Лёд и Душа

Часть IV — Короткая программа и ночь Результаты короткой программы Илья Малинин подошёл к бортику, и его взгляд мгновенно нашёл табло. 1-е место. Баллы: идеально. Чисто. Безупречно. Рядом — Пётр Гуменник. Его лицо спокойно, но глаза блестят: 2-е место. Отличный прокат, почти идеальный. Толпа аплодирует. Камеры фиксируют радость. Илья улыбается. Внутри — гордость и облегчение. Но когда он оборачивается к отцу, лицо отца остаётся каменным. Никакой улыбки. Ни кивка. Только холодный взгляд. — Ты… выглядишь так, будто заслужил это. Но помни, — голос низкий, сдержанный и опасный, — никакая радость не оправдает того, что ты сделал. — Папа… — Илья не решается произнести больше. Отец отходит, не снимая глаз с него. Чувство тревоги остаётся, как тёмная туча над их олимпийской победой. Поздним вечером Пётр тихо постучал в дверь Ильи. — Можно пройти? — спросил он, улыбаясь сквозь усталость. — Конечно, — сказал Илья. Сердце билось так быстро, что казалось, слышно его в соседнем номере. Они вышли на улицу. Ветер резал щеки, но казался свежим, словно смывал тяжесть олимпийских дней. На тротуарах ледяная корка отражала свет фонарей, создавая иллюзию, что они идут по собственному катку. — Я рад, что ты смог сосредоточиться сегодня, — сказал Петя, глядя на Илью, слегка улыбаясь. — Даже после всего… что случилось. Илья кивнул. — Мне пришлось собраться. А ты? — Я тоже. Но… я не мог не смотреть на тебя. Даже когда ты катался. Они шли молча, иногда плечи касались, иногда пальцы почти соприкасались. Каждое движение, каждый взгляд был как маленький шаг к чему-то важному, чего раньше нельзя было коснуться. — Я… — начал Илья, но остановился, глаза блестят, дыхание учащено. — Я хочу… — Что? — тихо спросил Петя, смотря прямо в глаза. Илья медленно сделал шаг ближе. — Просто быть рядом. Без всего остального. Петя замер. Секунда длилась вечность. Потом медленно, осторожно, они поцеловались. Поцелуй был долгим, но нежным. Не спешным, а наполненным всем, что они держали внутри. Смешение страха, облегчения, долгого желания — всё это было в этом мгновении. Когда они разошлись, Пётр слегка улыбнулся. — Это… хорошо. — Да, — тихо ответил Илья. Они шли дальше, крепко держась за руки. Ветер подхватывал их дыхание, улицы были пусты, но каждый шаг казался им отдельной победой. Ночь была тихой, почти священной, и казалось, весь мир наблюдает только за ними. Илья вернулся в номер один. Он всё ещё чувствовал тепло Пети, биение его сердца, почти слышимое в своих руках. Дверь распахнулась резко. — Ты опять… — голос отца рвался в комнату, пронзительный, опасный. — Папа… — начал Илья, но отец уже шагнул внутрь. — Ты что, с ума сошёл?! — крикнул он, и рука резко поднялась. Снова звонкая пощёчина ударила по щеке Ильи. Голова дёрнулась, боль пронзила ухо, дыхание сбилось. — Я… — тихо начал Илья. — Это не то, что ты думаешь! — Не то, что я думаю?! — крикнул отец, глаза горят яростью. — Эти отношения ненормальные! Ты решил разрушить свою жизнь?! Так нельзя! — он шагал по комнате, каждый шаг отдавался гулким ударом, ладони сжаты в кулаки. — Ты не имеешь права! Илья почувствовал, как внутри всё сжимается. Но впервые — не от стыда, а от гнева и отчаяния. — Я имею право! — выдохнул он, глаза блестят от слёз. — Ты никогда не слушал меня! Ты хочешь, чтобы я жил только ради твоей славы! А я… — голос дрогнул — я хочу быть собой! — Собой?! — крикнул отец, ударяя кулаком по стене рядом. — Это не «собой»! Это безумие! — Нет! — Илья поднял взгляд, дыхание тяжёлое, сердце колотится. — Это моя жизнь! Я не буду прятать, кто я! Отец замер, лицо покраснело, руки дрожат, но он не говорит. Словно в комнате висит пауза, наполненная только их сердцебиением и болью. — Ты понимаешь, что это разрушает всё?! — шёпотом, но с угрозой, спросил он. — Ты не понимаешь… — Я понимаю, — тихо сказал Илья. — И я не один. Отец вздохнул. Его плечи дернулись, глаза блестят от злости и бессилия. — После Олимпиады, — произнёс он глухо, — мы решим, буду ли я дальше тренировать тебя. И если из-за этого ты проиграешь… не вини никого, кроме себя. Дверь хлопнула. Тяжело. Илья остался один. Щёка горела от пощёчины, но внутри было нечто большее — решимость. Боль, страх и гнев смешались с ясностью: он знает, кто рядом, и он не отступит. Он сел на кровать, глубоко дыша, и впервые понял, что теперь дороги назад нет.