В тени

Молчание в автомобиле было таким густым, что им, казалось, можно было резать стекло. Сиэль сидел, вжавшись в угол мягкого кожаного сиденья, стараясь даже не дышать, чтобы не привлекать к себе ни капли внимания. Он буквально пытался стать меньше, незаметнее, раствориться в обивке салона – стать частью интерьера, как та хрустальная вазочка в нише или кожаная вставка на дверце. Если бы можно было нажать кнопку и превратиться в подстаканник, он бы нажал не раздумывая. Подстаканники никого не раздражают. Подстаканники не пахнут персиками. Подстаканники не напоминают о том, что когда-то ты обещал дружить вечно, а теперь сидишь в машине человека, который смотрит на тебя как на пятно от кофе на белой рубашке. Себастьян, расположившийся у противоположного окна, не проронил ни слова за всю дорогу. Вообще ни звука. Он сидел с идеальной осанкой, как на парадном портрете, и смотрел куда-то за стеклом. Там, за окном, проплывали огни города, редкие фонари, тени деревьев – целый мир, который не имел к Сиэлю никакого отношения. Иногда Себастьян поворачивал голову и бросал холодные, скользящие взгляды в его сторону. Эти взгляды длились долю секунды, но каждый раз Сиэлю казалось, что по коже проводят лезвием. Он сжимался ещё сильнее, втягивал голову в плечи, становился маленьким и незаметным, как мышь, затаившаяся в углу перед голодным котом. «Интересно, – думал Сиэль, старательно изучая рисунок на кожаной обивке сиденья (ромбики, аккуратные такие ромбики, явно дорогая работа), – он вообще помнит, кто я? Или для него это просто очередная обязанность? Забрал посылку с почты, расписался, вези домой. Посылка, неудобная, да ещё и пахнет странно. Наверное, думает: «И зачем я это заказал? В каталоге выглядело лучше». Сиэлю было невыносимо неловко. Но страха не было. И это было странно. Чего бояться? Что может быть хуже десяти лет в «Доме милосердия»? Что может быть страшнее ночи, когда сгорели родители? Что может быть больнее порки, от которой теряешь сознание? Он уже пережил всё, что можно пережить. Всё, кроме, возможно, смерти. Но смерть, судя по всему, не спешила к нему в гости. У неё были дела поважнее, чем забирать омегу с одним глазом и коллекцией шрамов на спине. Он украдкой разглядывал профиль Себастьяна в полумраке салона – тот резкий, благородный изгиб носа, жёсткую линию скул, которой можно было разрезать яблоко или хлеб, а может и порезать курицу. Сиэль физически ухмыльнулся своим мыслям, но мгновенно сделал спокойное лицо, а то вдруг Себастьян заметит. Взглянув на Себастьяна Сиэля понимал, это был он, но в то же время и не он. Не осталось и следа от того мальчишки с озорными глазами. Перед ним был чуждый, опасный альфа, чьё присутствие давило, несмотря на молчание. Машина наконец свернула с главной дороги на частную аллею, обрамлённую вековыми дубами, и вскоре остановилась перед массивными коваными воротами. Поместье Михаэлис. Оно было величественным, холодным и прекрасным, как ледяной дворец. Война, судя по всему, не обошла его стороной, но задела наградами и почестями. Фасад сиял белизной, окна горели тёплым светом. Сиэлю это показалось самой жестокой насмешкой. Себастьян вышел из машины, не оглядываясь. Сиэль, запинаясь о подол своего убогого платья, попытался выбраться следом. Он едва успел встать на ноги, как сильная рука схватила его за запястье так больно, что он чуть не вскрикнул. – Не мешкай, – одарил своей речью Себастьян, и его голос, низкий и резкий, прозвучал как удар хлыста. Он потянул Сиэля за собой, почти волоча его по гравийной дорожке к парадному входу. – Здесь не будут носиться с тобой, как с драгоценностью. Сиэль споткнулся, пытаясь поспевать за его длинными шагами. Сердце бешено колотилось от и унижения. – Мдаа... как-будто там меня холили и лелеяли, как самый драгоценный алмаз. Да за его бархатной подушкой и то больше ухода было чем над Сиэлем. Интересно, у всех ли украшений именно красно-бархатная подушка? Бывают ли другие цвета? Войдя в огромный вестибюль с мраморным полом и двойной лестницей, Себастьян наконец остановился. Он отпустил запястье Сиэля, которое уже начинало пульсировать болью, и окинул его с головы до ног тем же ледяным, оценивающим взглядом, что и в церкви. – Слушай сюда, – начал он, и каждое его слово падало, как камень. – Ты здесь по воле случая и не более того. Ты будешь жить здесь, но не считай себя главой этого дома. Ты – обязанность, которую я был вынужден на себя взять. Твоя задача – не путаться под ногами и не позорить моё имя своим. – Он специально сделал паузу, и его взгляд с явным отвращением скользнул по Сиэлю в мешковатом платье. Сиэль отвлёкся от своих мыслей и почувствовал, как по щекам разливается жгучий румянец стыда. Его единственный глаз затуманился от слёз, но он стиснул зубы, не позволяя им пролиться. Он боялся, что сейчас, сию секунду, этот озлобленный гигант поволокет его в спальню и сделает с ним то, что обычно альфы делают с омегами, которых берут в супруги. Его тело напряглось в ожидании боли и насилия. Но вместо этого Себастьян грубо развернул его и толкнул в сторону широкого коридора. – Вон там твоя комната, – бросил он через плечо, уже поворачиваясь к лестнице. – Ужин в восемь. Не опаздывай. И чтобы я не видел тебя без дела. У меня работа. Не смей ко мне подходить без вызова. Он поднялся на несколько ступеней, затем обернулся, и его красный взгляд пронзил Сиэля насквозь. – И сними это убожество с глаз, – кивнул он на цветочную композицию. – Надень свою повязку. – Ой какой «важный» как хуй бумажный, подумал про себя Сиэль вспомнив ругательства которые он узнал из «Дома Милосердия». Себастьян исчез на верхнем этаже, оставив Сиэля одного в холодном, огромном вестибюле. Сиэль медленно, как лунатик, побрёл в указанном направлении, нашёл нужную дверь и вошёл. Комната была… просто комнатой. Не камерой, но и не роскошными покоями. Умеренная по размеру, с удивлением уютной кроватью, письменным столом справа у окна, платяным шкафом длинный во всю стену и дверью, ведущей, как он позже обнаружил, в небольшую ванную с голубой плиткой, белым унитазом, раковиной и душем пол которого был просто голубой плиткой с клетчатой металлической решёткой. Всё было чисто, безлико и бездушно. Ни одной личной вещи. Как номер в трёх звёздочной гостинице гостинице, где никто не планирует оставаться надолго. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, прикрыв лицо двумя руками, – Забавно что теперь двумя руками я не могу закрыть глаза, для этого мне достаточно только одной. Дышал прерывисто, пытаясь загнать обратно подкативший к горлу ком. Потом подошёл к шкафу и открыл его. Внутри висели его собственные вещи – те самые мешковатые, тёмные, уродливые балахоны, которые он носил в «Доме милосердия». Кто-то уже перевёз его тряпочки . Это стало последней каплей. Сиэль схватил первую попавшуюся вещь – просторную футболку и мягкие спортивные брюки – и почти побежал в ванную. Он запер дверь, включил воду и залез под душ, стоя под почти кипятком, пока кожа не покраснела. Он тёр себя жёсткой мочалкой, пытаясь смыть с себя запах церкви, автомобиля, унижения и тот едва уловимый, сладковатый шлейф шоколада, что исходил от Себастьяна, он также кайфовал от температуры воды, наконец-то горячая, а не эта как будто растаявшая от льда или неприятно теплая. Выйдя и насухо вытеревшись, он натянул свою старую одежду и с облегчением закрепил на месте привычную чёрную повязку. Теперь он снова чувствовал себя хоть немного нормально. Затем он подошёл к кровати, уткнулся лицом в подушку и зарыдал. Тихо, безнадёжно, отдавая слезам всю боль, страх и ярость последних лет и последних часов. Он ревел, пока не почувствовал, что опустошён, а глаза стали сухими и горячими. Стало тихо. За окном сгущались сумерки. Депрессивная апатия медленно сменилась любопытством и потребностью двинуться с места. Он не мог больше лежать в этой комнате. Осторожно приоткрыв дверь и убедившись, что в коридоре никого нет, Сиэль вышел. Он помнил слова Себастьяна поэтому просто решил не идти наверх. Поместье было лабиринтом. Длинные, тихие коридоры с паркетным полом, стены, увешанные портретами суровых предков Михаэлисов, тяжёлые двери. Он шёл бесцельно, не решаясь прикоснуться ни к чему, прислушиваясь к звукам дома. Где-то вдалеке слышались шаги прислуги, приглушённый звон посуды. Он свернул в другой коридор, более узкий и тёмный. И тут его взгляд упал на одну из дверей. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь падала узкая полоска света из коридора, а изнутри доносились странные приглушённые звуки – шёпот, прерывистое дыхание, мягкий стук. Любопытство, сильнее страха, заставило его подойти ближе. Он заглянул в щель. И застыл. В полумраке кабинета, прижавшись к краю массивного стола, стояла тощая, почти хрупкая омега с белоснежными волосами. Его наряд был спущен до пояса, а его тело прижимал к дереву сам Себастьян. Его мундир был расстёгнут, рубашка помята. Его мощные руки держали хрупкие бёдра омеги, его тело ритмично, с откровенной животной страстью двигалось. Сиэль не видел лица Себастьяна, но слышал его низкие, хриплые стоны – звук, полный желания, но не нежности. Омега тихо стонал, его пальцы впивались в плечи альфы. – Себастьян… – прошептал он, и его голосок звучал сладко. В этот момент Себастьян чуть отклонился, и его взгляд, туманный от похоти, случайно упал прямо на щель в дверях. На шокированный взгляд Сиэля. Время остановилось. Лицо Себастьяна исказилось не то от ярости, не то от изумления. Беловолосая омега, следуя его взгляду, тоже увидела Сиэля и издала испуганный писк. Паника, острая и слепая, ударила Сиэлю в виски. Он резко дёрнулся назад одновременно захлопнув дверь будто Себастьян был злой бабайкой которую Сиэль случайно заметил и захлопнув дверь она бы на него бросилась и выскочила. Сиэль взяв задачу той самой выдуманной бабайки бросился бежать по коридору, не разбирая пути. Он мчался, спотыкаясь, сердце выпрыгивало из груди, в ушах звенело. Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней, скользя на пол. Дрожь охватила всё его тело. Он был на адреналине. Но не только. В груди клубилось что-то тёмное, горячее и горькое. Измена. В день их свадьбы. В первые же часы. Унижение было полным и абсолютным. – Он серьёзно, он решил не только раньше отпраздновать, но и изменить, ну и скорость. Прошло какое-то время. В дверь постучали вежливо, но настойчиво. Голос дворецкого, спокойный и безэмоциональный, сообщил, что ужин подан. Сиэль с трудом поднялся, поправил одежду и повязку. Он чувствовал себя потерянным, но голод давал о себе знать. Он спустился в столовую. Себастьян уже сидел во главе длинного стола, безупречный и холодный, будто ничего и не произошло. На нём был свежий, идеально отглаженный костюм. Он даже не взглянул на Сиэля, когда тот робко уселся на противоположном конце стола. – Те самые столы Они ели в гробовом молчании. Звук вилок о тарелки казался оглушительным. Сиэль ковырял еду, не в силах проглотить ни кусочка. Тот самый горький ком снова стоял в горле. Он не мог отвести взгляд от изящных, сильных рук Себастьяна, которые всего полчаса назад… – На будущее, – внезапно раздался ледяной голос, заставив Сиэля вздрогнуть. Себастьян не поднимал глаз от своей тарелки. – Не шатайся по дому, где попало. Особенно по рабочим кабинетам. Твоя зона – твоя комната и общие помещения в установленное время. Тихий, но ядовитый гнев начал закипать в Сиэле. Страх отступил, уступив место обиде и горькой насмешке. – А что, в «рабочих кабинетах» идут настолько важные процессы, что посторонним глазеть не стоит? – вырвалось у него, и его собственный голос прозвучал хрипло и дерзко. Себастьян медленно поднял на него взгляд. В его красных глазах вспыхнули опасные искры. – Ты что-то хочешь сказать? – Я хочу сказать, – Сиэль отставил тарелку, его руки дрожали, но голос креп, – что, возможно, мне стоило постучаться, прежде чем врываться в твой… приватный сеанс работы. Извини, я не знал, что в день собственной свадьбы мой муж предпочитает «работать» с другими. Тишина в столовой стала звенящей. Лицо Себастьяна стало каменным. – Ты позволяешь себе слишком много, – прозвучало тихо, но так, что мурашки побежали по спине. – Моя личная жизнь тебя не касается. Ты здесь никто. Не забывай об этом. – О, я прекрасно помню! – Сиэль вскочил, стукнув ладонью по столу. Его единственный глаз горел. – Я помню, что я – позор для твоего имени! Так зачем тогда было жениться? Чтобы тут же бежать в объятия какой-то белобрыски… – Заткнись! – Себастьян тоже поднялся, и его рост, его мощная фигура внезапно заполонили всё пространство и стали угрожающими. – Не смей говорить о нём! Ты не достоин даже произносить его имя! Ты – жалкая, трусливая тварь, которая бросила… которая сбежала тогда и теперь вот явился ко мне в виде этого уродливого, напоминания о прошлом! Ты думаешь, я хотел этого? Видеть тебя каждый день? Ты мне омерзителен. Каждый твой вздох, каждый твой жалкий вид вызывает во мне тошноту! Каждое слово било, как ножом. Сиэль отшатнулся, задыхаясь от его слов. Он больше не мог этого слушать. Он развернулся и почти выбежал из столовой, влетел в знакомый коридор и бросился к своей комнате – единственному месту, где можно было спрятаться. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к ручке. Но прежде чем он успел её повернуть, сзади налетела тень. Сильная рука схватила его за воротник футболки и с невероятной, пугающей лёгкостью оторвала от пола. Сиэль вскрикнул от неожиданности и страха. Его прижали к холодной стене, так что дыхание на мгновение перехватило. Себастьян держал его в воздухе, их лица оказались на одном уровне. Вблизи его глаза были бездонными, полными невысказанной ярости и отвращения. От него пахло дорогим вином, шоколадом и чужими феромонами. – Слушай и запомни раз и навсегда, – прошипел он, и его горячее дыхание обожгло щёку Сиэля. – Ты здесь – по прихоти судьбы и не более. Ты – грязь на подошве моего ботинка. Не смей повышать на меня голос. Не смей высказывать своё жалкое мнение. Твоё дело – сидеть в своей комнате и не отсвечивать. – Ты понял меня? Ты кретин. Сиэль не мог вымолвить ни слова. Он задыхался, от страха и унижения. Себастьян с силой тряхнул его, будто тряпичную куклу. – Я спросил, понял?! Сиэль кивнул, судорожно глотая воздух. Себастьян смотрел на него ещё секунду, с тем же ледяным презрением, а потом просто разжал пальцы. Сиэль рухнул на пол, ударившись локтем и коленом. Он прижал ушибленные места, не в силах поднять голову. Над ним нависла тень. Себастьян стоял, глядя вниз, будто на раздавленного жука. Он развернулся и ушёл, его тяжёлые шаги затихли в конце коридора. Сиэль лежал на холодном полу, тихо всхлипывая, его тело ныло от боли и пережитого шока. В носу стоял едва уловимый запах – аромат тёмного шоколада и собственных феромонов, запах персика, они оба смешались и это начало раздражать Сиэля.