В тени

После той ночи в Сиэле что-то надломилось окончательно. Острая, режущая боль от унижений и жестоких слов Себастьяна постепенно сменилась глубоким, леденящим равнодушием. Это был не покой, а скорее эмоциональное опустошение. Как будто в его душе сработал предохранитель, отключивший способность чувствовать что-либо к этому человеку. Он разочаровался в Себастьяне. В той картинке из детства, что он, сам того не ведая, хранил в глубине сердца все эти годы. Всё рассыпалось в прах. Этот человек был не тем другом, которого он помнил. Это был чужой, жестокий, красивый сукин сын, одержимый своей ненавистью. И если он таков, то Сиэль видел для себя только один путь: перестать существовать для него. Он начал строить свою крепость. Её стенами стали стены его комнаты, а фундаментом – абсолютное безразличие. Первым делом для своей жизни он решил проводить успокаиающие ритуалы. Он стал мыться три раза в день: утром, после пробуждения, днём, после чтения или рукоделия, и вечером, перед сном. Горячая вода которая Сиэлю так понравилась смывала не только пот и пыль, но и ощущение чужого взгляда, чужого присутствия в этом доме, хотя Себастьян толком не смотрел на него скорее из-за присутствия в этом доме. Под струями он стоял подолгу, закрыв глаз, вдыхая пар, насыщенный ароматом простого мыла, которое отдавало травой, а не цветами. Но в какой-то момент он заметил, что после душа, когда кожа распарена, сладковатый запах персиков становился чуть ярче, теплее. Раньше ему был неприятен этот запах, он воспринимал его знак своей омежьей сущности. Теперь он… просто принял его. Это был его запах. Запах его крепости. Неприятный Себастьяну? Отлично. Пусть корчится от отвращения. Сиэль даже начал находить в нём что-то успокаивающее. Еду он больше не принимал в столовой. На следующее утро, когда дворецкий постучал, чтобы сопроводить его на завтрак, Сиэль, не открывая двери, чётко и тихо сказал в щель: – Прошу оставлять еду у двери. Я буду забирать. Последовала пауза. Потом спокойный голос дворецкого ответил: – Как пожелаете, господин. С тех пор поднос с едой появлялся трижды в день у его порога. Иногда это были простые блюда, иногда изысканные. Сиэль ел без аппетита, но заставлял себя, просто чтобы поддерживать силы. Он ставил поднос обратно у двери, и его уносили. Никакого общения. Идеально. Он открыл для себя, что в его комнате есть огромное окно, выходящее в западную часть сада. Там не было парадных клумб, только старый яблоневый сад, запущенный пруд и дальний лес. Этот вид стал его миром. Он мог часами сидеть на подоконнике, укутавшись в одеяло, и смотреть, как ветер гонит облака, как копошатся птицы, Сиэлю нравилось разглядывать их подолгу пытаясь определить, что именно это за птица, а также как свет солнечных лучей играет на листьях. Он смотрел на птичек, на солнце и шептал ~«Солнце меня обнимает лучами»,~ ~«Солнце играет на ресницах моих»~ ~«Солнце поёт о судьбе вместе с нами,»~ ~«Солнце мне дарит целый мир для меня».~ Никто не бил его здесь. Никто не оскорблял. Этого, как ни странно, было почти достаточно для шаткого душевного равновесия. Сиэль чувствовал себя прекрасно Однажды он рискнул попросить у дворецкого через ту же дверь книгу. Просто книгу, любую. Через час у двери лежал томик стихов и исторический роман в красивом переплёте. Сиэль паранаидально задумался не слышал ли его кто-то? Но быстро откинул эту мысль. Позже – блокнот и карандаши. Всё появлялось без лишних вопросов. Дворецкий, казалось, был единственным нейтральным элементом в этом доме, безмолвным исполнителем, и Сиэль был ему за это безмолвно благодарен. Самым важным его решением стали таблетки. Он знал о них – сильнодействующих подавителях течки, которые омеги могли получать по рецепту. Они имели побочки, но давали контроль. Контроль над своим телом, над своими инстинктами. Он не собирался переживать течку здесь, в этом доме, под одним кровом с тем, кто смотрел на него с таким отвращением. Через дворецкого он передал просьбу к семейному врачу. К его удивлению, рецепт был выписан, и маленькая, неприметная баночка с таблетками тоже появилась у его двери. Сиэль установил себе напоминание и принимал одну каждое утро, запивая водой из-под крана в ванной. Это был его щит. Его личная граница, которую Себастьян никогда не перейдёт. Сиэль решил не парится и не покидать столь уже ставшими комвортной комнату, в неё никогда не заходили, Сиэль ощущал её кусочком своей личной територии в этом огромном поместье. Что касается Себастьяна… Тот, казалось, полностью удовлетворился таким положением вещей. Сиэль больше не попадался ему на глаза. Дом был большим, и если не искать встреч специально, можно было жить годами, не пересекаясь. Иногда Сиэль слышал его шаги в коридоре, его голос, отдающий распоряжения внизу, или улавливал на большом расстоянии тот самый горький шоколадный шлейф. Он замирал тогда, как мышонок, услышавший кошачьи шаги, и не выходил из комнаты, пока звуки не затихали. Но страх постепенно притуплялся, заменяясь холодным, почти научным наблюдением: вот он, альфа, хозяин поместья, проходит мимо. И всё. Однажды утром, открыв дверь, чтобы забрать завтрак, Сиэль увидел на полу не только поднос. Рядом с ним на вешалке висел халат. Не его старый, поношенный, а новый, из мягчайшего тёмно-синего бархата, подбитый шёлком. Он висел там, будто его кто-то забыл или положил по ошибке. Сиэль осторожно потрогал ткань. Она была невероятно приятной на ощупь, роскошной и совершенно неуместной в его аскетичном существовании. Он на мгновение задумался. Может, это дворецкий, следуя каким-то неписанным правилам, решил, что у супруги хозяина должен быть приличный халат? Может, это Себастьян, в приступе сарказма или запоздалой «заботы»? А может, и правда, положили не туда? Сиэль стоял на пороге, разглядывая халат. Мда... принять его – значило принять хоть что-то из этого мира, признать какую-то связь. Отказаться – было логично, но… бархат был таким мягким. А ночи в комнате бывали прохладными. С другой стороны зачем ему спать в нём, он явно предназначен для душа. В конце концов, он взял поднос и… оставил халат висеть на ручке двери снаружи. Пусть висит. Пусть забирают. Это был его маленький, пассивный протест. Его отказ от любой, даже самой незначительной подачки из того мира, что лежал за порогом его комнаты. Он закрыл дверь, повернул ключ (он проверял, замок исправен, и это давало иллюзию безопасности) и приступил к завтраку. Сегодня с видом из окна на дождливое невоенное небо, с запахом персиков, витающим в распаренном после душа воздухе, и с таблеткой, тихо делающей своё дело где-то внутри. В его крепости было тихо, пусто и относительно безопасно. И пока его не трогали, он мог существовать здесь. Просто существовать. И понемногу, очень медленно, учиться снова дышать.