Грязнокровка и закон стоимости

Библиотека Хогвартса в первые дни учебного года была пуста. Гермиона знала это — она знала все ритмы этого места. В первые недели сентября студенты ещё не успели осознать, что экзамены существуют, и залы, где пахло старым деревом и пылью, принадлежали только ей и нескольким таким же одержимым из Когтеврана, которые прятались за стеллажами с учебниками по трансфигурации. Она прошла мимо секции с книгами по зельеварению, мимо истории магии, мимо астрономии и остановилась у дальнего стеллажа, почти у самого окна, где хранились книги, которые никто никогда не брал. Она уже знала это место — с лета она мысленно возвращалась к нему, когда не могла заснуть, когда думала о пометках на полях, о том, кто их оставил. Мадам Пинс сидела за своим столом, как всегда, и читала что-то в маленькой книге с потёртым переплётом. Когда Гермиона вошла, она подняла голову и посмотрела на неё поверх очков — внимательно, без осуждения, но с вопросом, который она не задавала вслух. — Доброе утро, мисс Грейнджер, — сказала она. — Доброе утро, — ответила Гермиона, чувствуя себя так, будто пришла на экзамен, который не сдавала. Мадам Пинс отложила книгу и сложила руки на столе. — Я заметила, что вы стали чаще посещать библиотеку в этом году. Не только по учебным предметам. Гермиона остановилась. — Да, — сказала она, и в голосе её прозвучала настороженность. — Я ищу кое-что. — Что именно? Гермиона помедлила. Она не знала, как объяснить. Как объяснить человеку, который всю жизнь проработал в библиотеке, что она ищет не книгу — она ищет ключ к тому, как устроен мир. — Я хочу понять, как работают системы, — сказала она наконец. — Как деньги становятся властью. Как одни люди получают возможность управлять другими. Мадам Пинс смотрела на неё, и на её лице не было удивления. Только лёгкое понимание, как будто она ждала этого вопроса. — Это сложная тема, — сказала она. — И многие книги, которые могли бы ответить на эти вопросы, не хранятся в открытом доступе. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. — Почему? — Потому что они опасны, — сказала мадам Пинс. — Не для того, кто их читает. Для того, кто их не читает. Есть знания, которые могут изменить человека. И не все готовы к этим изменениям. Гермиона стояла, не двигаясь, чувствуя, как слова впиваются в неё, как иглы. — Я готова, — сказала она. Мадам Пинс посмотрела на неё долгим взглядом, потом медленно кивнула. — Тогда идите к дальнему стеллажу, у окна. Там есть отдел, который не указан в каталоге. Книги, которые хранятся там, не должны покидать библиотеку. Но вы можете читать их здесь. Гермиона повернулась и пошла в ту сторону, куда ей указали. Она прошла мимо рядов с учебниками, мимо секции с историческими справочниками, мимо стеллажа с книгами по этике, который она раньше не замечала. И наконец, в самом конце, почти у окна, она увидела небольшую полку, заставленную книгами, которые выглядели так, будто их не трогали десятилетиями. Она провела пальцем по корешкам — старым, потёртым, с названиями, которые она никогда не видела. И остановилась на одном: «Феноменология духа». Автор: Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Она не знала, кто это. Но почему-то название показалось ей знакомым. Как будто она видела его где-то раньше, на полях «Капитала», в той же руке, тем же карандашом. Она вытащила книгу, открыла её на середине и увидела те же пометки — тот же почерк, те же подчёркивания и вопросы на полях. Кто-то пытался понять эту книгу, так же как она пыталась понять Маркса. Она села за стол у окна и начала читать. --- Она читала до обеда. Сначала текст казался ей непроходимым. Очень сложные предложения, немецкие слова, которые она не понимала, идеи, которые ускользали от неё, как дым — настолько это было сложно! Но потом она заметила, что пометки на полях помогали ей — они объясняли сложные места, переводили их на более простой язык, показывали связи с другими идеями. «Диалектика господина и раба», — прочитала она в одной из пометок. И подпись: «Гегель, Феноменология духа, глава 4». Она нашла эту главу и начала перечитывать её снова и снова, пока смысл не начал проступать. Господин — тот, кто владеет. Раб — тот, кто работает. Господин нуждается в признании раба, чтобы чувствовать себя господином. Но это признание — иллюзия, потому что раб не свободен. И в этом парадокс: господин зависим от раба больше, чем раб от господина. Она сидела и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри неё что-то переворачивается. Она подумала о Малфое. О том, как он хвастается своей палочкой, своим именем, своим местом в обществе. Он казался таким уверенным, таким сильным. Но если она права, если Гегель прав — он зависим от эльфов, от тех, кого он презирает. Без них он никто. Она закрыла книгу, но не отложила её. Она смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё рождается новое понимание. Она уже не просто искала ответы на вопросы о том, как работает магия. Она искала ответы на вопросы о том, как работает человеческое сознание. Она подумала о Роне. О том, как он говорит об эльфах. Он не злой, он просто не видит их. Не видит, потому что они всегда были там, внизу, за пределами его зрения. Но если она сможет показать ему, что его взгляд ограничен, что он видит только часть картины, сможет ли она изменить его? Она не знала. Но она знала, что у неё есть книга, и есть время, чтобы её прочитать. Она взяла «Феноменологию духа» и пошла к столу мадам Пинс. — Я хочу взять эту книгу, — сказала она. Мадам Пинс посмотрела на неё, потом на книгу. — Вы уверены? — спросила она. — Да. — Тогда запишите её в журнал, — сказала мадам Пинс. — И помните: знания, которые вы получите из этой книги, могут изменить вас. Не все готовы к этому. Некоторые даже сходили с ума... Гермиона взяла книгу, вышла из библиотеки и направилась в гостиную. Она села в кресло у камина, открыла книгу и начала читать. Гарри и Рон уже были там, обсуждали что-то о квиддиче, и их голоса доносились до неё, но она почти не слышала их. Она была в другом месте. В мире, где господин и раб связаны невидимой нитью, где признание — это и дар, и проклятие, где свобода начинается с осознания своей зависимости. Она была в мире, где эльфы — не просто слуги. Они — зеркало, в котором маги видят себя. Она в мире диалектики, где балом правят Противоречие и Снятие. --- Следующие несколько дней Гермиона почти не выходила из библиотеки. Она сидела за тем же столом у окна, и стопка книг перед ней росла — Гегель, Маркс, Энгельс, книги по истории экономики, философские трактаты, которые она раньше даже не замечала на полках. Она читала, делала пометки, перечитывала сложные места, и иногда, когда смысл ускользал, она просто сидела и смотрела в окно на серое небо, чувствуя, как внутри неё что-то медленно перестраивается. На четвёртый день она вспомнила о пометке на полях «Капитала» — той, что вела к Аристотелю. Она отложила Гегеля и отправилась искать «Никомахову этику» и «Политику» в разделе древней философии, который находился в самом дальнем углу библиотеки, почти у самой стены, где пахло не бумагой, а чем-то более старым, почти каменным. Книги были там. Две небольшие, в потёртых кожаных переплётах, с золотым тиснением, которое почти стёрлось. Она взяла их обе и вернулась к своему столу. --- «Никомахова этика» открылась на странице о справедливости. Гермиона читала медленно, вглядываясь в каждое слово, и чувствовала, как текст начинает проступать сквозь века, как будто Аристотель писал эти строки не для греков, а для неё. «Справедливость — это добродетель, которая делает человека способным поступать справедливо и желать справедливого. Она не является частью добродетели, но всей добродетелью в целом, и её противоположность — не часть порока, но весь порок в целом». Она остановилась и перечитала это место три раза. Она думала о том, что в магическом мире нет справедливости. Есть законы, есть правила, есть наказания. Но нет равенства. Нет той меры, которая позволяла бы сравнивать труд одного и другого. Нет той общей единицы, которая позволяла бы сказать: «Это справедливо, а это — нет». Она перевернула страницу и нашла то место, где Аристотель говорил об обмене. «В обмене должно быть равенство: то, что обменивается, должно быть соизмеримо. И здесь возникает проблема: как измерить то, что не имеет общей меры? Как сравнить дом и ложе, если они созданы разным трудом?» Гермиона подумала о палочках. О том, как Олливандер продаёт их за семь галлеонов, независимо от того, сколько труда вложено в каждую. О том, как эльфы работают без оплаты, потому что их труд считается «естественным» и не подлежит измерению. Аристотель не нашёл ответа на этот вопрос. Он сказал, что для обмена нужна общая мера, но не смог объяснить, что это за мера. Она перелистнула на несколько страниц вперёд, где Аристотель писал о распределительной справедливости — о том, что каждый должен получать по заслугам. «Справедливость в распределении требует, чтобы равные получали равное, а неравные — неравное, в соответствии с их достоинством». Она закрыла книгу и посмотрела в окно. Солнце уже садилось, и тени от деревьев ложились на землю длинными полосами. Она думала о том, что магический мир — это система, основанная на неравенстве. И это неравенство оправдывается «достоинством» — достоинством крови, достоинством рождения, достоинством древности рода. Но ни одна из этих вещей не имеет отношения к труду. Аристотель не мог найти общую меру для обмена. Но Маркс нашёл. Труд. Гермиона открыла «Капитал» на том месте, где Маркс цитировал Аристотеля, и прочитала примечание, которое оставили на полях: «Аристотель не мог понять, что делает вещи соизмеримыми, потому что он жил в обществе, где рабство было естественным. Он не мог увидеть, что общая мера — это человеческий труд, потому что он не считал труд раба равным труду свободного человека. И в этом его трагедия». Она смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри неё что-то замыкается. Аристотель был гениален. Он почти увидел правду. Но он не мог её сформулировать, потому что его мир был слишком тесен. Рабство было не просто практикой, а способом мышления. И магический мир был точно таким же. Он не мог увидеть, что эльфы — это не «слуги». Не «помощники». Не «те, кто создан для работы». Они — работники, чей труд создаёт стоимость. Которую присваивают другие. Она закрыла «Капитал» и «Никомахову этику» и положила их рядом с «Феноменологией духа». Три книги. Три автора. И все они говорили об одном — о том, что мир устроен не так, как кажется. Что за видимостью порядка скрывается борьба. Что свобода — это не дар, а результат. --- Она сидела в тишине, когда в библиотеку вошла мадам Пинс. — Мисс Грейнджер, вы уже второй час не поднимаете головы. Вам нужно отдохнуть. Гермиона подняла глаза. Она почти не видела библиотекаршу — только её силуэт на фоне тусклого света. — Я скоро уйду, — сказала она. Мадам Пинс посмотрела на книги, разложенные на столе, и на её лице появилось выражение, которое Гермиона не могла прочитать — уважение или предостережение. — Вы прочитали Аристотеля, — сказала она. — Да. — И что вы поняли? Гермиона помедлила. Она хотела сказать что-то умное, что-то правильное, что-то, что показало бы, что она всё поняла. Но вместо этого она сказала: — Что он почти увидел правду. Но не смог её принять. Мадам Пинс кивнула, медленно, как будто подтверждая что-то, что знала уже давно. — Это самое трудное, — сказала она. — Увидеть правду, которая противоречит твоему миру. И принять её, даже если это значит, что ты станешь чужим для тех, кто тебя окружает. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то похожее на страх, но не совсем. Что-то более тёплое, более спокойное. — Я готова, — сказала она. Мадам Пинс не ответила. Она просто развернулась и ушла, оставив Гермиону одну с тремя книгами, которые уже начали менять её жизнь. --- Она собрала книги и направилась к выходу. В коридоре было пусто. Только эхо её шагов разносилось по каменным стенам, и она чувствовала себя так, будто идёт по лабиринту, который знает только она. Она думала об Аристотеле и о том, как его гениальность была ограничена его временем. Она думала о Марксе и о том, как его время пришло, когда мир изменился. Она думала о Гегеле и о том, как он показал, что мир меняется через противоречия. И она думала о себе. О том, что она, возможно, стоит на пороге чего-то такого же важного. Она вошла в гостиную, где Гарри и Рон играли в шахматы у камина, и тихо села в кресло рядом, не говоря ни слова. Она смотрела на огонь и чувствовала, как внутри неё укладывается новая мысль. Аристотель был прав, когда говорил о справедливости. Но он ошибался, когда думал, что она дана от природы. Справедливость — не дар. Это задача, которую каждый человек должен решать заново. И если никто в магическом мире не готов её решать, значит, она будет той, кто начнёт. На следующий день она вернулась в библиотеку с новой решимостью. "Феноменология духа" лежала на том же месте, где она оставила её вчера, и Гермиона открыла книгу на странице, которую не дочитала. Она собиралась продолжить чтение о диалектике, но взгляд упал на пометку на полях — ту, которую она заметила в первый раз, но не придала ей значения. «Диалектика господина и раба. Это не про древность. Это про нас». Она перечитала эту фразу несколько раз. Она взяла книгу и перелистнула на начало главы, где Гегель писал о том, как сознание приходит к самосознанию через признание другого. Она читала медленно, впиваясь в каждое слово, чувствуя, как текст начинает обретать форму, как из тумана проступают очертания. И на середине главы она остановилась. Там, где Гегель писал о борьбе за признание, о том, как одно сознание пытается уничтожить другое, но понимает, что без другого оно само теряет смысл. О том, как господин нуждается в рабе, чтобы чувствовать себя господином, и как раб, работая, начинает осознавать себя. Она перечитала это место три раза. Потом закрыла книгу. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку. Мысль была слишком большой, чтобы удержать её целиком. Она распадалась на части, и каждая часть требовала внимания. Господин зависим от раба. Она подумала о Малфое. О том, как он всегда окружён своей свитой, всегда требует внимания, всегда проверяет, смотрят ли на него. Он казался таким уверенным, таким властным. Но что, если его власть — это иллюзия? Что, если без тех, кто ему подчиняется, он перестаёт быть собой? Раб, работая, начинает осознавать себя. Она подумала об эльфах. О том, как они трудятся, не получая ни платы, ни признания, ни даже благодарности. О том, как они живут в подвалах, как едят объедки, как не имеют имён, только имена своих хозяев. И всё это время они работают. И в этой работе, возможно, скрыто что-то, что они сами не осознают. Она открыла книгу и нашла место, где Гегель писал о том, как раб через свой труд начинает видеть себя. Как он понимает, что мир, который он создаёт, — это его мир. Как он начинает осознавать, что его руки могут не только работать, но и творить. Что он может быть не только тем, кто подчиняется, но и тем, кто создаёт. Она вспомнила Добби. Его глаза — огромные, полные надежды. И то, как он сказал: «Добби свободен». Свобода. Это слово было таким простым и таким сложным одновременно. Она всегда думала о нём как о состоянии — как о чём-то, что либо есть, либо нет. Но Гегель показывал, что свобода — это процесс. Это становление. Она подняла голову и посмотрела в окно. За стеклом сгущались сумерки, и небо уже начало темнеть, но она почти не заметила этого. Мысли были слишком громкими. --- Она закрыла книгу и положила её на стол. Потом взяла блокнот, который всегда носила с собой, и начала писать: «Господин не может быть господином без раба. Его власть — это власть над кем-то. Если раб исчезает, господин остаётся один, и его власть становится пустой. Он теряет себя, потому что его самость строилась на признании раба. Без раба он — никто. Раб, работая, создаёт мир. Он преобразует природу, создаёт вещи, удовлетворяет потребности. Он видит результат своего труда. Он понимает, что его руки могут создавать. И в этом осознании рождается его свобода. Не как дар, а как результат. Эльфы — это рабы магического мира. Они создают всё: еду, чистоту, порядок. Без них Хогвартс рухнул бы. Но они не знают этого, потому что их труд невидим. Они работают, но не видят себя в своей работе. Они не знают, что они — основа этого мира». Она остановилась и посмотрела на написанное. Слова были правильными, но неполными. Она чувствовала, что есть что-то ещё, что она не ухватила. Она подумала о Малфое-старшем. О том, как он смотрел на эльфов с презрением. Но что, если на самом деле он боялся их? Что, если его презрение было маской, которая скрывала страх? Страх перед тем, что эльфы когда-нибудь поймут свою силу? Она вспомнила Добби и то, как он улыбался, когда Гарри дал ему носок. Как он плакал, когда почувствовал себя свободным. Как он сказал: «Добби теперь может выбирать». Выбирать. Этого не было ни у одного другого эльфа. Ни у кого, кого она знала. Они не выбирали, где жить. Они не выбирали, где работать. Они не выбирали, с кем быть. Всё было предопределено. И она поняла, что именно в этом и заключалась суть диалектики господина и раба. Раб, который не осознаёт своей силы, остаётся рабом. Но как только он осознаёт, что его труд создаёт мир, он перестаёт быть рабом. Он становится творцом. --- Она сидела в тишине, чувствуя, как эта мысль медленно укладывается внутри неё, как камень, который встаёт на своё место. Она думала о том, что, возможно, эльфы и маги связаны той же зависимостью, которую описывал Гегель. Маги не могут существовать без эльфов, потому что эльфы создают их мир. Но они не признают этого, потому что признание означало бы, что эльфы — не просто слуги. Они — основа. И если эльфы когда-нибудь осознают свою силу, магический мир изменится. Она не знала, когда это произойдёт. Она не знала, как. Но она знала, что это возможно. Она взяла книгу и положила её в сумку. Выходя из библиотеки, она посмотрела на мадам Пинс, которая сидела за своим столом, и сказала: — Спасибо. Мадам Пинс кивнула, и в этом кивке было что-то, что Гермиона не могла объяснить. Что-то, похожее на надежду. --- Она вышла в коридор. Замок был тих, только где-то далеко слышались шаги, эхо которых разносилось по каменным стенам. Она шла медленно, думая о прочитанном. Гегель показал ей, что борьба между господином и рабом — это не просто борьба за власть. Это борьба за признание. За то, чтобы быть увиденным. За то, чтобы быть услышанным. И она поняла, что именно в этом и заключалась её задача. Не освободить эльфов, а помочь им увидеть себя. Помочь им осознать, что они — создатели этого мира. Что их труд имеет ценность. Что они имеют право на признание. Она вошла в гостиную, где камин уже горел, и села в кресло рядом с ним. Она смотрела на огонь и чувствовала, как внутри неё успокаивается что-то, что бурлило весь день. Гегель был прав. Господин и раб связаны невидимой нитью. И чтобы освободить одного, нужно освободить другого. Она подумала о Малфое, о его высокомерии, о его презрении. И впервые за долгое время она не почувствовала к нему ненависти. Только странное сожаление. Он был господином, который не знал, что его власть — это иллюзия. Что без эльфов он — никто. Она подумала об эльфах, которые трудились внизу, не зная, что их труд создаёт мир. И она поняла, что если она сможет показать им это, она сможет изменить всё. Она взяла книгу и открыла её на первой странице. Она знала, что это будет долгий путь. Но она знала, что он того стоит. Она сидела у камина, когда Гарри и Рон вернулись с ужина. Они вошли в гостиную с шумом, смеясь над чем-то, что случилось в Большом зале, и их голоса разнеслись по комнате, разрушая тишину, которая окутывала Гермиону последние несколько часов. Она подняла голову и посмотрела на них, но не сказала ни слова. Рон плюхнулся в кресло напротив неё и, заметив книгу, лежащую у неё на коленях, ухмыльнулся. — Опять философия? — спросил он. — Ты что, решила стать профессором? — Нет, — сказала она. — Я решила понять, как устроен этот мир. Рон пожал плечами. — Ну, удачи. Только не забудь, что у нас завтра зелья. Снейп будет ворчать, если ты не сделаешь домашку. Гарри сел рядом и посмотрел на неё с лёгкой тревогой. — Ты в порядке, Гермиона? Ты какая-то... другая. Всё это время ты молчишь, читаешь странные книги. Она помедлила. — Я размышляю, — сказала она. — О том, как устроен наш мир. О том, почему одни люди владеют, а другие — работают. О том, почему мы считаем это нормальным. Гарри нахмурился. — Ты о чём? Она хотела сказать ему всё. Объяснить про Гегеля, про диалектику господина и раба, про то, как эльфы создают всё, что они имеют, а маги присваивают это. Она хотела сказать, что война с Волдемортом — это не просто борьба добра со злом, это борьба между теми, кто хочет сохранить старую систему, и теми, кто хочет её изменить. Но она посмотрела в его глаза и увидела в них усталость, и поняла, что он не готов. Что он не сможет услышать это сейчас. Что ему нужно время, чтобы его мир начал трещать по швам, как трещал её. — Ничего, — сказала она. — Просто мысли. Гарри кивнул, не веря ей до конца, и повернулся к Рону, который уже начал рассказывать что-то о метле, которую он хотел бы купить. Их голоса снова наполнили комнату, и Гермиона смотрела на них, чувствуя себя так, будто находилась в другой вселенной. Она вышла из гостиной и поднялась в свою спальню. Там было тихо. Она легла на кровать, не раздеваясь, и смотрела в потолок, где плясали тени от угасающих углей. Она думала о том, что она прочитала за эти дни. О том, что всё это время она искала ответы в книгах, но теперь понимала, что книги — это только начало. Что теория должна перейти в практику. Что знание без действия — это не знание, а просто информация. Она села на кровати и взяла книгу, которую принесла с собой — «Феноменологию духа». Она открыла её на том месте, где Гегель писал о признании, и прочитала одну фразу, которая запомнилась ей больше всего: «Самосознание существует в себе и для себя, поскольку оно существует для другого самосознания; то есть оно существует только как нечто признанное». Она закрыла книгу. Она поняла, что не сможет изменить эльфов, если они не признают себя. И не сможет изменить магов, если они не признают эльфов. Это был замкнутый круг, который нужно было разорвать. Она встала и подошла к окну. Ночь была тёмной, и только луна освещала замок, который казался таким большим и таким старым, как будто он стоял здесь вечно. Она подумала о том, что Хогвартс был построен на труде. На труде эльфов, которые создавали его, поддерживали его, заботились о нём. И ни один маг никогда не признавал этого. Ни один профессор никогда не говорил об этом. Она смотрела на замок и видела не просто школу. Она видела систему, которая держалась на невидимой, неоплачиваемой работе. И она поняла, что если она хочет изменить эту систему, она должна начать с тех, кто находится внизу. С тех, кто трудится, но не получает ничего. С тех, кто невидим. Она решила спуститься на кухню, выйдя из из спальни, прошла по коридорам гриффиндорской башни, спустилась по лестнице, миновала гостиную, где Гарри и Рон всё ещё сидели у камина, и направилась в сторону Большого зала. Она знала, как пройти на кухню — она видела это один раз, когда Фред и Джордж показывали ей секретный проход за картиной с грушей. Она остановилась перед картиной и почесала грушу. Та захихикала и превратилась в дверную ручку. Она вошла. Кухня была огромной, залитой теплым светом. Столы были накрыты к завтраку, несмотря на то, что уже было далеко за полночь. Эльфы сновали между ними, двигаясь быстро и бесшумно. Они были маленькими, с большими глазами, которые всегда были опущены вниз, как будто они не хотели видеть мир вокруг себя. Гермиона остановилась в дверях. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, чего она не могла назвать. Она хотела сказать им что-то. Сказать, что она видит их. Что их труд имеет значение. Что они не просто слуги, что они — основа этого мира. Что они могут быть свободными, если захотят. Но она не знала, как сказать это. Как сделать так, чтобы они услышали. Она стояла, не двигаясь, и смотрела на эльфов, которые не замечали её присутствия. Они просто работали, как работали всегда, не останавливаясь, не жалуясь, не задавая вопросов. Гермиона хотела сказать им, что они — не рабы. Что они — люди. Что они могут выбрать другую жизнь. Но она не могла произнести эти слова вслух. Потому что знала, что они не поверят ей. Что они смотрели на неё с недоверием, как на сумасшедшую, которая пришла разрушить их мир. Она смотрела на них, на их опущенные глаза, на их согнутые спины, и чувствовала, как внутри неё крепнет решение. Она не будет говорить им о свободе. Она не будет обещать им то, что не может дать. Она просто будет рядом. Она подошла к одному из эльфов, самому старому, с морщинистым лицом и руками, покрытыми шрамами от долгой работы. — Здравствуй, — сказала она. — Меня зовут Гермиона. Я хочу научить тебя читать. Эльф поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах был страх и удивление, смешанные с чем-то ещё. Она не могла понять, что именно. — Мисс, — сказал он. — Это нехорошо. Эльфам нельзя учиться. — Кто сказал? Он не ответил. Просто опустил голову и продолжил работать. Гермиона стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри неё поднимается упрямство. Она знала, что это будет долгий путь. Значит, она будет учить их. По одному. Постепенно. Как угодно. Она развернулась и вышла из кухни, оставляя за спиной эльфов, которые даже не знали, что кто-то только что решил изменить их мир.