В тени

– Фантомхайв. Голос директора прозвучал неожиданно. Сиэль поднял голову и встретился взглядом с человеком, который последние несколько лет был его главным кошмаром. Директор «Дома милосердия» – мужчина-бета с неприятно блестящими, маслянистыми глазами и вечной полуулыбкой на тонких губах. Сегодня он смотрел на Сиэля как-то иначе. Не с привычным презрением, не с ленивым равнодушием, с каким обычно выносил приговоры. В его взгляде было что-то новое – оценивающий интерес. Как у скотовода, который приценивается к скотине на ярмарке. – У меня для тебя новости, – сказал директор, откидываясь на спинку скрипучего кресла. Его пальцы барабанили по столу, выбивая какую-то нервную дробь. Сиэль молчал. Он стоял перед столом, опустив голову, глядя куда-то в стену за спиной директора. Там, на выцветших обоях, расплывалось влажное пятно в форме карты неизвестной страны. Сиэль рассматривал это пятно уже сотни раз, изучал каждую его линию, каждую трещинку. Сейчас оно было единственным, что удерживало его от того, чтобы не смотреть в эти маслянистые глаза. Директор выдержал паузу – театральную, рассчитанную. Он любил такие моменты, любил чувствовать власть над теми, кто от него зависел. Особенно над этим странным мальчишкой, который никогда не плакал, никогда не просил, никогда не унижался. Это раздражало. Но сегодня раздражение сменилось чем-то другим – почти злорадством. – Твоя судьба наконец решилась, – произнёс директор, смакуя каждое слово. Он откинулся в кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом, и сложил руки на животе, как паук, ожидающий, когда муха перестанет трепыхаться. – Тебя выбрали. Сиэль не шелохнулся. Только пальцы, спрятанные в рукавах мешковатой коричневой куртки, сжались в кулаки до хруста. В голове мелькнула абсурдная мысль: «Интересно, меня выбрали, как выбирают гнилую картошку на рынке – потому что дешевле и других вариантов всё равно нет?» – В качестве супруга, – добавил директор, и в его голосе прозвучало откровенное удовольствие. Он даже причмокнул губами, будто только что откусил кусок любимого пирога. – Поздравляю. У тебя будет свадьба. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. «Свадьба». Сиэль чуть не рассмеялся. Впервые за десять лет ему захотелось рассмеяться – истерически, громко, до слёз. Свадьба. Белое платье. Фата. Цветы. Гости с бокалами шампанского. И он, украшенный шрамами, как новогодняя ёлка – игрушками, с одним глазом. Какая ирония. Судьба явно решила пошутить, и шутка была высшего сорта – чёрный юмор в чистом виде. «Может, это розыгрыш?» – подумал Сиэль. – «Сейчас директор скажет: «С первым апреля», и мы все посмеёмся. Я посмеюсь, охранники посмеются, даже те ребята, что висят вниз головой в подвале, тоже посмеются. Будет весело». Но директор не смеялся. Он смотрел на Сиэля с таким выражением, будто только что выиграл в лотерею, а выигрыш стоял перед ним в мешковатой куртке и с повязкой на глазу. Свадьба. Это слово не вязалось с тем, кем он был, с тем, во что превратилась его жизнь. Свадьбы бывают у нормальных людей, у тех, у кого есть будущее, у кого есть надежда. У тех, кто не носит на лице отметину палача, которая выглядит так, будто кто-то пытался нарисовать звезду, но в конце понял, что не умеет рисовать, и просто вырвал глаз для симметрии. У тех, у кого на спине не шрамы от плети, а коллекция, которую можно было бы показывать в музее ужасов как экспонат «Десять способов сделать жизнь интереснее». «Интересно, – подумал Сиэль, разглядывая пятно на стене за спиной директора, – а в свадебном контракте будет пункт о том, что я обязан улыбаться? Потому что с моим лицом это будет отдельный цирковой номер. «Улыбка одноглазого омеги циклопа» – новое развлечение для высшего света» и не важно что глаз не посередине. Директор, видимо, ожидал какой-то реакции – слёз, мольбы, истерики. Но Сиэль просто стоял и молчал, и это начинало его раздражать. Он нахмурился, барабаня пальцами по столу. – Ты хоть понимаешь, какая это честь? – спросил он, повышая голос. – Тебя, такого... – он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, которое было бы одновременно оскорбительным и официальным, – ...фактурного, взял в жёны сам Герой войны! Красавец! Альфа! У него, между прочим, выбор был! Ему альбом с кандидатами приносили, представляешь? Альбом! Как для заказа невест по каталогу! Сиэль представил этот альбом. Толстый, в кожаном переплёте, с золотым тиснением. Внутри – глянцевые фотографии улыбающихся, румяных, идеальных омег с красивыми глазами и точеными фигурками. А в самом конце, на последней странице, мелким шрифтом в углу – его фотография, случайно завалявшаяся, с надписью: Бракованный экземпляр. Скидка 90% при покупке двух других. Он почти услышал голос свахи: Вот этот, конечно, с изъяном, но зато характер нордический, стойкий, почти не ломается. Хоть он и не скандинав, но зато ведёт себя как они. Подумайте, господин, это же просто находка для бюджета! Но где-то в глубине, под слоями пустоты, что-то ёкнуло. Конец. Даже той иллюзорной свободы, которая у него была – свободы существовать в тени, не быть замеченным, не быть нужным никому, – даже её у него отнимали. Теперь он станет чьей-то вещью окончательно. Предметом. И, судя по тому, что его выбрали из альбома, предметом интерьера. Директор, видя, что Сиэль никак не реагирует, разозлился по-настоящему. Он встал, оперся руками о стол и наклонился вперёд, прожигая его взглядом. – Ты хоть представляешь, что я мог бы с тобой сделать, если бы не этот приказ? – прошипел он. – Я мог бы тебя продать в публичный дом для любителей экзотики! Там за такой типаж, как ты, хорошо платят! Любите много отстегивают из-за их редких непонятных вкусов. Сиэль поднял на него свой единственный глаз. В этом взгляде не было страха. Не было благодарности. Только лёгкое, едва уловимое любопытство. Директор не выдержал этого взгляда. Он махнул рукой охранникам. – Уведите это... это чудо природы! И подготовьте к свадьбе! Чтоб к завтрашнему утру был как новенький! Или хотя бы как подержанный, но в приличной упаковке! Охранники схватили Сиэля под руки и потащили к двери. Сиэль позволил себя тащить, мысленно составляя список того, что ему понадобится на свадьбе. Бронежилет – на случай, если жених передумает и решит избавиться от подарка сразу после церемонии. Запасной глаз – вдруг потеряю и этот. И, пожалуй, пакет – чтобы было в чем нести обратно остатки своего достоинства, если таковые обнаружатся. В коридоре он чуть не столкнулся с другим воспитанником, тощим пареньком, который тащил ведро с отбросами. Паренёк уставился на него с открытым ртом. – Слышал, у тебя свадьба? – прошептал он с уважением и ужасом одновременно. – Ага, – кивнул Сиэль, которого уже почти выволокли за дверь. – За альбомного омегу. Свадьба века. Билеты, говорят, уже раскупили. Попкорн будет? Паренёк захлопал глазами, а Сиэля утащили в неизвестном направлении – готовить к главному событию его никчёмной жизни. Он мысленно пожелал себе удачи. Или хотя бы быстрой и безболезненной смерти. Но, судя по его везению, он получит самое интересное – долгую и мучительную жизнь в компании незнакомого альфы, который выбрал его из альбома. Как сувенир. Как трофей. Как шутку. Ну что ж, – подумал Сиэль, когда дверь процедурной закрылась за ним, – хоть на свадьбе поедят нормально. Говорят, на таких мероприятиях всегда хороший фуршет. Может, хоть там наемся до отвала за все десять лет голодовки. Последующие дни слились в один бесконечный, унизительный водоворот процедур, которых Сиэль не знал даже в самые страшные свои годы. Его мыли. Не просто мыли – скребли. Женщины-беты с безразличными, усталыми лицами, для которых он был просто очередной рабочей единицей, тёрли его тело жёсткими щётками, пока кожа не становилась красной и болезненной. Они бормотали под нос проклятия – на жизнь, на работу, на этого урода, который заставляет их возиться с ним. Они не стеснялись в выражениях, говорили о нём так, будто его здесь не было. «И зачем такого мыть? Всё равно под платьем не видно». «Фу, шрамы-то какие, смотреть страшно». Сиэль стоял под струями воды, позволяя делать с собой всё, что угодно. Сопротивление было бесполезно. Он научился этому за десять лет. Не сопротивляться, когда бесполезно. Экономить силы. Ему выдали бельё – не его старое, застиранное, а новое, белое, непривычно чистое. Потом платье. Простое, белое, мешковатое, скроенное так, чтобы скрывать скелетность. Оно висело на нём, как на вешалке, но даже в этом мешке он чувствовал себя голым. Потом пришла очередь волос. Кто-то из женщин взял ножницы и начал стричь. Коротко, небрежно, лишь бы убрать с лица. Чёлка должна была прикрывать шрам, но шрам был слишком большим, и чёлка только подчёркивала его, обрамляя уродство. А потом – повязка. Рука одной из женщин потянулась к его лицу, к чёрной ткани, которая стала его второй кожей за эти десять лет. – Нет, – выдохнул Сиэль, и это слово вырвалось из него раньше, чем он успел подумать. Он инстинктивно отшатнулся, прикрывая лицо руками. Сердце забилось где-то в горле. Только не это. Только не повязка. – Успокойся, урод, – холодно бросила женщина, не делая попытки скрыть раздражение. – Никто не хочет смотреть на твою дыру. Поверь, нам это тоже не в радость. Прикроем, не бойся. Не покажем мы твоё сокровище гостям. Она грубо отодвинула его руки и принялась закреплять у его виска какую-то нелепую конструкцию. Цветы. Белые лилии. Живые, настоящие, с тяжёлым, приторным запахом. Кружево. Всё это должно было прикрыть пустую глазницу и часть шрама, но выглядело чужеродно, неестественно, как заплатка на дорогой ткани. Сиэль чувствовал себя абсолютно обнажённым. Без повязки он был никем. Пустотой. Пустота не должна иметь лица. А теперь у пустоты появилось лицо, и это лицо было уродливым. Потом фата. Густая, плотная, тяжёлая ткань, которая упала на него, полностью скрывая от мира. Мир сузился до мутного белого пятна перед глазами, до звуков собственного дыхания, до запаха пыли и старых цветов, которым пахла ткань. Сиэля привезли в церковь. – Иди, – толкнули его в спину. – К алтарю. Он шёл. Спотыкался. Ничего не видел. Где-то вокруг гудели голоса, смеялись, перешёптывались. Наряд на Сиэле был слишком длинным и данная длинна спровоцировала падение. И он упал, больно ударившись коленями о каменный пол. Кто-то засмеялся громче. Кто-то грубо поднял его, толкнул в спину, заставляя идти дальше. Внутри было пусто. Абсолютно. Даже стыд, который должен был жечь, казался далёким и ненастоящим. Наконец он остановился. Рядом кто-то стоял. Высокий. От него пахло… пахло чем-то знакомым. Чем-то, отчего внутри, в этой пустоте, что-то дрогнуло. Запах был горьковато-сладким, плотным, властным. Запах тёмного шоколада. Рука взметнулась, сдёргивая фату. Свет ударил в глаз, заставив зажмуриться. Он открыл глаз, привыкая. И мир остановился.