Грязнокровка и закон стоимости

Гермиона Грейнджер ненавидела лондонский дождь. Не тот дождь, который шел в Хогсмиде, когда тучи висели над крышами «Трех метел» и капли стучали по мокрой брусчатке, создавая уют. Там дождь был частью волшебства — он пах дымом из печных труб и мокрым камнем, и ты всегда знал, что через пару минут войдешь в тепло, где Филч будет ворчать на мокрые плащи, а лестницы сами собой повернутся, чтобы не пустить тебя на запретный этаж. Здесь дождь был просто дождем. Серым. Холодным. Он лил как из ведра, стекал по стеклам витрин, и никто не собирался его останавливать. Гермиона стояла под навесом книжного магазина — старого, ничем не примечательного, с облупившейся вывеской, на которой можно было разобрать только «…BOOKS» и еще что-то, что когда-то было названием. Напротив, через улицу, горел красный светофор, и она смотрела на него без всякого смысла, чувствуя, как капли забираются за воротник, как мокнут волосы, как ноги в мокрых кроссовках начинают мерзнуть. Она могла бы остаться дома. В безопасности. В уютной гостиной с чашкой чая и книгой. Но дома было слишком тихо. Родители уехали на выходные в Уэльс — навестить тетю, которая уже неделю обещала им показать «настоящую овчарню», как будто это было что-то, что стоило видеть. И ее оставили одну. В доме было пусто, и тишина давила на уши, как вода, — столько раз она мечтала о покое, о дне без Хогвартса, без Дамблдора, без слухов о Волдеморте, а теперь этот покой ей казался... странным. Неправильным. Как если бы она прислушивалась, но не слышала никого. Она пошла в Косой переулок. Но Косой переулок был пуст. Люди спешили, опустив головы, и никто не смотрел друг на друга. Игривый дух, который всегда витал над этими улочками, исчез. Гринготтс выглядел как крепость — и это было не просто впечатление, а реальность: гоблины усилили охрану, и на ступенях стояли какие-то новые магические барьеры, которые пульсировали синим светом. Даже Фортэскью — владелец кафе, который всегда приветствовал ее улыбкой, на этот раз просто кивнул, не отрывая взгляда от «Ежедневного пророка». Она ушла в маггловский Лондон. Потому что там — как ни странно — было спокойнее. Магглы не знали о войне. Они не знали о нем. Им было все равно. Она перешла улицу, когда загорелся зеленый. Дождь усиливался. Ей было плевать. --- Книжный магазин на Черинг-Кросс-роуд она заметила случайно. Он стоял между двумя сетями, зажатый как будто в тесноте, как что-то лишнее, что забыли убрать, когда строили новое. Снаружи он выглядел дешево: бумажные вывески в окнах, пожелтевшие от времени, и одна из них обещала «ЛЮБЫЕ КНИГИ ПО 50 ПЕНСОВ». Обычно она прошла бы мимо — в этих магазинах пахло плесенью и старой бумагой, и там всегда воняло кошками, и продавцы были или ужасно нелюбезные, или ужасно навязчивые. Но дождь лил так сильно, что капли струились по стеклам и улица расплывалась серой акварелью. Она толкнула дверь. Колокольчик звякнул, но он был какой-то дешевый, не тот, что в старых магазинах, где он звенит по-особенному, почти музыкально. Здесь он просто дребезжал, как железка. И где-то внутри, за стеллажами с книгами, кто-то кашлянул, но никто не вышел. Гермиона остановилась, стряхивая капли с волос, и втянула носом воздух. Пахло бумагой. И плесенью. И тишиной. Она прошла вглубь магазина, скользя взглядом по корешкам. Это было бессистемное разнообразие, даже не разнообразие, а хаос. Некоторые стеллажи были склонены так, что книги лежали почти горизонтально. Кто-то, очевидно, уронил одну секцию и не привел в порядок. Книги лежали стопками на полу — небрежно, как будто их собирались убирать, но так и не добрались. Она не знала, что ищет. Она прошла мимо романов, мимо путеводителей, мимо старой энциклопедии, на обложке которой была изображена очень странная птица, похожая на павлина, но с одним глазом. Мимо секции с технической литературой, где на коробке с книгами было написано «ИНЖЕНЕРЫ — ЭТО ЛЮДИ, КОТОРЫЕ УМЕЮТ СЧИТАТЬ», и она улыбнулась — это было почти как в Хогвартсе, только без магии. Затем она завернула за угол и увидела коробку на полу. Внутри — несколько книг, наваленных как попало, и одна из них выглядела так, как будто пережила войну. Потрепанный трехтомник. Кожаный переплет — когда-то черный, но теперь выцветший до серого — с золотым тиснением, которое почти стерлось. Она наклонилась и подняла верхний том. Корешок был выцвел, но тиснение можно было угадать: «КАПИТАЛ». Имя автора: К. МАРКС. Она открыла книгу на середине. И замерла. На полях — карандашные пометки. Не просто подчеркивания, а целые абзацы, написанные четким, аккуратным почерком. Внизу страницы — схема. Она не сразу поняла, что там изображено, но потом разглядела: круг, внутри которого написано «ТОВАР», и вокруг него стрелки — вверх, вниз, к другим кругам, где стояли «ДЕНЬГИ», «ТРУД», «СТОИМОСТЬ». Чей-то разум работал над этой книгой. Не просто читал — а пытался понять, записать, связать. Она перевернула несколько страниц. — Ничего не ищете? Она вздрогнула. Позади стояла женщина — старая, с седыми волосами, собранными в небрежный пучок, в очках с толстыми линзами. Она смотрела на Гермиону с любопытством, не злым, но внимательным. Как если бы она видела ее дважды: сначала как покупателя, а потом — как что-то еще. И это «еще» ее интересовало больше. — Я... — Гермиона взглянула на книгу в своих руках. — Сколько стоит этот том? — Том? — Женщина подошла ближе и посмотрела на обложку. — А, этот. Он здесь уже лет пять. Никто не брал. Маркс не пользуется спросом. — Он... он не пользуется спросом? — Обычно люди ищут романы, — пожала плечами продавщица. — Или кулинарные книги. У нас хорошие кулинарные книги. А это... это политическая экономия. Кому это нужно? — Мне нужно, — сказала Гермиона. Сказала это так твердо, что сама удивилась. Продавщица пожала плечами: — Забирайте. Двадцать пенсов за том, но за все три — давайте за пятьдесят. У меня они только место занимают. С меня хватит. Гермиона порылась в кармане и нашла монетку, которая блеснула в тусклом свете магазина. Женщина взяла ее, кивнула и скрылась за стеллажами, как будто ее и не было. Гермиона осталась стоять с трехтомником в руках. Она открыла первую страницу и прочитала первую строчку: «Богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, выступает как огромное скопление товаров...» Она закрыла книгу. На улице лил дождь. Но Гермиона чувствовала — или ей казалось, что она чувствует, — что внутри нее что-то изменилось. --- Она вышла из магазина и стояла под навесом, глядя на дождь. На руках она держала завернутые в бумагу книги, недорогие, потрепанные, пахнущие плесенью. Книги, которые никто не хотел брать. Она вышла на тротуар, не защищая голову от дождя. Смотрела, как стекают капли по стеклам автобусов, как прохожие торопятся, укрываясь зонтами, как мир магглов продолжает жить своей жизнью — такой простой, такой очевидной, такой... неволшебной. Но в этот момент она впервые за долгое время почувствовала, что что-то сдвигается. Не внутри нее. Не снаружи. Где-то на границе. Что-то, что она не могла объяснить. Она отвернулась и пошла вниз по улице, к метро. Дождь хлестал по лицу, но она почти не замечала его. Она думала о тех пометках на полях. Они были не просто пометками. Они были голосом. Чьим-то голосом, который пытался понять. Объяснить. Связать. И в этом голосе — в этих карандашных линиях и стрелках — было что-то, что она искала. Она не знала, что это. Но она знала, что теперь уже не сможет не думать об этом. И пока капли дождя стекали по ее щекам, смешиваясь с тем, что, возможно, было не только дождем, она шла вперед, не оглядываясь, сжимая под мышкой три книги, на обложке которых ничего не было написано, кроме одного слова. «КАПИТАЛ». --- Она вернулась домой промокшая до нитки. Квартира на окраине Лондона встретила её тем же, что и всегда: запахом маминых духов на лестнице, звуком телевизора, который соседи включили слишком громко, и тишиной в прихожей, где на вешалке висело только её пальто — мамино и папино они забрали с собой в Уэльс. Гермиона скинула кроссовки и не глядя на мокрый пол у двери, прошла прямо в комнату. Книги она так и держала под мышкой, и бумага, в которую их завернули, промокла насквозь. Она развернула её на кухонном столе, и на поверхность выскользнули все три тома, чуть влажные на ощупь, но не повреждённые — кожаный переплёт оказался прочнее, чем она думала. Она включила чайник. Поставила чашку. Достала молоко. И замерла, глядя на книги. «Капитал». Том первый. Она открыла его. Не с начала. На той странице, где её взгляд остановился в магазине. Это была глава о товаре — она поняла это по заголовку, который был отчеркнут на полях, и рядом стояло: «ОСНОВА». И через три строчки — пометка другим почерком, более мелким, более торопливым: «Волшебная палочка — это товар». Гермиона уставилась на эти слова. Странное чувство возникло внутри. Не удивление, нет — что-то другое. Словно кто-то взял её собственные мысли, неосознанные, неоформленные, и вытащил их наружу, написав на бумаге. То есть, она знала, что палочка — это предмет. Что её покупают. Что есть фабрики, где делают палочки. Это всё было в учебниках по истории магии, на уроках профессора Бинса, на чьих лекциях она всегда боролась со сном. Но почему она никогда не думала о том, что палочка — это товар? Что у неё есть стоимость. Что кто-то её производит. Что есть люди, которые её покупают. И есть люди, которые не могут себе её позволить. Волшебная палочка — это инструмент. И если у тебя нет инструмента, ты не можешь работать. Ты не можешь колдовать. Ты беспомощен. Она закрыла книгу. Открыла снова. На другой странице — пометка карандашом: «ОТКУДА БЕРУТСЯ ДЕНЬГИ? КАК ОНИ СТАНОВЯТСЯ КАПИТАЛОМ?». И подпись: «смотреть: Грундриссе». Она не знала, что такое «Грундриссе». Она даже не была уверена, что правильно прочитала слово. Чайник закипел и выключился. Гермиона отошла от стола и села на диван, не выпуская книги из рук. --- Она читала до поздней ночи. Сначала медленно, перечитывая каждую строку. Потом быстрее, когда смысл начал проступать. Это не было похоже на учебник по истории магии, где факты следовали один за другим в строгой хронологической последовательности. Это было что-то другое. Более... живое. Маркс писал о том, что товар — это не просто вещь. Это вещь, которая обладает двумя свойствами: она удовлетворяет человеческую потребность (потребительная стоимость) и она обменивается на другие вещи (меновая стоимость). И между ними есть третье, невидимое, свойство: в товаре заключён труд. Гермиона перечитала это место три раза. «Волшебная палочка — это товар». Она смотрела на свои пальцы. Они сжимали книгу так крепко, что побелели суставы. Она подумала об Олливандере. О том, как он ходил между рядами палочек, вынимая их с той же осторожностью, с какой ювелир достаёт драгоценности. О том, как он брал плату за каждую палочку — не много, но ровно столько, чтобы прожить. О том, как он говорил о палочках, как о живых существах: «Она сама выбирает волшебника». Но у палочки нет выбора. У неё нет свободы воли. Она — орудие. И тот, кто выбирает палочку, выбирает не инструмент, а средство власти. Гермиона отложила книгу. Она встала и подошла к окну. На улице уже было темно. Сквозь стекло она видела фонарь, который мерцал слабым желтоватым светом. Вдали проехала машина, и шум её мотора был единственным звуком на целую улицу. Она посмотрела на отражение в стекле. У неё было лицо человека, который увидел что-то новое. Но что именно? Маркс писал о деньгах, о капитале, о том, как товар становится деньгами, а деньги — капиталом. Она не всё поняла. Некоторые фразы казались непроходимыми, заросли терминов, которые нужно было бы разбирать по отдельности, как сложное заклинание. Но в одном месте, в примечании, которое шло сноской, она нашла ещё одну пометку: «СМ. АРИСТОТЕЛЬ — ПОЛИТИКА. КНИГА 1. ГЛАВА 6». Она не знала, что Аристотель связан с Марксом. Она даже не была уверена, что Аристотель и Маркс жили в одну эпоху. Она просто знала, что это — нить. Что-то, за что можно потянуть. --- Ночь уже перевалила за полночь, когда она отложила книгу. Глаза слипались, голова гудела от непривычного напряжения. Она налила себе холодный чай, оставшийся с вечера, и сделала глоток, не чувствуя вкуса. Она смотрела на стол: на три тома «Капитала», на тетрадь, в которую успела записать несколько ключевых фраз, на ручку, которую сжимала так крепко, что на пальцах остались красные полосы. Она чувствовала странное возбуждение. Как будто только что прочитала книгу, которая могла бы изменить всё. Не в мире. В ней. В том, как она видит мир. — Деньги — это не просто монеты, — прошептала она в тишине комнаты. — Это средство обращения. Товар, который становится деньгами, потому что он измеряет стоимость других товаров. Она сделала паузу. — А что измеряет стоимость магии? Вопрос повис в воздухе, как заклинание, которое она забыла произнести вслух. Она поднялась, выключила свет и пошла в спальню. Но прежде чем лечь, она подошла к полке и сняла с неё учебник по истории магии. Пролистала до главы о волшебных палочках. Там было написано: «Первые палочки, созданные в Европе, датируются примерно V веком до нашей эры. Их изготавливали из орешника и ясеня, а сердцевиной служили перья феникса или волосы единорога». Она захлопнула книгу. — Ничего, — сказала она. — Там ничего нет. Просто факты. Цифры. Даты. Но она не могла отделаться от чувства, что за этими фактами скрывалось что-то ещё. Что-то, что она только начала различать. --- Она заснула, держа в руке первый том «Капитала», и ей приснилось, что она читает ту же самую страницу, но теперь пометки на полях светятся. Они двигаются. Строки складываются в стрелки, и одна стрелка указывает на её собственную руку, на её пальцы, которые держат книгу. И голос — чей-то голос, не её — говорит: «Волшебная палочка — это товар. Но кто им владеет? Кто его производит? Кто за него платит?» Она проснулась за мгновение до того, как услышала ответ. --- Она проснулась, когда солнце уже стояло высоко. Комната была залита желтоватым светом, и Гермиона сначала не поняла, почему она на диване. Потом взгляд упал на книгу, которая лежала у неё на груди, раскрытая на странице с пометками. Гермиона села. Голова слегка кружилась. Она не привыкла засыпать с книгой в руках — это было скорее по привычке, что-то вроде учебников по зельеварению, которые она читала, пока не засыпала над ними в гостиной на четвертом курсе. Она открыла «Капитал» и начала читать сначала. На этот раз всё было иначе. Она не пыталась понять каждую фразу — она давала тексту течь сквозь неё, как воду. И иногда в этом потоке что-то застревало. Останавливалось на мгновение. Проступало из тумана. Когда она дошла до главы о деньгах как средстве обращения, она перечитала её трижды. Потом взяла блокнот и записала одну фразу: «Товар — это форма общественных отношений. Не вещь. Отношение между людьми, которое принимает вид отношения между вещами». Она смотрела на эту фразу и думала о палочках. О том, как Малфой всегда достаёт свою палочку с гордостью, как будто это нечто большее, чем просто инструмент. Она вспомнила, как он однажды сказал, что его палочка — из того же дерева, что и палочка его отца. И как это было сказано не как описание, а как доказательство. Доказательство того, что он — часть чего-то большего. Что его родословная имеет значение. Но если палочка — это отношение между людьми, а не просто вещь, то что она говорит о Малфое? Что он унаследовал не палочку, а отношения. Отношения власти. Отношения господства. Гермиона встала, налила себе остывший чай и, не замечая его вкуса, подошла к книжной полке. Она вытащила учебник по истории магии и открыла страницу, где было написано о происхождении волшебных палочек. Там было сказано, что первые палочки создали эльфы. Не маги — эльфы. Давно, ещё до того, как люди научились колдовать. Они делали их из простого дерева и использовали для заклинаний, которые помогали им в работе на полях и в лесах. Гермиона смотрела на эти строки и не могла поверить своим глазам. Она перечитала их три раза. — Эльфы, — прошептала она. Она вспомнила кухню в Хогвартсе. Там было много маленьких существ с большими глазами, которые почти всегда опускали взгляд. Они готовили еду и убирали зал, и никто никогда не задумывался о том, что эльфы могут делать что-то ещё. Что у них может быть своя история. Свои знания. Своя магия. Но ведь они изобрели палочки. Они создали то, без чего магический мир не мог бы существовать. Гермиона взяла «Капитал» и открыла страницу, где Маркс писал о том, как капитализм отделяет производителя от продукта его труда. Ремесленник делает вещь, но её продаёт кто-то другой. Он не видит её конечной стоимости, потому что он не участвует в обмене. Он лишь создаёт, а потом отдаёт. Она подумала об эльфах, которые могли создавать палочки. Которые, возможно, до сих пор их создают. Но никто не знает этого. Никто не говорит об этом. Она посмотрела на свою палочку, которая лежала на столе. Четырнадцать дюймов, гибкая, виноградная лоза, сердечник — сердечная жила дракона. Она взяла её в руку и поднесла к глазам. «Кто её создал? — спросила она себя. — Кто срезал ветку? Кто обработал её? Кто вложил в неё сердечник?» Она не знала. Она никогда не думала об этом раньше. И это было странно. Потому что она всегда считала, что знает всё о магии. Что читала все книги. Что ничто не может удивить её. А теперь она сидела на диване с книгой, которую никто не читал, и чувствовала себя так, будто только что открыла глаза. --- Она провела весь день в библиотеке. Не в Хогвартсе — в маггловской, на соседней улице, куда она ходила с матерью когда-то давно, ещё до того, как получила письмо из Хогвартса. Там было тихо и спокойно. Не как в Хогвартсе, где всегда есть какая-то суета, что-то движется, что-то трещит. Там был просто зал, залитый светом, с рядами стеллажей и запахом бумаги, который успокаивал. Она нашла книги по экономике, философии и политологии. Не те, которые были написаны простым языком, а те, которые были написаны сложно. Слишком сложно. Потому что она хотела понять, а не просто прочитать. Она сидела за столом с двумя книгами: одна была о Марксе, другая — об Аристотеле. Она читала их по очереди, сравнивая, записывая, перечитывая. Аристотель писал о справедливости и о том, что обмен предполагает равенство. Маркс писал о товаре и о том, как в товаре воплощается общественный труд. «Если я обмениваю кувшин вина на пару сандалий, — записала она в блокноте, — то я сравниваю не сами предметы, а затраченный на них труд. Это равенство, которое Аристотель считал естественным, но которое он не мог объяснить. Почему? Потому что он жил в обществе, где труд одних не считался равным труду других». Рабы. Эльфы. Она закрыла блокнот и смотрела в одну точку. Аристотель не мог объяснить, что лежит в основе обмена, потому что он сам жил в мире, где рабство было нормой. И маги живут в мире, где рабство — не норма, а факт. Только они не называют это рабством. Они называют это «служением». Они говорят, что эльфы «любят работать». Что это их природа. Что они «счастливы». Но как можно быть счастливым, если у тебя нет выбора? --- Вечером она вернулась домой и снова открыла «Капитал». Теперь она видела его по-другому. Может быть, потому что прочитала Аристотеля. Может быть, потому что провела весь день, размышляя о магии. О том, как магия создаёт, но не даёт. О том, как магия используется, но не объясняется. Она нашла в книге ещё одну пометку, на полях, на этот раз более свежую — чернилами, а не карандашом, но подпись была та же: «ТРУД — ОСНОВА СТОИМОСТИ. ЭТО ОТНОСИТСЯ К ЛЮБОЙ СИСТЕМЕ. В ТОМ ЧИСЛЕ К МАГИИ». Гермиона перечитала эту фразу пять раз. Потом она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Она думала о Малфое, о палочке, которую он держал в руке. Она думала о том, что его палочка имела ту же длину, что и палочка Люциуса Малфоя. Что она была сделана из того же дерева. Что её сердцевина, возможно, была из того же существа. И в этом не было ничего странного. Все знали об этом. Никто не задавал вопросов. Она думала о том, что это наследование палочек, наследование магии — это такая же форма капитала, как любое другое богатство. Она думала о том, что маги говорят о грязнокровках, как о чём-то презренном, но на самом деле они просто боятся, что те, у кого нет наследственного капитала, придут и отнимут у них то, что они считают своим. А потом она подумала о Добби. О том, как он пытался помочь Гарри. О том, как он плакал, когда его освободили. И о том, что никто из эльфов никогда не просил свободы. Они просто молчали. И работали. «Потому что они не знают, что они могут быть свободными, — записала она в блокноте. — Они не знают, что существует альтернатива. Как не знали и рабочие в XIX веке, когда Маркс начал писать свой труд». Она подняла голову и посмотрела на стопку книг на столе. Три тома «Капитала». Аристотель. И маленькая книжка в мягкой обложке, которую она купила в том же магазине, не глядя, просто потому, что она стояла рядом с «Капиталом» и стоила двадцать пенсов. Она взяла её в руки. «Критика чистого разума». Кант. Гермиона открыла её на первой странице и увидела ту же руку, тот же почерк, те же пометки на полях. Только теперь — вопрос, который она не могла выкинуть из головы: «А как мы познаём магию? Что мы можем о ней знать?» Она прочитала первую страницу и закрыла книгу. Это был слишком сложный вопрос для того, чтобы отвечать на него сразу. Но она поняла, что он — правильный. Что он ведёт туда, куда ей нужно. Она поднялась, подошла к окну и посмотрела на город, который начинал медленно зажигаться вечерними огнями. Где-то там, в Косом переулке, волшебники уже готовились к битве. Они думали о том, как защитить свою жизнь. Как защитить свои семьи. Как защитить свой мир. Они сражались против того, кого считали злом. Но что, если зло — это не человек? Что, если зло — это система, которая позволяет одним владеть другими? Что, если война, которую они ведут, — это всего лишь последняя стадия конфликта, который длится уже сотни лет, и который можно было бы остановить совсем по-другому? Она смотрела на огни города и чувствовала, что стоит на краю чего-то важного. Она ещё не знала, что это. Но она знала, что не остановится, пока не узнает. --- Родители вернулись из Уэльса в воскресенье вечером. Гермиона слышала, как они открывают дверь, как мама говорит что-то про дождь и про то, что овцы в Уэльсе, оказывается, совсем не такие, как на картинках. Она сидела в своей комнате с закрытой дверью и слушала эти звуки, пытаясь вернуться к той жизни, которая была до субботы. Не получалось. — Гермиона, милая, мы дома! — крикнула мама из прихожей. — Я сейчас, — ответила она и не двинулась с места. Она смотрела на три тома «Капитала», лежащие на столе, и видела их уже не как книги. Она видела их как что-то другое. Как карту. Как ключ. Как вопрос, который она теперь не могла игнорировать. Она спустилась вниз, и мама обняла её, и папа поцеловал в макушку, и они начали рассказывать про овчарню, про запах сена, про то, как тётя пыталась доить корову и упала в ведро с водой, и Гермиона улыбалась, слушая их голоса. Всё было как раньше. Но она чувствовала, что между ними и ею появилось что-то новое, невидимое, как прозрачная стена, через которую она слышала их, но не могла дотянуться. Она поужинала с ними. Почистила зубы. Легла в постель. Но не могла заснуть. Она встала, подошла к столу и открыла «Капитал» на том месте, где остановилась вчера. --- Ночь была тихой. Гермиона сидела за столом при свете маленькой настольной лампы и перечитывала страницу за страницей. Она уже не записывала в блокнот — она просто поглощала текст, как если бы он был чем-то, что ей нужно было переварить, чтобы понять, как жить дальше. Она дошла до середины тома и остановилась. Там, где Маркс писал о формах стоимости, о том, как товар превращается в деньги, а деньги — в капитал, и в этом движении, в этом бесконечном вращении, она вдруг увидела нечто знакомое. Деньги — это не вещь. Это отношение. И если деньги — это отношение, то магия — это тоже отношение. Отношение между теми, кто владеет, и теми, кто создаёт. Между теми, у кого есть палочка, и теми, у кого её нет. Она закрыла глаза. Всё, что она знала о Хогвартсе, о Министерстве, о войне, о Пожирателях смерти, — всё это вдруг обрело новые очертания. Она не видела их ясно, но она чувствовала, что за ними есть что-то другое. Что-то, что она не могла назвать, потому что у неё не было слов. Но теперь эти слова начали появляться. Товар. Стоимость. Труд. Отчуждение. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки, сжимающие книгу. Эти руки могли творить чудеса. Она могла заставить перо летать по воздуху, она могла превращать уксус в вино, она могла зажигать огонь без спичек. Но она никогда не задумывалась о том, что эти возможности были не просто «даром». Они были продуктом труда. Чьего-то труда. Кто-то создал систему, в которой магия стала доступна. Кто-то создал структуру, в которой одни получают больше, другие — меньше. И эта структура выглядела естественной — как воздух, которым ты дышишь, — до тех пор, пока ты не начинаешь замечать, что воздух бывает разным. Что для одних он чист, а для других — отравлен. Она встала, подошла к окну и посмотрела на тихую лондонскую улицу, освещённую тусклым фонарём. Где-то там, в Хогвартсе, сейчас спят студенты. Где-то там, в своей комнате, Гарри, возможно, видит сны о битве. Где-то там, на кухне, эльфы готовятся к завтрашнему дню, не зная, что кто-то думает о том, как изменить их жизнь. Она услышала, как мама прошла в ванную, и звук воды напомнил ей о том, что завтра будет новый день. И что она не знает, что будет делать. Она подошла к столу и взяла в руки маленькую книжку, которую купила вместе с «Капиталом» — «Критику чистого разума» Канта. Она открыла её наугад и наткнулась на фразу, которую кто-то подчеркнул карандашом: «Мы не можем познать вещи сами по себе. Мы можем познать только то, как они являются нам в нашем опыте». Гермиона перечитала эту фразу несколько раз. Потом взяла карандаш и написала на полях: «А если мы изменим опыт? Если мы создадим новые условия для познания? Сможем ли мы увидеть магию такой, какая она есть на самом деле?» Она посмотрела на эти слова, написанные её собственным почерком, и почувствовала, как внутри неё что-то сдвигается. Не озарение. Не прозрение. Что-то более медленное, более тягучее, как если бы она стояла на берегу и чувствовала, как вода начинает тянуть её за ноги. Она закрыла книгу и легла. Она знала, что не сможет забыть это утро. Не сможет перестать думать о том, что она прочитала. О том, что она увидела в строках Маркса, Аристотеля и Канта, которые были написаны так давно, что казались не относящимися к её миру, но почему-то говорили именно о нём. Она знала, что не сможет вернуться к прежней жизни. Что она будет смотреть на эльфов, на палочки, на Малфоя, на Гарри, на Рона и видеть за ними не только лица, но и структуры. Отношения. Системы, которые держат этот мир в равновесии. Она знала, что, возможно, это будет больно. Что она может потерять друзей. Что она может остаться одна. Но она также знала, что не может отвернуться. Она заснула, когда за окном начало сереть небо, и ей приснилось, что она стоит посреди пустынного Хогвартса, и все двери открыты, и внутри них — книги, бесконечные ряды книг, которые она должна прочитать. Но она не знала, с чего начать. --- На следующее утро, когда родители ушли на работу, Гермиона подошла к телефону и позвонила в книжный магазин на Черинг-Кросс-роуд. Трубку сняла та же женщина с седыми волосами, и Гермиона сказала ей: — Вы не знаете, кто оставил пометки на полях «Капитала»? Женщина помолчала. — Никогда не задумывалась об этом, — сказала она. — Это был один из постоянных покупателей. Он умер лет десять назад. Странный был человек. Всё время заказывал книги по философии. — Вы не помните его имя? — Помню, конечно. Эдвард Смит. Он сказал, что его предки были волшебниками. Гермиона замерла. — Спасибо, — сказала она и положила трубку. Она стояла в коридоре, прижимая телефон к груди, и думала о человеке, которого никогда не видела, но который, возможно, изменил её жизнь. Он написал на полях: «ТРУД — ОСНОВА СТОИМОСТИ. ЭТО ОТНОСИТСЯ К ЛЮБОЙ СИСТЕМЕ. В ТОМ ЧИСЛЕ К МАГИИ». Он знал. Он видел то же самое, что начала видеть она. И он не мог ничего изменить, потому что был один. Она посмотрела на стопку книг, которая стояла на её столе. «Капитал». Аристотель. Кант. Она была не одна. И если он не смог изменить мир, это не значит, что она тоже не сможет. Она подошла к столу, взяла первый том «Капитала» и открыла его на первой странице. И прочитала первую строку: «Богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, выступает как огромное скопление товаров...» Она закрыла глаза и подумала о том, что будет дальше.