прошёл вдоль стола, проводя рукой над приборами, словно фокусник, демонстрирующий реквизит. Остановился в конце, обернулся к братьям и широко улыбнулся. — Прошу любить и жаловать. Всё лучшее — для вас. Хосок присвистнул, подходя ближе и разглядывая арсенал. Он взял в руки один из маячков, покрутил, оценивая вес и размер, довольно кивнул. — Красиво. А это работает? — Обижаешь, — Чонгук притворно нахмурился. — Это не просто работает, это работает так, что объект даже не поймёт, что под колпаком. Юнги тем временем молча подошёл к столу, опёрся руками о край и уставился на технику отсутствующим взглядом. Было видно, что он здесь физически, но мыслями — где-то далеко. Может, в больничной палате, а может, в своих тяжёлых мыслях, от которых не убежать. Чонгук переглянулся с Хосоком, и тот едва заметно покачал головой — мол, не трогай, сам в курсе. Чонгук кивнул в ответ и продолжил презентацию, то и дело поглядывая на старшего альфу. — Значит так. Вот эти жучки ставим в кабинете и в переговорной. Дальность действия — полкилометра, сигнал не глушится стандартными блокираторами. Вот эти маячки — крепим на машины, желательно снизу, в колёсные арки. Держат заряд месяц. А это, — он взял в руки небольшую коробочку, — наша гордость. Блокиратор камер. Включается дистанционно, создаёт помехи, и картинка на мониторах охраны застывает кадром. Никто ничего не заметит. Хосок слушал внимательно, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Юнги молчал, но постепенно взгляд его становился более осмысленным — видимо, профессиональная привычка брала своё, вытаскивая из трясины усталости. — Когда приступаем? — спросил Хосок, откладывая один из приборов. — Чем быстрее, тем лучше, — ответил Чонгук. — Сегодня ночью. Я всё подготовил, осталось только доставить и установить. Он перевёл взгляд на Юнги, ожидая реакции. Юнги медленно моргнул, словно возвращаясь из другого измерения, и хрипло произнёс: — Я в деле. Только кофе дайте. Чонгук улыбнулся — на этот раз тепло, без обычной насмешки. — Кофе найдётся. Идёмте на кухню, там и обсудим детали. *** Тэхён ехал со съёмок, решив заехать в кафешку, чтобы купить Чонгуку какую-нибудь выпечку с ванилью. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в тёплые оранжево-розовые тона. Тэхён любил это время суток — город становился мягче, суета немного стихала, и даже воздух казался прозрачнее. Он припарковался у знакомой витрины, откуда всегда так вкусно пахло свежей сдобой, и быстренько сделал заказ. Круассан с ванильным кремом — любимый десерт Чонгука — и пару эклеров для себя. Расплатился, схватил бумажный пакет и выскочил обратно на улицу. Машину омеге подарил Чонгук на двадцатилетие Тэхёна. Достаточно дорогая и очень красивая иномарка, прекрасно подходящая Тэхёну. Омега до сих пор помнил, как альфа учил его водить: терпеливо объяснял, когда переключать передачи, хвалил за каждый удачный манёвр и ни разу не повысил голос, даже когда Тэхён чуть не въехал в столб. Ким улыбнулся своим воспоминаниям, завёл двигатель и вырулил со стоянки. Ему хотелось как можно скорее увидеть Чонгука. В салоне пахло ванилью от пакета с выпечкой, и Тэхён предвкушал, как альфа обрадуется, как улыбнётся своей особенной улыбкой, от которой у омеги всегда теплело внутри. Но вместе с радостью в голову лезли и другие мысли. На следующей неделе первокурсники решили собраться вместе, чтобы отметить то, что они сдали все предзачётные работы. Тэхёну очень хотелось пойти — все эти лица, шум, смех, возможность почувствовать себя обычным студентом, а не... не тем, кем его видел Чонгук. Последнее время Тэхёну казалось, что Чонгук слишком сильно его опекает. Да, когда омега ещё учился в школе, у него почти не было друзей — он был слишком замкнутым, слишком неуверенным, поэтому всё свободное время проводил со своим альфой. Но сейчас... сейчас у Тэхёна появились новые знакомства, новые друзья, он студент. И как и все студенты, он хочет гулять и веселиться со своими сверстниками, но Чонгук... Чонгук начинал давить своей заботой и беспокойством. Тэхён сжал руль чуть сильнее. Ему страшно представить, что было бы, если бы он рассказал Чонгуку, что в универе за омегой пытается ухаживать третьекурсник — наглый, самоуверенный альфа, который не понимает слова "нет". Тэхён, конечно, всегда отшивал его, но парень не сдавался, продолжал подкарауливать после пар, дарить цветы, писать в соцсетях. Ким даже не воспринимал это всерьёз — так, назойливая муха. Но Чонгук... Чонгук мог воспринять это иначе. Слился бы в ту же секунду разбираться, устроил бы скандал, а Тэхёну потом краснеть перед всем универом. Тэхён тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Сейчас не об этом. Остановился возле офиса Чонгука, заглушил двигатель и вышел из машины. Знакомое здание из стекла и бетона выглядело внушительно, но Тэхён бывал здесь столько раз, что уже перестал замечать его величину. Омега зашёл внутрь, кивнул охранникам на входе — те приветливо махнули в ответ, узнавая постоянного гостя — и проскользнул в коридор. Тэхён быстро нашёл кабинет Чонгука. Дверь была прикрыта, но из-за неё доносились голоса — несколько человек явно обсуждали что-то серьёзное. Тэхён замер, прислушался: голос Чонгука, ещё двое — кажется, Юнги и Хосок. Он помедлил секунду, не решаясь прерывать разговор, но потом всё-таки постучал. — Войдите! — послышался голос Чонгука. Тэхён толкнул дверь и вошёл. В кабинете было светло и просторно, за столом сидел Чонгук, а напротив него расположились Юнги и Хосок. Тэхён сразу заметил, как уставшим выглядит Юнги — под глазами тени, кожа бледная, плечи опущены. Хосок, напротив, выглядел бодро, но в его взгляде читалось напряжение. — О, вы ещё здесь! — воскликнул Тэхён, активно махая руками, пытаясь разрядить обстановку. Пакет с выпечкой зашуршал в такт движениям. — О, бешеный приехал, — солнечно улыбнулся Хосок, но улыбка вышла немного натянутой. Тэхён в ответ цыкнул, но без злости — это была их давняя игра, подколы без обид. Чонгук смотрел на эту перепалку и уголки его губ приподнимались в тёплой улыбке. Он наблюдал, как Тэхён с хитрым выражением лица подошёл к нему и обнял, прижимаясь всем телом. Чонгук обнял своего омегу в ответ, зарываясь носом в пшеничные волосы, вдыхая аромат ванили, смешанный с чем-то родным, тёплым. На секунду напряжение отпустило, и альфа позволил себе просто быть здесь и сейчас, чувствуя тепло Тэхёна. — Кстати, что с Юнги? — спросил Тэхён, поворачиваясь к Чонгуку спиной, но продолжая стоять в его объятиях. Взгляд омеги остановился на старшем альфе, и в глазах мелькнуло беспокойство. — Да у нас тут инцидент произошёл, — заговорил Хосок и замялся. Тэхён видел, как улыбка с лица Хосока сползала, как напряглись его плечи, как он посмотрел на Юнги, словно ища разрешение рассказать. Юнги едва заметно кивнул, и Хосок продолжил: — Вчера привезли омегу. Тэхен увидел, как Юнги напрягся ещё сильнее — каждая мышца, каждая линия тела словно превратилась в стальной канат. — Он сейчас в больнице, у него много ушибов и ран, и переломаны рёбра, — Хосок тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Чонгук нахмурился. Он прекрасно знал, как работает система борделя Юнги и Хосока — они тщательно проверяли всех омег, прежде чем те начинали работать. Анкеты, собеседования, медицинские осмотры. Как они могли пропустить такое? — Вы же обычно всё проверяете, как так вышло? — спросил Чонгук, в его голосе звучало недоумение. — У Чимина было идеальное резюме... — подал голос Юнги, хрипло, с явным трудом. Услышав знакомое имя, сердце Тэхёна пропустило удар. Сначала он даже не поверил — просто замер, пытаясь переварить услышанное. Это, скорее всего, какое-то совпадение. В конце концов, Чиминов в Корее была куча. Мало ли сколько омег носят это имя? Это же не мог быть Чимин. Не мог быть его лучший друг со школы. Тот самый Чимин, с которым они сидели за одной партой, делились обедами и мечтали о будущем. Ким до сих пор помнил, как после смерти родителей Чимина он отказался дружить с Тэхёном ещё теснее. Тэхён помнил, как Чимин пришёл в школу после похорон — бледный, молчаливый, с пустыми глазами. Омега достал телефон из кармана дрожащими пальцами. Попытался разблокировать, но экран с первого раза не поддался — пальцы скользили, не слушались, предательски тряслись. Со второго раза получилось, и Тэхён нырнул в галерею, листая фотографии в поисках той самой. Нашёл. Фотография трёхлетней давности — до того, как родители Чимина разбились в той страшной аварии. На снимке были они двое: он сам и Чимин. Оба улыбались, обнимались, счастливые и беззаботные. Тэхён до сих пор помнил этот момент, как будто это было вчера. Они решили прогулять дополнительные занятия по математике — ну их, эти синусы с косинусами! — и перелезли через забор школы. И оба, как назло, порвали штаны. Чимин тогда смеялся так звонко, так искренне, что Тэхён забыл о порванных джинсах и просто смотрел на него, думая: "Как же я люблю этого человека". Тэхён повернул телефон экраном к Юнги. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он смотрел на альфу и молился — впервые в жизни так отчаянно, так сильно молился, чтобы Юнги покачал головой. Чтобы сказал: "Нет, это не он. Твой Чимин в порядке, с твоим Чимином всё хорошо". Но Юнги кивнул. Медленно. Тяжело. С таким выражением лица, от которого у Тэхёна земля ушла из-под ног. Кажется, в этот момент омега слышал стук собственного сердца — гулкий, слишком громкий, заглушающий все остальные звуки. Он обнял свой телефон, прижал к груди, словно это могло защитить от страшной реальности, и слёзы потекли по щекам. Горячие, солёные, бесконечные. — Мой Чим-Чим, мой бедный Чими, — всхлипывал Тэхён, и голос его ломался, разбивался на осколки. — Как же так... Почему... Омега почувствовал, как его обнимает Чонгук — крепко, надёжно, как всегда. И уткнулся в его грудь лицом, пряча мокрые щёки, пряча слёзы, пряча от всего мира свою боль. В носу защипало, дышать стало трудно, но сквозь рыдания пробивалась одна единственная мысль: Как такое могло произойти? Почему Чимин попал в бордель? Где был Тэхён всё это время? Почему не искал, не пытался пробиться сквозь запреты дяди? — Тише, мой маленький, — шептал Чонгук, гладя его по спине широкими, успокаивающими движениями. Голос альфы звучал низко и мягко, как тёплое одеяло, в которое хотелось завернуться и спрятаться от всего мира. — Расскажи нам, что знаешь. Всё, что помнишь. Это важно. Тэхён шмыгнул носом, попытался взять себя в руки. Вытер слёзы тыльной стороной ладони, но они всё равно продолжали течь — просто стало чуть меньше. — Я учился с Чимином в школе, — начал он, и голос дрожал, срывался, но Тэхён заставлял себя говорить. — Мы были друзьями... лучшими друзьями. С самого первого класса вместе. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Чонгук продолжал гладить его по спине, и это помогало не провалиться в истерику. — До того как... — Тэхён сглотнул, чувствуя, как горло сжимает спазм. — До смерти его родителей. Они разбились на машине три года назад. Чимин остался один. Слёзы снова потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Его забрал дядя. Какой-то дальний родственник, я даже имени его не запомнил. Чимин тогда сказал, что всё будет хорошо, что дядя обещал заботиться о нём. А когда я приходил к Чимину домой после этого... дядя меня прогонял. Говорил, что Чимин занят, что у него репетиторы, что я мешаю. Я пытался, правда пытался... но он не пускал. Тэхён всхлипнул, прижимаясь щекой к груди Чонгука. — Его не было в школе около месяца. Целый месяц. Учителя говорили, что он болеет, но я чувствовал — что-то не так. А когда он вышел... — голос омеги задрожал ещё сильнее. — Он очень похудел. Так сильно, что я его сначала не узнал. Лицо бледное, под глазами тени, и взгляд... пустой, как у куклы. А ещё я как-то раз увидел у него синяки. Тэхён замолчал, и в кабинете повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Было слышно только его прерывистое дыхание да тихий шелест за окном. — Он был самым лучшим учеником в школе, — продолжил Тэхён, и голос его звучал теперь тихо, отстранённо. — Умный, добрый, талантливый. Учителя его обожали. А ещё он был самым светлым человеком, которого я только знал. Таким светлым, что рядом с ним даже в пасмурный день становилось солнечно. Он всегда улыбался, всегда поддерживал, всегда находил нужные слова. Взгляд Тэхёна стал стеклянным — он смотрел куда-то сквозь стены, сквозь время, сквозь три года разлуки. — Мы хотели вместе поступать в университет. Мечтали, что будем жить в одной общаге, готовиться к парам, тусоваться по выходным. А потом его родители погибли, и всё исчезло. Он исчез. Дядя забрал его, и я больше никогда его не видел. Тэхён не договорил. Слёзы хлынули с новой силой, и он зарылся лицом в грудь Чонгука, прячась от реальности, которая оказалась слишком жестокой. Чонгук обнимал его крепко, молча, чувствуя, как тело омеги сотрясают беззвучные рыдания. Он переглянулся с Хосоком и Юнги — в глазах обоих читалась тяжёлая, мрачная решимость. *** Год назад — Отвалите! — донёсся из-за угла резкий, сдавленный крик Чимина. В нём слышались не столько злость, сколько отчаяние, граничащее с паникой. Тэхён, как по тревоге, рванул на звук. За поворотом, в глухом углу коридора, заваленном старыми партами, разворачивалась сцена, от которой кровь стыла в жилах. Чимин был прижат к стене, его тонкая фигура казалась ещё хрупче в окружении четырёх высоких альф. Впереди них стоял Ли Джи У — хулиган и по совместительству признанный красавчик школы. Уверенная, язвительная улыбка не сходила с его лица. — Да ладно тебе ломаться, — усмехнулся Джи У, его голос был сладок и оттого ещё мерзостнее. Он потянулся к подолу простой серой кофты Чимина, намереваясь засунуть под неё руку. — Давай разок переспим. Ты сам потом будешь бегать и умолять повторить. Один из его прихвостней хихикнул. — А может, он пообещал себя одному единственному? — подал голос другой, и в его словах сквозила гнусная намёчка. Джи У на секунду отвлёкся, бросив взгляд на товарища. Этого мгновения Чимину хватило. Лицо его, до этого бледное от страха, исказила внезапная ярость. Со всей силы, вложив в удар отчаяние загнанного зверька, он врезал кулаком в солнечное сплетение альфы перед собой. Тот с выдохом, похожим на хрип, согнулся пополам. Не давая опомниться, Чимин рванулся вперёд и со всего размаха ударил его лбом в переносицу. Раздался приглушённый хруст. Альфа выругался, захлёбываясь болью и кровью, хлынувшей из носа. Чимин, воспользовавшись замешательством, оттолкнулся от стены, пытаясь выскользнуть из кольца. Но не успел. Сильная рука вцепилась ему в волосы и со всей дури впечатала его обратно в бетон. Звук удара головой о стену был тупым и тошнотворным. — Ах ты сука! — прохрипел тот самый альфа, прикрывая окровавленное лицо. Он замахнулся на Чимина для нового удара, в его глазах плясали злоба и унижение. Тэхён, наблюдавший, затаившись, понял: вступить в драку — значит лишь усугубить для Чимина. Мгновенно сообразив, он отпрыгнул за угол, сделал глубокий вдох и крикнул так громко и чётко, чтобы эхо понеслось по всему этажу: — Здравствуйте, учитель Кан! Эффект был мгновенным, как удар тока. Альфы замерли, испуганно переглянулись. Учитель Кан был легендой строгости. Не говоря ни слова, они бросились врассыпную, оставив Чимина сползать по стене на пол. Тэхён выскочил из укрытия и кинулся к нему. — Ты в порядке? — его голос дрогнул от неподдельной тревоги. Он пытался осмотреть лицо Чимина, его руки, ища новые повреждения. Но Чимин лишь резко отшатнулся, оттолкнувшись от стены. Его глаза, полные ещё не остывшей ярости и унижения, сверкнули в сторону Тэхёна ледяным презрением. — Ким, дам тебе совет: не лезь, куда не просят, — прошипел он сквозь сжатые зубы. И, не оглядываясь, зашагал прочь, пошатываясь, но не позволяя себе упасть. На следующий день по школе поползли слухи. Тэхён узнал, что Чимина вместе с дядей вызвали к директору — Ли Джи У с переломом носа, и во всём обвинили Пака. Сердце Тэхёна упало. Он побежал к кабинету директора, чтобы наконец рассказать правду, выложить всё, что видел. Но он опоздал. Из кабинета как раз выходили Чимин и его дядя — высокий, широкоплечий альфа в строгой, почти военной выправке, с лицом, на котором читалось лишь раздражение. Они ещё не заметили Тэхёна, притаившегося в нише у двери. И тогда произошло то, что навсегда врезалось в память Тэхёна. Дядя резко схватил Чимина за плечо, вдавив пальцы в ткань куртки так, что костяшки побелели. — Ах ты тварь малолетняя! — прошипел он тихо, но с такой сконцентрированной ненавистью, что мурашки пробежали по коже. — Мне пришлось уйти с работы из-за тебя! И он ударил. Не пощёчину, а короткий, жёсткий удар кулаком в солнечное сплетение. Чимин беззвучно выдохнул, согнулся, лицо его исказила гримаса боли, но крика не последовало — лишь тихий, прерывистый стон. Тэхён замер, прикрыв рот ладонью. Весь мир в тот момент сузился до этой сцены в полутемном коридоре. В голове с оглушительной ясностью сложился пазл. Все синяки. Все странные ушибы. Все эти недели молчаливого страдания. Всё от него. От дяди. Полицейского. Человека, призванного защищать. И дела его — не подвиги, а это. Насилие над тем, кто не мог дать сдачи. Над тем, кто ему доверился. Ужас, холодный и липкий, обволок Тэхёна с головы до ног. И вместе с ним пришло осознание всей глубины ловушки, в которой оказался Чимин, и собственного бессилия. *** — Пиздец, — услышал Тэхён голос Хосока. Слово прозвучало глухо, как приговор, и повисло в воздухе тяжёлым грузом. В нём было всё: и злость, и бессилие, и понимание того, насколько всё запущено. Тэхён даже не повернулся в сторону Хосока — не было сил. Он просто стоял, чувствуя, как реальность медленно, но верно вытекает из него вместе со слезами. Слёзы уже высохли. Остались только мокрые дорожки на щеках да солёный привкус на губах. Тело ослабло настолько, что казалось ватным, невесомым, чужим. Ноги подкашивались, дрожали в коленях, и если бы не сильные руки Чонгука, которые поддерживали его за талию, он бы давно сполз на пол, превратившись в бесформенную кучку отчаяния. В горле стоял ком — твёрдый, колючий, мешающий дышать, царапающий гортань изнутри. Сердце билось где-то в пятках — глухо, редко, словно тоже устало от переживаний и решило опуститься как можно ниже, подальше от этой боли. Тэхён смотрел перед собой невидящим взглядом, и перед глазами всё плыло, расплывалось акварельными пятнами, теряло очертания. — Мы же... мы же можем поехать к Чимину? — спросил омега, и голос его прозвучал тонко, жалобно, как у ребёнка, который боится услышать отказ, но отчаянно надеется на чудо. Он перевёл взгляд на Юнги — тот выглядел ещё хуже, чем когда Тэхён вошёл в кабинет. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, которые теперь казались просто чёрными провалами на сером лице. Потом посмотрел на Чонгука — в глазах альфы читалась боль, но не своя, а чужая, которую он впитывал в себя, пытаясь защитить своего омегу от этого удара. — Дело в том, — вновь заговорил Хосок, и в его голосе слышалась непривычная мягкость, словно он боялся раздавить Тэхёна очередной новостью. Он переглянулся с Юнги, словно ища поддержки, и продолжил: — Он до сих пор не пришёл в себя. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно только гулкое биение собственного сердца. Тэхён думал, что у него закончились слёзы. Что организм просто физически не способен производить их больше. Что внутри не осталось ни капли влаги, всё выплакано, всё истрачено. Но они хлынули новой волной — обжигающие, солёные, бесконечные, как океан. Из глаз полилось так сильно, что мир вокруг превратился в сплошное мокрое размытое пятно, в котором тонули лица, предметы, надежды. Он уже не чувствовал, что Чонгук вновь прижал его к себе, не чувствовал рук, обвивающих талию, не чувствовал тёплого дыхания на макушке. Всё тело словно онемело, отключилось, чтобы не сойти с ума от боли, которая разрывала грудную клетку изнутри. Было больно. Больнее, чем когда-либо в жизни. Больнее, чем когда в детстве разбивал коленки до крови. Больнее, чем когда ссорился с Чонгуком и думал, что мир рухнул. Больнее, чем когда узнал, что родители Чимина погибли в той страшной аварии. Боль за судьбу того, кого он считал лучшим другом, разрывала грудную клетку изнутри острыми когтями, скручивала внутренности тугим узлом, выбивала воздух из лёгких, оставляя вместо него только пустоту. За того, с кем он хотел дружить семьями. За того, кто должен был сидеть сейчас где-нибудь в уютном кафе, пить кофе с карамельным сиропом и жаловаться на тяжёлую студенческую жизнь, а не лежать в больничной палате с переломанными рёбрами, в капельницах и трубках. И вдруг Тэхён рванулся. Он выскользнул из объятий Чонгука с такой неожиданной силой, что альфа не успел его удержать. Ноги подкосились, но омега не упал — он просто встал на колени перед Юнги, вцепившись руками в его брюки, задрав голову вверх и глядя на альфу глазами, полными такой отчаянной мольбы, что у всех присутствующих сжались сердца. — Юнги, — всхлипывая, завыл Тэхён, и голос его срывался, ломался, превращаясь в жалобный вой. — Ты же не заставишь его работать потом в борделе? Скажи, что не заставишь! Пожалуйста! Слёзы заливали лицо, капали на брюки Юнги, но Тэхён не замечал этого. Он сжимал ткань так сильно, что пальцы побелели, и трясся всем телом от рыданий. — Это же Чимин! Мой Чимин! Он не заслуживает этого, слышишь? Он самый добрый, самый светлый человек на земле! Он помогал всем, всегда, никого не бросал! А я... я бросил его! Я не нашёл его, не спас! — голос сорвался на крик, переходящий в вой. — Пожалуйста, Юнги, прошу тебя! Не надо, чтобы он там работал! Я всё что угодно сделаю, я заплачу, я отработаю, я... я... Тэхён захлёбывался словами и слезами, не в силах больше говорить. Он уткнулся лбом в колени Юнги и затрясся в беззвучных рыданиях, продолжая судорожно сжимать ткань его брюк. В кабинете повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Хосок отвернулся к окну, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Чонгук стоял рядом, бледный как полотно, и смотрел на своего омегу с такой болью, словно его самого рвали на части. Юнги медленно, очень медленно, опустил руку и положил её на голову Тэхёна. Пальцы дрожали, когда он гладил пшеничные волосы. — Эй, — сказал он хрипло, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло. — Тэхён. Посмотри на меня. Тэхён поднял залитое слезами лицо, шмыгая носом и всхлипывая. — Никто не заставит Чимина работать, — твёрдо сказал Юнги, глядя ему прямо в глаза. — Слышишь? Никто. Он будет в безопасности. Я обещаю. Тэхён всхлипнул ещё раз, судорожно, и вдруг снова уткнулся лицом в колени Юнги, но теперь уже не от отчаяния, а от облегчения, смешанного с болью. — Спасибо, — прошептал он еле слышно. — Спасибо тебе... *** Хон Ха Джун ходил взад-вперед вдоль своих покалеченных людей и матерился. Подсобка за его борделем превратилась в филиал ада. Тела трёх альф были разбросаны по бетонному полу, как сломанные марионетки — один зажимал рукой разбитое лицо, из-под пальцев сочилась кровь, смешанная с соплями; второй скулил, прижимая к груди вывернутую под неестественным углом руку; третий вообще не подавал признаков жизни, только хрипел, закатывая глаза к потолку, и мелко трясся в предобморочном состоянии. Кровь на полу уже начала темнеть, сворачиваться липкими лужами, в воздухе висел тяжёлый металлический запах, перебивающий даже вонь дешёвого алкоголя и пота. — Вы, ёбаные амбалы недоделанные?! — орал Ха Джун, и голос его срывался на визг, отражаясь от голых стен подсобки злым эхом. Лицо альфы пошло багровыми пятнами, на лбу вздулись вены, кулаки сжимались и разжимались в бессильной ярости. — Не смогли справиться с двумя альфами? С двумя, мать вашу?! Он пнул ближайшего к себе — того, что с разбитым лицом — тяжёлым ботинком в ребра. Альфа взвыл, скручиваясь в позу эмбриона, но Ха Джун уже отвернулся, продолжая мерить шагами тесное помещение, перешагивая через чужие тела, как через мусор. Альфу распирало от злости. Она кипела в нём, как раскалённая лава в жерле вулкана, готовая выплеснуться наружу и сжечь всё вокруг дотла. Он понимал, что для Юнги и Хосока разобраться с этими парнями было раз плюнуть — те двое были профессионалами высочайшего уровня, прошедшими огонь, воду и медные трубы, не чета его наёмникам, набранным по объявлениям среди отчаявшихся алкашей и бывших охранников из супермаркетов. Но чтобы настолько быстро? Чтобы вот так, за пять минут, положить всех, не оставив им ни единого шанса? Это было уже за гранью. Ха Джун остановился, запустил пальцы в волосы и рванул их с такой силой, что несколько прядей остались в руках. Физическая боль хоть немного притупляла ту, что разрывала голову изнутри — паническую, липкую, парализующую, от которой холодели внутренности и подгибались колени. Он не знал, что делать. Уехать в другую страну? С его деньгами можно попробовать, но Юнги найдёт. У него везде свои люди, свои глаза и уши. Найдут и точно убьют — не сразу, может быть, поиграют сначала, но убьют. Ходили слухи, что от тех, кто переходил дорогу Юнги, даже костей не оставалось. Просто исчезали люди — и всё. Сделать так, как говорит Юнги? Сдать всё, уйти в тень, жить под присмотром? Если узнает Кан Дон Вон — ему конец. Кан не прощает предательства. Он придёт ночью, тихо, и от Хон Ха Джуна останется только мокрое место на асфальте. Или не останется ничего. Делать так, как говорит Кан? Тогда Юнги сделает так, что он исчезнет без следа. Ещё быстрее, ещё незаметнее. Просто был человек — и нет человека. Как будто никогда и не существовало. Даже фотографий не останется. Альфа схватился за голову обеими руками и поплёлся в свой кабинет. Ноги еле слушались, подкашивались в коленях, каждый шаг давался с трудом, словно он нёс на плечах неподъёмный груз. В висках стучала кровь — глухо, набатно, перед глазами плыли красные круги. Кабинет встретил его привычной роскошью — дорогая итальянская мебель из красного дерева, мягкое кожаное кресло, в котором он так любил сидеть с бокалом виски, подлинные картины на стенах, которые он покупал на аукционах, даже не понимая в искусстве, просто чтобы было. Бар ломился от коллекционного алкоголя — таких бутылок не было даже у министров. Ха Джун рухнул в кресло, откинул голову на спинку и уставился в потолок. Всё это теперь казалось бессмысленным. Золотые унитазы в личной ванной, часы за сотни миллионов, которые пылятся в ящике, три машины в гараже, на каждой из которых он выезжал раз в месяц — к чему всё это, если завтра тебя не станет? Он вдруг осознал одну страшную вещь: у него даже нет семьи. В свои пятьдесят Хон Ха Джун не обзавёлся ни мужем, ни детьми. Никого, кто бы оплакал его, кто бы помянул, кто бы просто заметил, что его больше нет. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота, в которой он прожил всю жизнь и в которой умрёт. Всю жизнь он работал. Строил свой бизнес, не всегда честно. Ну хорошо, в большинстве случаев не честно. Обманывал партнёров, подставлял конкурентов, покупал нужных людей, закрывал глаза на то, что происходило в его заведениях. Но ведь не убивал же! Не так, как эти... как Юнги, как Кан. Он просто хотел денег, хотел красивой жизни, хотел, чтобы его уважали. Чтобы перед ним заискивали, чтобы его боялись. А теперь его будут делить, как кусок мяса, два шакала, и ему придётся выбрать, к кому идти в пасть. Исход один — смерть. Разница только в том, какая. Ха Джун сжал подлокотники кресла так, что дорогая кожа жалобно скрипнула, а пальцы побелели от напряжения. Нужно выбрать сторону. Юнги обещал безопасность. Он сказал: "Сдай Кана, и я оставлю тебя в покое. Будешь жить, никто не тронет". За два года, что Юнги заправлял своим борделем, он буквально перестроил всю систему. Обзавёлся полезными знакомствами в полиции, прикормил нужных людей, привлёк кучу состоятельных клиентов из высшего общества — судей, прокуроров, депутатов. И омеги у него всегда здоровы, всегда в самом лучшем состоянии — ухоженные, красивые, довольные, улыбающиеся. Конечно, все хотят возвращаться туда, где всё самое лучшее. Это же элементарный бизнес, мать его. Но Юнги был слишком тёмной лошадкой, чтобы ему верить. Слишком закрытым, слишком непредсказуемым. Никто не знал, что у него в голове. Никто не знал, откуда он взялся и чего хочет на самом деле. С другой стороны был Кан Дон Вон. Кан ничего не обещал. Только угрожал. Только давил, требовал, заставлял. Ха Джун вспомнил, как Кан сломал пальцы своему помощнику за то, что тот неправильно подал отчёт. Как выкинул из окна альфу, который осмелился перечить. Как смотрел на людей — пустыми, мёртвыми глазами, в которых не было ничего, кроме расчёта. Поэтому Кан всегда и проигрывал. Потому что никогда не доверял тем, кто ему помогает. Всех убивал, всех отсылал прочь, всех держал на расстоянии вытянутой руки с ножом. И всегда, всегда оставался один. С пустыми глазами и холодным сердцем. Ха Джун встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Внизу шумел вечерний город, люди спешили по делам, жили своей жизнью, не подозревая, что где-то наверху человек решает, как ему выжить. Огни неоновых вывесок отражались в мокром от начинающегося дождя асфальте, машины сигналили в пробках, где-то играла музыка. А здесь, в тишине роскошного кабинета, решалась судьба. Чутьё альфы подсказывало, что дело не только в борделе. Между Юнги и Каном было что-то ещё. Что-то личное, глубокое, старое. Что-то, о чём никто не говорил вслух, но что чувствовалось в воздухе, когда они оказывались рядом. Но другую причину он не мог найти. Слишком мало информации, слишком много слухов. Ха Джун зажмурился, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. Впервые за много лет. Он даже не сразу понял, что это — мокрое, горячее, позорное. Стыдное. В пятьдесят лет плакать из-за того, что тебя разрывают на части два монстра, между которыми ты зажат, как муха между стёклами. Как же всё это говно. Он открыл глаза, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле — расплывчатое, искажённое, жалкое. И вдруг принял решение. Юнги. Только Юнги даёт хоть какой-то шанс. Кан убьёт сразу, просто потому что может. Юнги... Юнги, может быть, оставит в живых. Если повезёт. Ха Джун вытер слезу, поправил пиджак и потянулся к телефону. Пальцы дрожали, когда он набирал номер. *** Кан сидел в своём кабинете в борделе и довольно улыбался. Кабинет был выдержан в тёмных тонах — чёрное дерево, кожаные кресла цвета бордо, тяжёлые портьеры на окнах, почти не пропускающие дневной свет. На стенах висели картины с откровенными сценами, от которых у нормального человека покраснели бы уши, но Кан любил именно такую эстетику — вызывающую, наглую, пропитанную властью и похотью. На столе стояла пепельница, полная окурков, и начатая бутылка виски — Дон Вон позволял себе расслабиться после удачно провернутой операции. Всё идёт в точности как он хочет. Омег Юнги в борделе он потравил. Лёгкое, почти незаметное отравление — ничего смертельного, просто небольшой сбой в организме, чтобы те потеряли форму, побледнели, стали вялыми. Клиенты этого не любят. Клиенты хотят видеть цветущих, улыбающихся омег, а не тех, кого тошнит по утрам. Пока Юнги будет разбираться с этой проблемой, искать источник, лечить своих драгоценных омежек, Кан выиграет время. Заставил Хона работать на него. Этот трясущийся старый хрыч так испугался, что согласился на всё. Теперь Хон Ха Джун будет докладывать всё, что знает о Юнги. Каждое движение, каждый разговор, каждый намёк на то, где Юнги хранит свой товар. План был гениальный. Кан откинулся в кресле, закинул ноги на стол, довольно потягивая виски. Тёмная жидкость приятно обжигала горло, разливалась теплом по груди. Босс будет доволен. Очень доволен. А когда босс доволен, Кан может спать спокойно и не бояться, что в одну из ночей к нему придут. Пока Юнги будет искать проблему отравления и пытаться что-то сделать, альфа будет искать его склады с наркотиками. Информация от Хона — бесценна. Этот старый дурак работает с Юнги достаточно долго, чтобы знать, где тот прячет концы в воду. Останется только надавить посильнее. Дон Вон посмотрел на отчёты, разложенные перед ним, и тяжело вздохнул. Цифры плясали перед глазами, но общей картины не меняли. Его наркотики продавались неплохо — стабильный доход, надёжные покупатели, отлаженная схема. Но ему было мало. Всегда мало. Хотелось больше, ещё больше, захапать всё, что только можно. Он даже в своём борделе толкал запрещённые вещества. Подсыпал в напитки самым богатым клиентам, чтобы те возвращались снова и снова. Предлагал омегам "повеселиться" перед работой, чтобы были посговорчивее, чтобы улыбались шире и не задавали лишних вопросов. Всё шло в ход, лишь бы получить максимум. Дон Вон наслышан, что наркотики, которые распространяет Юнги, намного чище, намного лучше. Высший сорт, почти аптечное качество. Клиенты готовы платить любые деньги за такой товар. И Кан хотел этот товар. Хотел заполучить не только рынок сбыта, но и само производство, сами каналы, самих поставщиков. Только вот Дон Вон не понимал, почему Юнги этим занимается. Он же весь такой правильный, такой хороший. Строит из себя благодетеля, который заботится об омегах, создаёт для них идеальные условия, лечит, кормит, одевает. И при этом толкает наркотики? Как это сочетается в одной голове? Кан покачал головой, делая ещё один глоток виски. Люди — сложные существа. Сам он никогда не заморачивался моралью — есть цель, есть средства, всё просто. К тому же, по сведениям, которые предоставили Вону, про наркотики знает только Чонгук. Даже Хосок, брат Юнги, не подозревает об этом. Интересно, как Юнги удаётся так долго скрывать? Хотя, это и не удивительно, что Чону нк доверяют. Он же всего лишь оружие, которое всегда должно защищать Юнги, его тень, его молчаливый страж. Кан на месте Мина тоже не стал бы доверять брату такие секреты. Хосок слишком эмоциональный, слишком живой, слишком правильный — он бы наверняка устроил скандал. А Чонгук — тот просто сделает, что скажут, и не задаст лишних вопросов. В кармане альфы завибрировал телефон. Вибрация была такой неожиданной, что Кан вздрогнул, едва не пролив виски на отчёты. Он поставил стакан на стол, вытер мокрые пальцы о брюки и вытащил телефон. На экране высветилось имя, от которого внутри всё похолодело. Босс. Кан сглотнул, нажал на принять и поднёс трубку к уху, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Да, босс, — заговорил Кан, и в его тоне появились подобострастные нотки, которых он никогда не позволял себе с подчинёнными. — Я всё сделал, теперь Хон на нашей стороне. В трубке повисла тишина. Такая тяжёлая, что Кану показалось, будто его оглушили. Он слышал только своё дыхание и биение сердца, которое почему-то ускорилось. — Ты же следишь за ним? — голос из трубки прозвучал слишком тихо, слишком спокойно. Именно это спокойствие было самым страшным. У Кана внутри всё оборвалось. — Н...нет, — запнулся он, чувствуя, как в горле пересыхает мгновенно, словно он проглотил наждачную бумагу. — Но это не нужно! Юнги никогда не догадается! Хон трус, он будет делать то, что ему скажут, он... — Ты издеваешься надо мной. Голос прозвучал так тихо, так злобно, что у Кана сжались все внутренности. Каждая мышца, каждый орган, каждая клетка тела словно съёжилась от этого тона. В нём было всё: презрение, угроза и холодная, расчётливая ярость человека, который не прощает ошибок. Кан вскочил с кресла, опрокинув стакан с виски. Тёмная жидкость залила отчёты, но он даже не посмотрел в ту сторону. Всё тело тряслось, по спине побежал холодный пот, рубашка мгновенно прилипла к коже. — Я сейчас же об этом позабочусь! — воскликнул Дон Вон, и голос его дрожал, срывался, выдавая панику с головой. — Сию минуту! Я поставлю людей, установлю прослушку, буду следить за каждым его шагом! Босс, я всё исправлю! В трубке раздались короткие гудки. Кан медленно опустил руку с телефоном, глядя перед собой невидящим взглядом. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Он стоял посреди кабинета, в луже разлитого виски, с трясущимися руками и чувством, что только что избежал смерти. На этот раз. Внутри всё дрожало — не фигурально, а буквально. Мелкая противная дрожь пробегала по телу волнами, колени подгибались, во рту пересохло настолько, что язык прилипал к нёбу. В горле стоял ком — твёрдый, колючий, мешающий дышать. Нужно было поставить к Хону слежку. Нужно было сделать это сразу, не дожидаясь указаний. А он расслабился, решил, что всё под контролем, позволил себе эту маленькую слабость — и чуть не поплатился жизнью. Кан схватил телефон дрожащими пальцами и начал набирать номер своих людей. Руки слушались плохо, пальцы промахивались мимо кнопок, пришлось набирать трижды. — Срочно, — зашипел он в трубку, когда на том конце ответили. — Берёте Хона под круглосуточное наблюдение. Прослушка в кабинет, в машину, в дом. Докладывать мне каждый час. Если он сделает хоть одно подозрительное движение — я лично с вас шкуру спущу. Он сбросил вызов и рухнул обратно в кресло, закрывая лицо руками. В кабинете пахло разлитым виски, табачным дымом и страхом. Собственным страхом Кана, который пропитал всё вокруг, как та самая тёмная жидкость, впитывающаяся в важные бумаги.