Не тот Хагрид. Том 2: Не тот Реддл

Следующие две недели потекли в странном, непривычном для нас ритме, который можно было бы с иронией назвать «штилем после кораблекрушения». Если раньше наш дом напоминал осажденную крепость, где каждый стук в дверь заставлял хвататься за палочку, то теперь он превратился в тихую гавань, где мы наконец смогли выдохнуть и просто посмотреть на того, кого спасли. Я наблюдал за Томом с жадностью исследователя, получившего доступ к самому опасному и загадочному артефакту в истории, и одновременно с тревогой старшего брата, который боится увидеть в глазах найденыша тьму. Но чем больше проходило времени, тем сильнее трещал по швам мой шаблон знания будущего, ведь Том Марволо Реддл оказался совсем не тем монстром, которого я ожидал встретить. Он не мучил соседских кошек, не поджигал шторы взглядом и не шептал проклятия в темных углах — напротив, он был пугающе идеальным ребенком. Его мантия всегда была застегнута на все пуговицы, книги сложены стопкой, уголок к уголку, а постель заправлена с армейской педантичностью, словно он ожидал внезапной инспекции миссис Коул в любую секунду. В этом безупречном поведении сквозила страшная, выдрессированная приютом привычка быть удобным, незаметным и не создавать проблем, чтобы избежать наказания. Для городского мальчишки, видевшего природу только через мутное окно приюта или на редких прогулках по загазованному Лондону, наш быт стал настоящим культурным шоком. Но не тем, где нужно месить грязь сапогами и таскать воду ведрами, срывая спину. Магия отца превращала суровую жизнь в лесу Дин в отлаженный механизм, где тяжелый физический труд был заменен на изящное управление процессами, и именно эта «бытовая техно-магия» завораживала Тома больше всего. Поначалу он, движимый своим неизбывным желанием быть полезным — или, скорее, оправдать свое присутствие, «отработать» съеденный хлеб и повысить собственную значимость, — оккупировал курятник. Он подходил к сбору яиц и кормлению птиц с той же серьезностью, с какой другие управляют банком, но быстро понял, что здесь не нужно надрываться: поилки наполнялись сами, а зерно сыпалось по расписанию. Но настоящим магнитом для него стали мастерские — и та, что во дворе, и особенно подвальная, где рождались наши игры. Том часами мог стоять у порога (внутрь его одного мы не пускали из соображений безопасности, слишком много там было активных чар и условно опасных механизмов), наблюдая за работой отца. Роберт, вовсе не великан, а человек ниже среднего роста, казался в эти моменты настоящим гигантом духа. Он не махал молотком и не глотал пыль; он управлял созиданием. Под взмахами его палочки липа сама распадалась и трансформировалась в нужные детали. Магия снимала стружку, тонкую, как пергамент, которая тут же исчезала за ненадобностью или, наоборот, собиралась и утрамбовывалась в мусорном ведре. Пропитки, лаки и краски ложились на дерево идеально ровным слоем, тоже повинуясь безмолвному (или, скорее, слишком тихому) приказу. Для Тома это было наглядным пособием того, как магия дает власть над материей. К самим же лесам, полям и теплицам он относился прохладнее — копаться в земле его не тянуло. Да и не время сейчас было для этого. Однако он никогда не отказывался от обходов владений. Том с готовностью шагал рядом с Робертом или со мной, особенно если мы брали с собой Вики и Була. В этих прогулках он видел не любование природой, а патрулирование границ своей новой территории, и эта сопричастность, кажется, грела его сильнее, чем само солнце. Еще веселее ему стало во время вылазок, когда я посадил его на санки и ледянку. За счет чар облегчения веса и чар проскальзывания на полозьях или на днище, наложенных Робом, такую упряжку могла без всяких на то усилий тянуть и одна наша собака. Так что Томми иногда превращался то ли в эскимоса, то ли в жокея, порой носясь по округе совсем уж с большой скоростью. К концу второй недели мы собрали свой внутренний «Тайный Совет» без Тома, чтобы принять окончательное решение. — Вердикт? — спросил Альберт, глядя на пламя, и Роберт твердо ответил, что мальчик остается, потому что он способный, рукастый и одинокий, как волчонок в капкане. — У него интеллект взрослого и эмоциональный диапазон ежа, — добавил я, подбрасывая полено в огонь. — Но он обучаем и не психопат, так что мы сможем превратить его эмпатию из слабости в силу. — Он несколько жаден до власти, — заметил Альберт без осуждения. — Но амбиции — хорошее топливо, если правильно построить двигатель, так что мы сделаем из него не Темного Лорда, а Лорда — заседателя Визенгамота или отличного министра. Решение было принято окончательно, но оставалась одна проблема — ложь о его происхождении, которая нависала над нами дамокловым мечом на фоне ползущих слухов. И, по злой иронии, этот меч столкнула вниз не чья-то агрессия, а чья-то чрезмерная щедрость. Я смотрел на гору подарков, растущую в углу гостиной, как на опухоль. Механические птицы и прочие подобные вычурные игрушки, редкие сладости, книги в кожаных переплетах — все это присылали те, кто еще вчера знать нас не хотел. Как, скажите на милость, объяснить умному, параноидально внимательному ребенку, почему незнакомые дяди и тети вдруг решили завалить его всем этим? Отмахнуться фразой «это плохие люди, они хотят тебя обмануть»? Это, возможно, сработало бы с обычным шестилеткой, но не с Томом. Да и неправда это: мир сложнее, чем сказка про волка и козлят. Эти люди не были «плохими» в примитивном смысле; они были инвесторами, вкладывающими капитал в перспективный актив. Но чтобы вскрыть истинную подоплеку этого «задаривания», чтобы показать Тому леску, привязанную к каждой блесне, нам пришлось бы объяснить, почему он является таким желанным трофеем. Нельзя растолковать политический интерес фракций, не раскрыв тайну его крови. Нельзя сказать: «Они хотят тебя использовать», не ответив на закономерный вопрос: «Использовать в качестве кого?». Роберт с Альбертом прекрасно это понимали: наше молчание перестало быть защитой и превратилось в невольное пособничество тем, кто присылал эти дары. Чтобы обезвредить этих «троянских коней», нам нужно было впустить в крепость правду, какой бы горькой она ни была. Накануне мы трое — я, Роберт и Альберт — закрылись в кабинете, чтобы утвердить план действий. Мы долго спорили, какие детали можно опустить, чтобы пощадить психику мальчика, но очень быстро пришли к неутешительному выводу: полуправда сейчас опаснее лжи. Любая недосказанность станет трещиной, в которую потом вобьют клин наши враги. Если Том узнает о чем-то от «доброжелателей», он решит, что мы ему не доверяли. Поэтому было решено: если он спросит — отвечать честно. Если будет настаивать — раскрывать всё, вплоть до самых грязных деталей истории Гонтов. — Надо говорить, — сказал я, глядя на догорающие угли. — Пока добрые люди не нашептали ему свою версию, где мы выглядим тюремщиками или еще чего похуже. Роберт тяжело вздохнул, понимая, что идиллия неведения закончилась, и назначил разговор на завтра, предложив подсластить горькую пилюлю очередным шоколадным тортом. Правду говорят, что ожидание казни хуже самой казни, но в нашем случае подготовка к разговору напоминала сложную хирургическую операцию, которую нам предстояло провести в полевых условиях. Весь следующий день дом гудел от скрытого напряжения, словно трансформаторная будка перед замыканием, и к вечеру, когда мы собрались за столом с тем самым тортом, атмосфера напоминала поминки. Том спустился к ужину ровно в семь, и его взгляд мгновенно скользнул по нашим напряженным лицам и папке с документами, зажигая в глазах сигнальные огни тревоги. Он сел, сложив руки в закрытую оборонительную позу, и задал вопрос, которого мы все так ждали. — Вы хотите меня вернуть? — его голос был ровным и ледяным. — Что ты! Нет, — резко ответил Роберт, ударив словом, как молотом. — Ты остаешься, и это не обсуждается, но нам нужно поговорить о том, кто ты и откуда. Альберт достал из-под стола стопку книг и журналов, открыл давно лежащую перед ним папку, развернул уже известный для нас лист. В свете свечей генеалогическое древо выглядело как карта, ведущая в ад, когда он начал излагать историю происхождения Тома словно трагедию в двух актах. Начал старик издалека — от корней, уходящих в такую глубь веков, что они казались мифом. Он показал имена Салазара Слизерина и Кадмуса Певерелла, от которых у Тома расширились зрачки, ведь мальчик получил подтверждение, что он не безродный, а король в изгнании. — Ты — потомок Основателей по прямой линии, — подтвердил я, наблюдая за его хищной улыбкой. — Твоя кровь древнее, чем у большинства в Визенгамоте. Но затем Альберт перевернул страницу и жестко озвучил второй акт — о роде Гонтов, их нищете, безумии и вырождении, нарисовав портрет не величия, а полного убожества. Я видел, как лицо Тома каменеет, когда его вознесли на вершину только для того, чтобы швырнуть на самое дно жестокой реальностью его сумасшедших родственников. Мы рассказали всё: о деде Марволо, умершем в нищете, о дяде Морфине, живущем в грязи, и о том, как обе ветви его семьи — магическая и магловская — пришли к тому, к чему пришли. — А отец? — с надеждой спросил Том, но я был вынужден добить его правдой о Томе Реддле-старшем — богатом магле, которого опоили зельем и который бросил беременную жену. Презрение и отвращение смешались на лице мальчика в жуткую гримасу, когда он осознал себя плодом обмана и предательства. — Ясно, — процедил он сквозь зубы с ядом василиска. Настало время главного признания, ради которого мы все это затеяли. Но прежде чем я успел открыть рот, слово взял Альберт. Он сделал это намеренно, чтобы подготовить теоретическую базу и придать моим словам вес не детской выдумки, а магического факта. — Прежде чем мы продолжим, мой мальчик, — произнес старик своим лекторским тоном, снимая очки и протирая их носовым платком, — ты должен узнать кое-что о природе дара, который встречается крайне редко. О магии Пророчества. Том перевел взгляд на Альберта, все еще кипя от злости на своего отца, но готовый слушать. — Существует множество форм предвидения, — продолжал Альберт, рисуя в воздухе палочкой светящиеся схемы. — Есть прорицатели, гадающие на картах и чаинках — это шарлатаны или слабые интуиты. Есть истинные Пророки, чьи предсказания записываются в Отделе Тайн — они вещают редко и в трансе, не помня своих слов. Но есть и третий, самый редкий и тяжелый вид дара... Назовем их «Видящими Суть». Альберт сделал паузу, давая информации улечься. — Это те, кто видит вероятности не в хрустальном шаре, а в своей голове. Этот феномен часто проявляется у существ, близких к природе и первородной магии. И плата за него всегда высока. Разум носителя такого дара взрослеет неестественно быстро, потому что поток информации о будущем, о причинах и следствиях, заставляет душу стареть, даже если тело остается детским. Я увидел, как Том нахмурился, сопоставляя слова Альберта с тем, что он видел каждый день. С моим поведением. С моими разговорами. — Наш Рубеус, — тихо закончил Альберт, указав на меня, — обладает именно такой формой пророческой магии. Видимо, из-за природы полувеликана его кровь срезонировала с этим талантом. Именно он лежит в основе его взрослости и разумности, которые ты, безусловно, заметил. Это не игра, Том. Это бремя. Только теперь я подался вперед, ловя его взгляд. Почва была подготовлена. Альберт создал идеальную рамку, и теперь мне оставалось только вставить в неё свой портрет. — Это внутрисемейный секрет, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — О нем знают только в этой комнате. И если ты хочешь быть частью этой семьи, я требую от тебя обещания хранить его. Это вопрос нашей безопасности. Ты понимаешь? — Я понимаю, — медленно кивнул Том. В его глазах вспыхнул новый интерес. Теперь я был для него не просто странным умным ребенком, а носителем редчайшей магической аномалии, что в его системе ценностей повышало мой статус до небес. — Я вижу вероятности и нити судьбы, — солгал я, продолжая линию Альберта. — Это проявляется вспышками. Знанием того, что должно случиться, или того, что уже случилось, но скрыто. — Я клянусь, — мгновенно ответил он, принимая тайну как знак высочайшего доверия. Я выложил перед ним полученные Робом магловские документы и безжалостно объяснил, как именно мы вышли на него. — Мы узнали о тебе не из газет или чужих рассказов, Том. Мы узнали о тебе только недавно — именно из моего пророческого видения. Я увидел мальчика в приюте, увидел его силу и тьму, сгущающуюся вокруг него. Мы сразу же начали действовать. Сначала выяснили, правдиво ли оно. Проверили твою семейную историю, подоплеку рождения. Почти каждая деталь совпадала с тем, что я узрел. — А потом, — подхватил Роберт, перенимая эстафету, — мы начали выяснять, кто мог бы вытянуть тебя из приюта. Кому тебя доверить? Ведь обычно в таких случаях детей передают родственникам. Мы проверили всех. — Но выяснилось, что никому ты не нужен, — жестко добавил Альберт. — Никому, — эхом повторил я, давая этому слову повиснуть в воздухе тяжелым свинцовым облаком. — Но не потому, что ты плохой. А потому, что ты неудобный. Я видел, как это слово зацепило его. «Неудобный». Это было понятнее и, странным образом, менее обидно, чем «ненужный». Это переводило разговор из плоскости эмоций в плоскость механики. — Вокруг тебя сложился идеальный клубок противоречий, — продолжал я, раскладывая перед ним газетные вырезки, как карты пасьянса. — Родственники-маги отказались от тебя из страха за чистоту крови. Родственники-маглы... скажем так, они бы никогда не приняли твою силу. А те политические силы, которые, возможно, и захотели бы забрать тебя ради твоего потенциала... им просто не дали бы этого сделать их конкуренты. Ты был патовой ситуацией, Том. Лишней фигурой на доске, которую проще смахнуть в приют, чем найти ей место в игре. Том слушал, не шелохнувшись. Его лицо было бесстрастным, но пальцы правой руки медленно сжимали и разжимали край скатерти. Он просчитывал варианты. Он проверял мои слова на прочность своей параноидальной логикой и находил их пугающе убедительными. — В итоге, — вступил Роберт, и его голос зазвучал глуше, доверительнее. — Мы решили наплевать на риски. Мы забрали тебя не потому, что нам разрешили, а вопреки всему. И, как видишь, чуть не поплатились за это. Отец обвел рукой комнату, напоминая о недавнем осадном положении. — Весь этот месяц, все эти проверки, угрозы, письма с гербовыми печатями... Это была цена за тебя, Том. Магическое общество очень не любит, когда кто-то нарушает его сценарий. Но мы выстояли. Это был, пожалуй, самый сильный аргумент. Слова о любви могут быть ложью. Слова о долге могут быть лицемерием. Но действия — риск потерять дом, работу и статус ради чужого ребенка — подделать невозможно. Я видел, как в глазах Тома рушится последняя стена недоверия. Он понял: мы не просто «добрые опекуны». Мы сообщники, пошедшие на преступление против общественных устоев ради него. — Даже сейчас, — безжалостно добавил Альберт, решив забить последний гвоздь, — когда благодаря скандалу о тебе узнал каждый уважающий себя маг в Британии, ни один из твоих кровных родственников не прислал сову. Никто не предложил альтернативную опеку. Тишина, мой мальчик. Звенящая тишина. В комнате повисла пауза, нарушаемая только треском поленьев в камине. Том смотрел на нас — на трех странных людей, которые пошли против системы и здравого смысла. В его взгляде происходила колоссальная внутренняя работа: на выжженной земле его надежд на «настоящую семью» начинал расти новый фундамент. Фундамент лояльности не по праву крови, а по праву действия. Он медленно выдохнул, и этот выдох был похож на капитуляцию. Или на принятие присяги. — Зачем? — спросил он тихо, глядя на свою тарелку. — Если я такой... проблемный. Если я — сын магла и сумасшедшей, да еще и политическая угроза. Зачем я вам? — Потому что семья — это не кровь, Том, — сказал я, повторяя слова, которые когда-то, в другой жизни, были для меня пустым звуком, но здесь обрели плоть. — Семья — это те, кто встанет за тебя стеной. Это те, кто готов взять за тебя ответственность, позаботиться о тебе. И те, за кого встанешь ты. Том молчал долго. Потом он взял вилку и медленно, аккуратно, с пугающим спокойствием отломил кусочек шоколадного торта. Он отправил его в рот, прожевал, глядя в одну точку, и когда он, наконец, поднял на нас глаза, в них не было ни слез, ни детской обиды. Там была холодная, закаленная сталь. — Я понял, — произнес он. В этом коротком «понял» было обещание, которое пугало меня больше, чем любые прямые угрозы. Он принял правила игры. Он принял нас. И теперь он был готов уничтожить любого, кто попытается отнять у него это место. Том не заплакал. Он даже не шмыгнул носом. Медленно, с достоинством маленького лорда, он встал из-за стола, аккуратно задвинул стул и протянул руку к лежащим перед ним книгам и папке с документами о Гонтах. Его пальцы сомкнулись на корешках так, словно это была рукоять врученного ему меча. — Спасибо за правду, — произнес он, и в тишине комнаты его голос прозвучал неестественно взросло. — Спокойной ночи. Он развернулся и направился к лестнице, унося с собой историю своего безумного рода и нашу общую тайну, чтобы там, в темноте своей комнаты, переплавить их в оружие. Я слушал, как удаляются его шаги — ритмичные, тяжелые, уверенные. Старый Том, напуганный сирота, умер сегодня за этим столом. Родился кто-то новый. Когда хлопнула дверь наверху, Роберт шумно выдохнул, словно держал воздух в легких последний час, и потянулся к бутылке с вином. Его рука, привыкшая держать тяжелый арбалет без малейшей дрожи, сейчас заметно подрагивала, и горлышко звякнуло о край бокала. — Мерлин всемогущий, — пробормотал отец, делая глоток. — Я чувствую себя так, будто мы только что разминировали драконье яйцо, постукивая по скорлупе молотком. Альберт снял очки и устало протер глаза платочком. Без своих линз он внезапно показался мне очень старым и хрупким человеком, взвалившим на себя ношу, которая была не по силам даже целому Департаменту магического правопорядка. — Мы не разминировали его, Роберт, — тихо возразил старик, надевая очки обратно и возвращая себе маску невозмутимого мудреца. — Мы просто показали дракону, в какую сторону нужно дышать огнем. И, боюсь, это единственное, что мы могли сделать. Откинувшись на спинку стула, я перевел тяжелый взгляд на наш новый семейный портрет, висящий над камином. Четыре улыбающихся человека. Счастливая семья. Теперь эта идиллия приобрела новый, куда более глубокий и зловещий смысл. Нас намертво повязали не только общая крыша и хлеб, но и общая клятва, и общая тайна. Моя ложь о природе предвидения стала тем самым цементом, без которого фундамент этого союза мог бы дать трещину. Теперь он верит. Верит, что я вижу его суть, его величие и его опасность. И ради того, чтобы соответствовать этому видению, он перевернет мир. — Все будет хорошо, — слова сорвались с губ сами собой, скорее для успокоения собственной совести, чем для них. — Круг замкнулся.