Твое заявление.

***

      Лололошка буквально прорубал себе путь сквозь плотный, липкий поток людей, заполнивших проспект. Город в этот час превратился в сплошное месиво из потных тел, резких запахов дешевого парфюма и выхлопных газов, которые застаивались между зданиями. Солнце беспощадно било в затылок, заставляя кожу под футболкой гореть, а в горле осел неприятный привкус пыли и раскаленного металла. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к стеклянному монолиту офисного центра, который возвышался впереди, отражая слепящее небо своими зеркальными панелями. Злость внутри него кипела, выжигая остатки рассудительности. Этот издевательский оскал на террасе до сих пор стоял перед глазами, вызывая желание стереть его любым доступным способом. Ноги мерно вбивали шаг в податливый асфальт, белые наушники на шее мешались, врезаясь в кожу, но он не обращал на это внимания. Вокруг него пульсировала толпа: офисные клерки, спешащие на обед, туристы с картами, какие-то рабочие в ярких жилетах. Это было море лиц, которые сливались в одну неразличимую серую массу. Лололошка маневрировал между ними, резко забирая вправо или влево, чтобы не сбавлять темпа. В какой-то момент ритм его движения синхронизировался с чьим-то чужим. Справа, на периферии зрения, появилось темное пятно — кто-то шел с ним в одном темпе, почти плечо к плечу. Из-за плотности толпы и собственного кипения Лололошка не придал этому значения. Мало ли кому нужно быстро добраться до перекрестка. Человек двигался плавно, без лишних движений, идеально вписываясь в каждый его поворот, словно тень. Они прошли так метров пятьдесят. Лололошка прибавил ходу, обходя группу подростков, и фигура справа сделала то же самое, не отставая ни на сантиметр. В голове мелькнула мысль, что это слишком странное совпадение, но инерция злости все еще гнала его вперед. Он уже видел вход в стеклянное здание — массивные вращающиеся двери, которые заглатывали людей одну за другой. Внезапно на его правое плечо легла ладонь. Это не было легкое касание или случайный толчок в толпе. Пальцы сжались уверенно, веско, ощущаясь сквозь тонкую ткань футболки как тяжелый, холодный гнет. Лололошка вздрогнул всем телом. Резкий импульс тока прошил позвоночник, заставляя мышцы мгновенно одеревенеть. Он резко затормозил, едва не спровоцировав столкновение с идущей сзади женщиной, и крутанулся на месте, сбрасывая чужую руку. — Куда-то торопишься, Лололошка? — голос раздался совсем рядом, тихий, спокойный, почти вкрадчивый, полностью лишенный одышки, несмотря на их быстрый темп. Перед ним стоял Джон. Те же резкие черты лица, та же бледная кожа, которая казалась почти прозрачной на этом беспощадном солнце. Он выглядел так, будто только что вышел из кондиционированного помещения, а не стоял пять минут назад на крыше в двух кварталах отсюда. Ни капли пота, ни одной сбившейся пряди волос. Его янтарные глаза смотрели в упор, и в них снова плясали те самые искры насмешливого азарта. Лололошка почувствовал, как раздражение, до этого копившееся внутри, превращается в глухую, вибрирующую ярость. Он стоял посреди людского потока, который обтекал их, как вода обтекает два камня, и чувствовал, как от Джона исходит волна ледяного безразличия ко всему окружающему миру. — Ты... — Лололошка выплюнул это слово, чувствуя, как челюсти сводит от напряжения. — Как ты это делаешь? Ты только что был там, наверху. Он махнул рукой в сторону офисного здания, но Джон даже не повернул головы. Он продолжал рассматривать Лололошку с тем же видом, с каким изучал в автобусе. — Время — понятие относительное, когда ты знаешь кратчайшие пути, — Джон слегка наклонил голову на бок, и его губы снова тронула та самая тонкая, бесящая ухмылка. — А ты шел так целеустремленно, что было бы преступлением не составить тебе компанию. У тебя очень выразительная походка. В ней столько... первобытной агрессии. Это забавляет. — Хватит этих дурацких игр, — процедил Лололошка, делая шаг вперед, сокращая и без того узкое пространство между ними. — Кто ты такой и что тебе от меня надо? Ты преследуешь меня со вчерашнего вечера. Думаешь, это смешно? Джон не отступил ни на дюйм. Его фигура казалась незыблемой в этой суете. Он медленно опустил руку в карман своих темных брюк, и послышался знакомый сухой щелчок зажигалки. — Смешно? Нет, — он выдохнул это слово прямо в лицо Лололошке. — Это познавательно. Ты ведь любишь испытания, разве не так? Весь твой образ построен на преодолении трудностей перед камерой. Я лишь решил добавить в твою жизнь немного настоящего, не виртуального контента. Разве ты не чувствуешь, как кровь сейчас стучит в твоих висках? Это ведь гораздо лучше, чем сидеть в душной комнате и пялиться в монитор. Лололошка почувствовал, как кулаки чешутся от желания стереть это выражение превосходства с его лица. В груди всё сжалось в тугой, горячий узел. Его раздражало всё: этот голос, эта чистота, этот холодный взгляд, который видел его насквозь. — Я сейчас вызову полицию, Харрис, если ты не отвалишь, — голос Лололошки сорвался. — Мне плевать, кто ты. Это уже за гранью. Джон тихо рассмеялся. Это был короткий, лающий звук, в котором не было ни капли веселья. — Полиция? Как банально. Ты меня разочаровываешь, Лололошка. Я думал, ты придумаешь что-нибудь поинтереснее. Впрочем... — он на секунду замолчал, и его взгляд стал жестким, как гранит. — Раз уж ты так стремился в то здание, давай зайдем. Там внутри есть одно место, где нам никто не помешает закончить наш разговор. Если, конечно, у тебя хватит смелости войти туда вместе со мной. Он развернулся, даже не дожидаясь ответа, и направился к вращающимся дверям. Его походка была уверенной, властной, он не оглядывался, точно зная, что Лололошка последует за ним. И это знание бесило сильнее всего остального. Лололошка стоял на месте несколько секунд, глядя в спину этому человеку. Солнце продолжало жарить, толпа продолжала толкаться, но внутри него теперь горел совсем другой огонь. Любопытство, смешанное с яростью, перетянуло чашу весов. Сделав глубокий вдох, который обжег легкие сухим воздухом, он двинулся следом за Джоном.       Прохлада внутри здания ударила наотмашь, словно в лицо плеснули ведро ледяной воды. После удушливого пекла проспекта этот стерильный, очищенный фильтрами воздух казался неестественным, колючим. Вращающиеся двери с мягким шипением отсекли шум города, оставив его где-то там, за толстым слоем закаленного стекла. Лололошка шел за Харрисом, чувствуя, как мокрая от пота футболка липнет к лопаткам, а кроссовки издают отчетливый, позорный скрип на идеально отполированном мраморе пола. Он ожидал чего угодно: пустого офиса, мрачного коридора, технического этажа с гудящими серверами. Но когда они миновали зону ресепшена и вошли в скоростной лифт, обшитый темным деревом и кожей, реальность снова вильнула в сторону. Лифт взмыл вверх почти бесшумно, лишь легкое давление на барабанные перепонки напоминало о набранной высоте. Джон стоял рядом, глядя на свое отражение в зеркальной панели. В его позе не было агрессии — только то самое сосредоточенное внимание, которое теперь, в тесном пространстве кабины, ощущалось почти физическим грузом. Двери разошлись, открывая вид на просторный холл, застланный тяжелым ворсистым ковром. За ним начиналось пространство, залитое мягким, рассеянным светом. Это был ресторан. Но не один из тех сетевых заведений, где шумят дети и пахнет пережаренным маслом. Здесь пахло дорогим парфюмом, свежесрезанными цветами и чем-то неуловимо сложным, изысканным. Тихая музыка, едва различимая на грани слуха, сплеталась с деликатным звоном хрусталя и приглушенным рокотом неспешных разговоров. Лололошка замер на пороге. Он почувствовал, как внутри всё сжалось от внезапного приступа острой неловкости. Его мятая футболка, выцветшие от солнца шорты, запыленные кроссовки и белые наушники — всё это выглядело здесь как грязное пятно на белой скатерти. Он видел, как несколько посетителей за дальними столиками мельком глянули в их сторону, и в этих взглядах не было узнавания — только холодная вежливая отстраненность. Он не был к этому готов. Злость, которая гнала его сюда, внезапно натолкнулась на преграду социального дискомфорта. Ему хотелось развернуться и уйти, но рука Джона снова коснулась его плеча — на этот раз мягче, без того железного захвата, но всё так же уверенно. — Тебе не стоит так напрягаться, — произнес Харрис, и в его голосе проступила странная, почти болезненная забота. Он смотрел на Лололошку не как на случайного попутчика, а как на редкое сокровище, которое он наконец-то заполучил в свои руки. — Я знаю, о чем ты думаешь. Это место слишком... формальное для тебя. Харрис обвел зал быстрым взглядом. Его зрачки, казалось, расширились, поглощая каждую деталь облика Лололошки — капли пота на висках, напряженную линию челюсти, растерянность в глазах. В этом взгляде не было ненависти. — Мы не останемся в зале, — Джон повернулся к подошедшему хостес и коротко кивнул в сторону панорамной террасы. — Нам нужно место на балконе. Там сейчас никого нет. Служащий ресторана лишь вежливо склонил голову, не проронив ни слова. Они прошли через весь зал. Лололошка старался смотреть прямо перед собой, чувствуя, как под кожей пульсирует раздражение, смешанное с желанием провалиться сквозь землю. Скрип его подошв по ковру казался ему громом. Джон шел впереди, своей фигурой словно прокладывая путь, отсекая лишнее внимание. Они вышли на балкон. Огромная площадка, нависшая над городом, была заставлена легкой плетеной мебелью. Здесь жара уже не была такой удушливой — легкий ветер на высоте тридцатого этажа приносил долгожданную прохладу. Стеклянные ограждения не скрывали панораму: город лежал внизу, как сложная микросхема, по которой в бесконечном ритме пульсировали потоки машин и людей. — Садись, — Джон указал на кресло в самом углу, скрытое от основного зала массивными кадками с зеленью. — Здесь нас никто не увидит. Можешь расслабиться. Лололошка рухнул в кресло, чувствуя, как мышцы ног наконец-то расслабляются. Он положил локти на стол и закрыл лицо ладонями. Пальцы пахли пылью и металлом пожарной лестницы. Это незапланированное, странное свидание ощущалось как какой-то абсурдный сон. — Зачем всё это, Харрис? — выдохнул он сквозь пальцы. — Ты мог просто подойти в магазине. Мог написать. Зачем этот цирк с преследованием? Джон сел напротив. Он не спешил отвечать. Он просто сидел и смотрел на Лололошку, не скрывая своего восхищения. Его пальцы нервно постукивали по столешнице, выбивая рваный ритм. — В магазине были другие люди, — наконец произнес он, и его голос стал глубже, тяжелее. — А я хотел увидеть тебя настоящего. Когда ты злишься, когда ты устал, когда ты не знаешь, что делать. Я хотел... — он замялся, подбирая слова, и в этом мгновении в его облике проступило что-то человеческое, почти уязвимое. — Я хотел быть частью твоей реальности. Хоть на час. Лололошка поднял голову. Он увидел в глазах Джона ту самую лихорадочную преданность, которая часто пугает своей глубиной. Он не был той персоной, желающей разрушить его карьеру. Это был человек, чья жизнь вращалась вокруг его стримов, чьи ночи были заполнены его голосом. Эта зависимость была пугающей, но в ней не было привычной агрессии. Харрис смотрел на него так, словно Лололошка был единственным живым существом в этом бетонном лесу. — Ты безумен, ты это знаешь? — Лололошка покачал головой, но его голос уже не звучал так враждебно. Раздражение никуда не делось, но оно трансформировалось в некое странное, вязкое любопытство. — Возможно, — Джон едва заметно улыбнулся, и на этот раз в его улыбке не было оскала. — Но безумие — это тоже форма честности. На балкон вышел официант, бесшумно поставив на стол две запотевшие бутылки воды и тарелку с фруктами. Он так же молча удалился, оставив их в тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра в листьях декоративных деревьев. Лололошка взял бутылку. Она была такой же холодной, как та, что он купил в магазине, но сейчас этот холод ощущался иначе. Он медленно пил, глядя на Джона поверх стекла. Весь этот сценарий был выстроен с хирургической точностью, чтобы привести их в эту точку. И Харрис сидел здесь, сияя от внутреннего триумфа, хотя в его позе всё еще читалось напряжение, готовность в любой момент сорваться и исчезнуть, если Лололошка сделает хоть одно движение в сторону выхода. — Значит, ты мой фанат? — Лололошка поставил бутылку на стол. — Тот самый, который донатит по ночам и пишет эти странные комментарии? J_H. — Я предпочитаю называть это сопричастностью, — Джон отвел взгляд в сторону города. Его скулы резко обозначились в свете заходящего солнца. — Это просто способ заставить тебя заметить меня среди тысяч других. В воздухе повисла тяжелая пауза. Это было не просто молчание. Лололошка чувствовал, как собственное раздражение постепенно сменяется каким-то странным, почти интимным напряжением. Он сидел напротив человека, который знал его лучше, чем он сам, и этот факт заставлял его кожу гореть не от солнца, а от осознания этой близости. Город внизу начинал зажигать огни. Первые неоновые вывески вспыхивали на горизонте, предвещая начало новой ночи. А на балконе ресторана, вдали от всех, продолжалось их странное, незапланированное свидание, где слова были не важны, а каждый взгляд весил больше, чем всё, что было сказано до этого.       Ветер на тридцатом этаже не приносил желанной прохлады, он лишь с силой толкал в грудь, принося с собой запах разогретого металла и какой-то горький, химический привкус высоты. Лололошка сидел в глубоком плетеном кресле, чувствуя, как каждая нить грубого материала впивается в его кожу сквозь тонкую ткань мокрой от пота футболки. Город внизу превратился в бесконечную россыпь огней, которые мерцали, точно угли в затухающем костре, но здесь, на балконе, время застыло, превратившись в густую, липкую субстанцию. Он долго смотрел на свои руки, покрытые тонким слоем городской пыли. Костяшки пальцев побелели от того, с какой силой он сжимал края тяжелой стеклянной столешницы. Напротив сидел Джон. Его силуэт в наступающих сумерках казался вырезанным из ночного неба — резким, неподвижным, пугающе правильным. Харрис не пил воду, не смотрел на город. Он смотрел только на него. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым, он ощущался на лице как прикосновение чего-то холодного и гладкого. В этом внимании не было ни капли раскаяния. Лололошка резко поднял голову. Движение вышло дерганым, ломаным. Он больше не мог выносить это патологическое молчание, этот стерильный комфорт дорогого ресторана, который душил его сильнее, чем полуденный зной. — Знаешь, — его голос прорезал тишину террасы, прозвучав неожиданно грубо и хрипло. — В мой дом заходить было совсем не обязательно. Это уже лишнее. Слова упали между ними, тяжелые и острые. Лололошка подался вперед, сокращая дистанцию до минимума. Он вспомнил то чувство, когда, вернувшись после стрима, он ощутил в квартире чужой, едва уловимый след — запах того парфюма, легкое смещение вещей на полках, едва заметную перемену в самом воздухе комнат. Тогда он списал это на паранойю, на усталость, но сейчас, глядя в эти глаза, он понимал всё слишком отчетливо. Харрис даже не вздрогнул. Он лишь слегка наклонил голову, и на его губах снова заиграла эта тонкая, едва заметная ухмылка, которая заставляла Лололошку скрежетать зубами. — Лишнее? — Джон повторил это слово медленно, пробуя его на вкус, словно дорогую выпивку. — Понятие «лишнего» для каждого свое. Я хотел объема. — Он протянул руку над столом, но не коснулся Лололошки, а лишь провел пальцами в воздухе, словно очерчивая его контур. — Ты злишься, потому что я нарушил твою иллюзию безопасности, — продолжал Харрис, и в его голосе зазвучали те самые интонации, от которых у Лололошки по коже бежали мурашки. — Но разве тебе самому не надоело жить в этом коконе? Ты стримишь хорроры, ты играешь со страхом, но ты никогда не чувствовал его по-настоящему. До вчерашнего вечера. До того момента, как я сел рядом с тобой в автобусе. Признай, это ведь самое живое чувство, которое ты испытывал за последние годы. — Это не страх, Джон. Это брезгливость, — Лололошка процедил слова сквозь сжатые зубы. Он чувствовал, как внутри него всё клокочет от этой наглости. — Ты возомнил себя богом, который может распоряжаться чужим пространством? Ты просто зависимый человек, который не может отличить реальность от контента. Мой дом — это моя крепость, а не съемочная площадка. Он ударил ладонью по столу. Звук вышел сухим и звонким, заставив стеклянную посуду жалобно звякнуть. Официант в зале на мгновение замер, но, поймав предостерегающий жест Харриса, тут же скрылся в глубине помещения. На балконе снова воцарилась вязкая, душная тишина. — Ты так отчаянно пытаешься выстроить границы, — Джон вздохнул, и в этом звуке послышалось почти искреннее разочарование. — Но ты ведь сам приглашаешь нас всех к себе каждую ночь. Ты открываешь дверь в свою голову, в свои эмоции. Я просто зашел в настоящую дверь. Хотел понять, такой же ты настоящий, когда не нужно реагировать на донаты. И знаешь что? Ты еще прекраснее, когда ты не играешь. Когда ты просто дышишь в темноте. Лололошка почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Эта откровенность Харриса была хуже любой угрозы. В ней не было агрессии, только эта пугающая, всепоглощающая преданность, которая не знала границ и морали. Парень в белых наушниках на шее осознал, что перед ним не просто сталкер, а человек, который полностью стер грань между собой и своим кумиром. Харрис считал, что имеет право на всё — на его время, на его внимание, на его личное пространство. — Ты болен, — Лололошка откинулся на спинку кресла, чувствуя, как злость сменяется какой-то тяжелой, свинцовой усталостью. — Ты думаешь, что если ты купил это место или если ты присылаешь огромные суммы, то я стал твоей собственностью? Ты ошибаешься. Ты для меня — просто ник в чате. Громкий, навязчивый, но всего лишь набор букв. И то, что ты пришел в мой дом... это не сделало тебя ближе. Это сделало тебя врагом. Джон на мгновение замер. Улыбка исчезла с его лица, оставив лишь мертвенную, застывшую маску сосредоточенности. Он медленно убрал руки со стола и выпрямился. — Врагом? — он переспросил это тихим, почти шелестящим голосом. — Громкое слово, Лололошка. Но враг — это тоже статус. Это значит, что ты больше не сможешь меня игнорировать. Ты будешь думать обо мне, засыпая. Ты будешь проверять, заперта ли дверь. Ты будешь искать мой взгляд в каждой толпе. И это гораздо ценнее, чем просто ник. Ветер снова рванул скатерть, заставляя её хлопать по ногам. Лололошка смотрел на Харриса. Капкан захлопнулся не в тот момент, когда он вошел в это здание, а гораздо раньше, когда он впервые ответил на донат J_H. — Уходи, — Лололошка сказал это тихо, но в его голосе была та самая жесткость, которая не терпит возражений. — Я не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Просто исчезни. Джон поднялся. Он сделал это так плавно, будто в его теле не было костей. Он поправил рукава и бросил на стол сложенную купюру, даже не глядя на неё. — Я уйду, — он склонил голову в издевательском поклоне. — Но не надейся, что на этом всё закончится. Мы ведь только начали наше настоящее знакомство. До встречи в эфире, Лололошка. И... проверь замок на балконной двери, когда вернешься. Он немного заедает. Харрис развернулся и пошел прочь, его шаги были бесшумными на мягком ковре. Лололошка остался сидеть на балконе, вцепившись в подлокотники кресла. Его сердце колотилось где-то в самом горле, а в ушах до сих пор звенел этот спокойный, уверенный голос. Он смотрел в спину уходящему человеку и чувствовал, как город вокруг него начинает сжиматься.