Право на близость

Пыльная дорога, уходящая за горизонт, дрожит в мареве полуденного зноя. Запах полыни, лошадиного пота и сухой, раскаленной земли смешивается в густой коктейль, от которого першит в горле. Джайро Цеппели, сидя верхом на Валькирии, своей бурой кобыле, прикладывается к фляге, делает большой глоток теплой воды и, не найдя в ней спасения от жары, кривится, словно лимон сожрал. — Чертова пустыня, — бормочет он себе под нос, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. — Да лучше б я в Неаполе у мамы под юбкой сидел и пасту трескал. Он косится на своего молчаливого спутника, Джонни, который, как обычно, угрюмо пялится в крупу своего коня. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным скрипом седла и цоканьем копыт, можно с ума сойти. Джайро это молчание бесит. Ему нужно трепаться, нужно слышать человеческий голос, иначе его итальянская натура просто взорвется к чертям собачьим. — Эй, Джостар! — окликает он, натягивая поводья, чтобы поравняться с ним. Голос у него хрипловатый, но звонкий, с дурацкими певучими интонациями, которые никак не вытравить. — Слушай, я тут подумал... А не кажется ли тебе, что твоя лошадь слишком уж правильная? Гляди, моя Валькирия — та еще бестия. То хвостом начнет нахально вилять, то вдруг решит, что ей приспичило вон за тем кактусом почесаться. А твоя прется как по рельсам. Мне аж скучно на неё смотреть. Может, ей в гриву репей какой подкинуть, для оживления? Джайро усмехается, сверкая ровными золотыми зубами на загорелом, осунувшемся от долгой скачки лице. Глаза его, цвета свежей травы, хитро прищурены. Он ждет реакции. Любой реакции. Хотя бы ругани. — Может, тебе в башку репей подкинуть, чтобы ты на него отвлекся и не нёс херню? — угрюмо буркнул Джостар, вскинув одну бровь. Он пытался казаться более грозным, серьезным, по крайней мере, надеялся, что выглядит именно так. Но на фоне Джайро вся его хмурость меркла, и вовсе не устрашала, а наоборот умиляла и даже забавила. Джайро на это заявление аж поперхнулся воздухом, и на лице его расплылась такая широкая ухмылка, что, кажется, даже солнце померкло от такой наглости. — О-о! Слышал? — он театрально обернулся к своей кобылке, которая тут же прянула ушами, словно и правда вслушивалась. — Он сказал «в башку репей»! Джостар шутит! А я уж думал, что ты только умеешь смотреть на мир так, будто тебе лимоном по одному месту намазали.

«Боже, ну и рожа у него. Сидит там, надулся как мышь на крупу. И ведь хорош собой, черт возьми, даже когда злится. Эти вечно поджатые губы... Интересно, они вообще разжимаются когда-нибудь для нормальной улыбки?».

Джайро хлопнул себя по ляжке, обтянутой потертой тканью штанов, и чуть расслабился в седле, позволив Валькирии самой выбирать дорогу. Кобыла шла ровно, чувствуя настроение хозяина. — И вообще, это не херня, Джостар, это философия! — он наставительно поднял палец к небу, испещренному мелкими царапинами от кактусов. — Лошадь — отражение души всадника. У меня вон — красотка с характером, норовистая, но умная. У тебя — Слоу Дэнсер, мать её... Красивая, спокойная... и, прости Господи, слишком загадочная. Как сам хозяин. Ты вот что думаешь сейчас? А? Ну не молчи, а? А то у меня уши в трубочку свернутся от этой тишины. Валькирия всхрапнула и мотнула головой, словно подтверждая слова хозяина. Джайро проводил взглядом ящерицу, шмыгнувшую под камень, и снова уставился на Джонни, ожидая очередной порции ворчания или, наоборот, наслаждаясь тем, как тот подбирает слова, чтобы снова его обложить.

«Господи, ну скажи хоть что-нибудь, а? Послал бы ты меня куда подальше, что ли? Или спросил, зачем я вообще ввязался в эту гонку... Нет, молчит. Играет в молчанку. Ладно, Цеппели, ты мужик терпеливый, у тебя броня из наглости и итальянского темперамента. Расколоть этого говнюка — дело чести».

— А что плохого в загадочности? — вздохнув, спросил Джостар, отвернувшись от Джайро, показывая лишь сосредоточенный профиль лица, — Разве не скучно, когда человек как на ладони прост и понятен? Слегка дернув плечами, голову ДжоДжо посетили мысли о том, что это могло прозвучать как-то самовлюбленно, а он вовсе таким качеством не отличался. — Ну, вообще, наверное ещё интереснее, когда человек оказывается глубже и интереснее, чем тот придурок, которым он показался в начале, — глянув куда-то в небо, рассуждал Джостар, не метнув на собеседника и взгляда. Джайро присвистнул, коротко и мелодично, и Валькирия тут же вскинула голову, насторожив уши. — О! Да ты у нас философ! — воскликнул он, прищуриваясь и разглядывая напряженную линию плеч своего спутника. — А я-то думал, ты только умеешь бурчать под нос и смотреть на всех так, будто мы тебе должны денег.

«Ну надо же, загадочность... Сказанул так, что я аж задумался. Хотя чего там думать, проще ж нет человека, который специально усложняет себе жизнь. Или не специально? Ладно, Джонни, ты меня заинтриговал, черт возьми. Но сдаваться просто так нельзя».

Он перегнулся в седле, пытаясь заглянуть Джонни в лицо, но тот демонстративно пялился куда-то в горизонт. — Слушай, а ты сейчас про кого? Про себя или про того «придурка»? — Джайро хитро улыбнулся, блеснув глазами. — Потому что если про себя — то ты, знаешь, не придурок. Ты... как бы это сказать помягче... сложный механизм. Он откинулся обратно в седло и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, открывая шею беспощадному солнцу. Пот стекал по виску, но Джайро, казалось, не замечал этого. — А если про придурка, то ты мне скажи сразу, я ж не гордый, могу и обидеться для разнообразия. — он засмеялся, но как-то беззлобно, скорее для того, чтобы разрядить обстановку. — Просто обычно люди на дистанции оказываются либо проще, либо сложнее. Редко когда ровно такими, какими кажутся в первый день. Вот ты, например... Когда я тебя впервые увидел, подумал: «Ну всё, приехали, ещё один мрачный тип, который будет тащиться сзади и вздыхать». А ты вон оно как... и про лошадей рассуждаешь, и про загадочность, и вообще...

«И вообще ты меня заинтересовал так, что я сам себе удивляюсь. С каких пор меня волнует, что там у этого американца в голове творится? А волнует, черт возьми. И это начинает меня беспокоить. Ладно, Цеппели, не дрейфь, просто езда долгая, вот и лезут в голову всякие мысли».

— Короче, — подвел итог Джайро, достав из кармана смятую папиросу и зажигалку, — я к тому, что ты не придурок, Джостар. Ты просто... загадка, завернутая в хмурую рожу и обмотанная колючей проволокой молчания. — он чиркнул зажигалкой, прикурил и выпустил струйку дыма в раскаленный воздух. — Будешь? — протянул он папиросу в сторону Джонни. — Или ты из тех, кто считает, что курение портит лошадям аппетит? — Нет, откажусь, — наконец повернув голову в сторону Джайро и тут же поморщив нос и брови, ответил Джонни, отворачиваясь и слегка сгорбившись в поджарой спине. — И вообще, ни себя ни кого либо ещё я придурком не называл, просто нечто неодушевленное, но спасибо, что ли, — вздохнув, но ощутимо легче чем до этого, поблагодарил Джостар. Он в целом был немногословен, особенно на фоне вечно неумолкающего Цеппели. Джайро закатил глаза так сильно, что, кажется, даже Валькирия это заметила — кобыла фыркнула и мотнула головой, словно осуждая хозяина за чрезмерную театральность. — Изысканный комплимент: «нечто неодушевленное»! — воскликнул он, прижимая свободную руку к груди в притворном ужасе. — Джостар, ты меня в гроб вгонишь своим красноречием.

«Господи, ну вот как с ним разговаривать? Скажешь комплимент — он морщится, скажешь правду — отворачивается. Но вроде дышит ровнее, и плечи расслабились чуть-чуть. Прогресс, мать его. Ладно, будем считать, что это маленькая победа».

Он с наслаждением затянулся папиросой, щурясь от солнца и дыма, и проводил взглядом кучку стервятников, кружащих где-то далеко в небе. — Ладно, проехали. Не хочешь курить — не надо. Больше достанется мне и моим легким. — Джайро хмыкнул собственной шутке и лениво почесал Валькирию за ухом. — Слушай, а чего ты вообще в гонку поперся? Если не секрет, конечно. Он покосился на Джонни, стараясь, чтобы взгляд получился не слишком любопытным, а так, между прочим.

«Ну давай, расскажи хоть что-нибудь. Про ноги, почему ты вообще в седле сидишь так, будто родился на лошади. Или про то, что у тебя в голове творится, когда ты вот так молча смотришь вдаль. А может, и не надо лезть? А, была не была, один раз живем».

Валькирия всхрапнула и ускорила шаг, словно ей надоело тащиться в хвосте у Слоу Дэнсер. Джайро не стал ее сдерживать — пусть идет, авось Джонни придется подъехать поближе, чтобы отвечать, и не придется орать на всю пустыню. — Или давай я первый, — предложил он, сплевывая табачную крошку с губы. — Я тут потому, что... ну, во-первых, деньги нужны. Кому они не нужны, верно? А во-вторых... — он запнулся на секунду, и улыбка его стала чуть менее беззаботной. — Во-вторых, есть у меня одна история. Долгая. Нудная. Государство там, долг чести... Скукотища смертная, если честно. Но я ввязываюсь в авантюры, только если от этого больше пользы, чем от сидения на жопе ровно. А ты? — Не думаю, что эту тему стоит обсуждать, пока мы едем верхом, — подметил Джонни, глянув на уже глубоко закатное небо насыщенного багрового цвета. Его глаза непроизвольно забегали по окрестности в поиске места для их следующего будущего ночлега. — Расскажу, как остановимся, — казалось бы, холодно пробурчал Джонни, впрочем, как и почти всегда, но чуть после его тон едва заметно смягчился, голос стал чуть более бархатным и спокойным, но не столь серьезным, как до этого, — И я хочу тебя выслушать нормально, а не сейчас, пока половина звуков съедается из-за поездки. Джайро аж присвистнул от неожиданности — не каждый день Джонни Джостар предлагал поговорить по-человечески. — Ого! — выдохнул он, туша окурок о подошву сапога и пряча его в карман, потому что мусорить как-то несолидно. — Да ты, оказывается, умеешь строить длинные предложения! А я уж думал, что твой словарный запас ограничивается словами «нет», «откажусь» и «не думаю». Прогресс, Джостар! Мать моя женщина, прогресс!

«Святая Мадонна, он сказал целых два предложения подряд! И даже тон поменял... Или мне показалось? Нет, не показалось — голос стал мягче, теплее что ли. Интересно, это он ради меня старается или просто устал настолько, что защита сломалась? Ладно, не суть. Главное — будет разговор. Настоящий. Без этой дурацкой скачки».

Валькирия, словно почувствовав настроение хозяина, сама замедлила шаг, и Джайро огляделся по сторонам, высматривая подходящее место. — Ну смотри, вон там, — он махнул рукой в сторону небольшого возвышения, где темнели силуэты нескольких корявых сухих кустов, а у подножия угадывалось пару крупных песчаных булыжников. — До темноты как раз доберемся. Не Неаполь, конечно, но для ночлега сойдет. Он повернулся к Джонни, и в сгущающихся сумерках его глаза блеснули какой-то особенной, теплой искрой. — Значит, договорились. Останавливаемся, разводим костер, и ты мне рассказываешь. А я обещаю не перебивать. Ну, может, только пару раз, — он усмехнулся, но тут же добавил уже серьезнее: — Честно, Джостар. Я правда хочу понять. Не просто так, из праздного любопытства. А потому что... ну, потому что мы теперь в одной упряжке, так? И если уж топать через эту чертову пустыню, то лучше знать, кто рядом с тобой едет.

«Господи, Цеппели, ты чего это разоткровенничался? С каких пор тебя волнует, что там у попутчиков в душе творится? Да с тех самых, наверное, как этот хмурый американец перестал быть просто попутчиком. Вот черт».

Валькирия всхрапнула и ускорилась, словно подтверждая, что идея с ночлегом — отличная. Джайро похлопал ее по холке и снова покосился на Джонни. — Только чур без фокусов. Если начнешь мне тут про призраков рассказывать или про проклятия какие — я буду креститься и петь итальянские колыбельные. У меня нервы, знаешь ли, не железные. И вообще, я сегодня хочу спать, а не вздрагивать от каждого шороха. — Так уж и быть, буду дежурить первым, — отрезал Джостар, предлагая им поменять порядок, который успел выстроиться в их партнерстве, — Ты вторую часть ночи тогда, ну, вместо меня. Какое-то время бывший жокей молчал, но иногда его губы, накрашенные голубой помадой, вздрагивали и приоткрывались в попытке что-то сказать, но подходящие по его мнению слова, никак не приходили в голову, утопая в молчании. Прелесть Джонни как раз и заключалась в этих мелких деталях — уступить свою очередь в дежурстве, на время расслабленное, либо взволнованное выражение лица, но не от гонки, а от обычного замешательства в разговоре. Джайро чуть не поперхнулся воздухом от такого предложения. Валькирия под ним всхрапнула, словно тоже удивилась. — Ты серьезно? — переспросил он, вглядываясь в профиль Джонни, который теперь казался почти силуэтом на фоне багрового заката. — Джостар, ты в своем уме? Первое дежурство — самое поганое, а ты мне его уступаешь?

«Ну и ну. Этот сукин сын точно хочет, чтобы я ему памятник при жизни поставил. Или у него совесть проснулась? Или... да ладно, Цеппели, не придумывай. Просто человек предложил, и всё».

Он помолчал какое-то время, наблюдая, как Джонни то открывает рот, то закрывает, словно рыба, выброшенная на берег. И от этого зрелища внутри разливалось что-то теплое и совершенно неуместное. — Ладно, — наконец выдохнул Джайро, стараясь, чтобы голос звучал обычно, без этой дурацкой нежности. — Уговорил. Но тогда утром кофе варю я. И не спорь. Мой кофе — единственное, что умеет делать итальянская кухня лучше всего остального мира. После пиццы конечно, — клацнув золотыми зубами, закончил он. — Как скажешь, — наконец ответил Джонни, выдыхая так, будто очередной бубнеж Джайро спас его от неловкой паузы, которую он собственноручно повесил. Джайро хмыкнул и хитро прищурился, хотя в сумерках это было почти бесполезно — Джонни всё равно не увидит. — «Как скажешь», — передразнил он, но беззлобно, скорее с каким-то странным удовольствием.

***