В тени

– Принесите мне пожалуйста канву, пяльцы и нитки. – Слушаюсь господин. Тишина в комнате Сиэля была особенной. Это была не пустота, а наполненное тишиной пространство, где слышалось только легкое, спокойное дыхание. Солнечный свет, пробиваясь сквозь стекло, освещал его руки, ловко двигающиеся над белосноватой канвой. На ней постепенно оживала ветка вишни – точная копия той, что росла прямо под его окном, за окном его крепости. Он вышивал розовато-белые цветы и тонкие, изящные ветви, вкладывая в каждый стежок тихое сосредоточение. Он сидел на широком подоконнике, устроившись по-своему. Одна нога, согнутая в колене, покоилась на тёплой поверхности стенки под окном внутри комнаты, а другая свешивалась наружу, за пределы дома, едва касаясь пальцами босой ступни теплого на солнце камня внешнего подоконника. Так он чувствовал одновременно и защиту стен, и свободу, пусть и условную, внешнего мира. Его лицо, обрамленное чёлкой и привычной чёрной повязкой, было спокойно и отрешённо. Вход. Скольжение. Поворот. Сопротивление. Щелчок. Тишина. Дверь открылась без стука. Просто распахнулась, впустив в тихую атмосферу комнаты иное давление, иной запах – горьковатый шоколад, смешанный с дорогим парфюмом и властью. Сиэль не вздрогнул. Он даже не поднял глаз от своей работы. Его игла плавно вошла в ткань, вытягивая нитку нежно-розового цвета. – У тебя дверь была закрыта, – произнес он спокойно, голосом, лишённым всякой интонации, будто констатируя погоду. – В отличие от некоторых, я привык стучать, прежде чем войти. Он наконец поднял единственный голубой глаз, но не на вошедшего, а оценивая сделанный стежок. Удовлетворённый, он снова опустил взгляд и продолжил работу. Себастьян стоял на пороге, замерший, как будто сцена, которую он застал, не соответствовала его ожиданиям. Он привык видеть Сиэля либо униженным, либо яростно огрызающимся, либо просто отсутствующим. Хотя он его практически не видел. Но не таким, спокойным, погружённым в себя, будто Себастьян был не страшным альфой-хозяином, а легким дуновением сквозняка. Его взгляд скользнул по комнате – чистой, аскетичной, но не безликой. На столе лежали книги, а теперь ещё и эта вышивка. И этот запах… Сладковатый, тёплый, назойливый запах спелых персиков витал в воздухе, смешиваясь с запахом чистоты и дерева. Он был повсюду. Это была не просто аура омеги, это был запах, который пропитал само пространство, заявил на него права. Себастьян нахмурился, его ноздри чуть вздрогнули. – Что это за… аромат? – спросил он, и в голосе прозвучало не столько отвращение, сколько раздражённое недоумение. – Твоя комната им пропитана. Сиэль сделал ещё один стежок, аккуратно закрепил нить и отрезал лишнее маленькими ножницами. – Это моя комната, – ответил он так же ровно, переводя взгляд на другую часть узора. – Здесь пахнет мной. Чего ты хотел? Букет лилий и лаванды? Ты же сам сказал, чтобы я не отсвечивал. Я и не отсвечиваю. Он произнёс это без вызова, просто как факт. Этот спокойный тон, эта полная поглощённость своим делом раздражали Себастьяна больше, чем любая грубость. Это лишало его власти, его способности доминировать и вызывать реакцию. Он подошёл ближе, его тень упала на канву. – Ты что-то принимаешь, – заявил он, не вопросом, а констатацией. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку, где рядом со стаканом воды лежала неприметная белая баночка без этикетки. – Подавители. Игла Сиэля на мгновение замерла, но только на мгновение. Он не стал отрицать. – Только подавители. – Зачем? – в голосе Себастьяна прозвучало жёсткое любопытство, граничащее с подозрением. – Чтобы что? Устроить тихую саботаж? Игнорировать свои обязанности? Сиэль подумал – Интересно, а он чем занимается? На этот раз Сиэль оторвался от работы. Он медленно поднял голову и посмотрел прямо на Себастьяна. Его единственный глаз был ясным, холодным и абсолютно пустым для него. – Мои обязанности? – он произнёс это слово, будто пробуя его на вкус, и оно показалось ему горьким. А какие у меня обязанности? – Разве моя обязанность не путаться под ногами и не позорить твоё имя. Я с ней справляюсь. Что я принимаю или не принимаю для контроля над собственным телом, тебя волновать не должно. Это не касается твоих «рабочих процессов». В последних словах прозвучал лёгкий, почти неосязаемый укол. Напоминание о той сцене, которую Сиэль застал. Но сказано это было не со злорадством, а с умиротворением. Себастьян сжал челюсть. Он чувствовал, как контроль над ситуацией, которой, по сути, и не было, ускользает. Этот Сиэль, сидящий на подоконнике со своей дурацкой вышивкой, с ногой, высунутой наружу, будто он вот-вот шагнёт в пустоту или улетит, был непроницаем. Он построил вокруг себя невидимую, но прочную стену, и попытки пробить её грубой силой или оскорблениями разбивались об это спокойное, уставшее равнодушие. – Ты находишься в моём доме, – произнёс он, и голос его звучал глубже, пытаясь вернуть себе привычную доминанту. – Всё, что происходит здесь, касается меня. Сиэль снова опустил глаза к вышивке, и уголок его губ дрогнул в чём-то, что было слишком мимолётным, чтобы назвать улыбкой. – Тогда, наверное, тебе стоит быть внимательнее к тому, что происходит в твоём доме, – мягко сказал он. – А не только в отдельных его кабинетах. Теперь, если позволишь, я занят. Свет меняется, и оттенок нитки уже не тот. Он снова взял иглу, демонстративно погрузившись в свой мир розовых вишен и белой канвы. Разговор был окончен. Без скандала, без слёз, без борьбы. Просто тихое, но непреклонное указание на дверь. Себастьян стоял ещё несколько секунд, наблюдая, как ловкие пальцы Сиэля совершают свои маленькие, точные движения. Запах персиков казался теперь не просто раздражающим, а дразнящим, неуловимым, как сам этот омега. Он что-то замышлял. Должен был что-то замышлять. Такое спокойствие не могло быть настоящим. Но Сиэль больше не обращал на него никакого внимания. Он был здесь, но и не здесь. В комнате, но уже частично – за её пределами, на той ветке вишни, что он вышивал. Себастьян резко развернулся и вышел, на этот раз позволив себе хлопнуть дверью. Громкий звук отозвался в коридоре, Сиэль взглянул на дверь и сделал снисходительный вздох. – Что за сцены... Он вернулся к своему творению его игла продолжала свой неторопливый путь, вышивая лепесток за лепестком, строя свою тихую, никому не видимую вселенную, где не было места ни для войны, ни для ненависти, ни для Себастьяна Михаэлиса.