Часть #
25 февраля 2026 г., 22:14
Выходные тянулись резиной — тягучей, липкой, безвкусной. За окном, в сером месиве зимнего утра, бесновался снегопад третьи сутки подряд. Он падал сплошной косой стеной, залепляя стекло, стирая границу между небом и землей, превращая мир за окном в однородное белое ничто.
В комнате было тихо. Слишком тихо для выходного дня. Только часы на стене отстукивали секунды с назойливостью капели, да батарея под подоконником потрескивала, разгоняя тепло. На столике у дивана остывала кружка с чаем — Флинс сделал глоток час назад и забыл. Пленка уже затянула поверхность, и в ней, как в мутном зеркальце, отражался кусок потолка.
Он лежал, уткнувшись взглядом в эту белую гладь над головой, и чувствовал, как свобода — целых два дня, о которых мечтаешь всю рабочую неделю — висит на шее тяжелым грузом. Неделя пролетела пулей, свистящей мимо ушей, оставив после себя только вымотанность и желание забиться в нору. А теперь эта нора — его комната — давила на плечи. Окно возможностей распахнулось настежь, и оттуда дуло ледяной скукой.
Флинс перевел взгляд на телефон. Экран погас, но в черном стекле отражался он сам — лохматый, с темными кругами под глазами, в растянутой футболке, которая сползла с плеча, открывая ключицу. Картинка, достойная жалости, а не обложки журнала. Он поморщился и отвернулся к стене.
Нарисовался новый знакомый, будь он не ладен, Варка. Имя чужое, колючее, как репей, — и прицепился именно так. Старше, настойчивее, с голосом, в котором даже через телефон угадывалась эта его уверенная, чуть ленивая наглость. Предлагал выбраться, типа свидание, что ли? Флинс представил, как они идут куда-то вдвоем, и его передернуло. Высовывать нос в этот ледяной ад, месить снег, дышать морозным воздухом, который дерет горло? Горло, кстати, саднило по-настоящему — глотать было больно, и от этого настроение становилось еще паршивее.
Пусть подождет. Этот блондин, который так пафосно представился в клубе, будто имя должно было открыть все двери, но ощущение было, словно это кличка или позывной. Флинс хмыкнул и зарылся лицом в подушку, вдыхая запах выстиранного белья — единственное, что в этом дне было свежим.
Подушка пахла кондиционером, чем-то цветочным, приторно-сладким. И этот запах вдруг дернул ниточку памяти.
Пленка воспоминаний раскрутилась сама собой — ярко, цветно, с запахами и звуками, от которых по телу снова пробежала жаркая волна, хотя в комнате было прохладно.
Тот клуб находился не в центре, а на выселках, куда таксисты соглашались ехать только с двойной оплатой и только если видели наличку заранее. Район — гаражи, заброшенные склады и пара круглосуточных ларьков с сомнительным алкоголем для таких же сомнительных личностей. Но те, кто знал, ехали сюда не за безопасностью, а за другим.
Снаружи здание не производило впечатления — обшарпанная кирпичная стена, никакой вывески, только массивная железная дверь без опознавательных знаков и два амбала в черном у входа. Они встречали каждого взглядом профессиональных вышибал — сканировали, оценивали, пропускали не всех. Перед дверью курили несколько человек: дорогие пальто, сигареты с золотым ободком, стрижки соответствующие, как положено. Здесь не тусовались случайные, а только свои. Или те, кто очень хотел казаться своим.
Внутри было жарко. Не той приятной теплотой, когда раздеваешься и чувствуешь себя уютно, а тяжелой, влажной духотой, смешанной с запахом дорогого парфюма, сигаретного дыма и еще чего-то неуловимого — возможно, пота, или просто дыхания сотни людей, которые забыли, что такое свежий воздух.
Зал тонул в полумраке — густом, вязком, как патока. Света было ровно столько, чтобы разглядеть лицо собеседника в двух шагах, не больше; остальное угадывалось, домысливалось, дорисовывалось разгоряченным воображением. Основным источником освещения служили огромные зеркальные панели за барной стойкой — в них отражались огни, и редкие стробоскопы выхватывали из темноты то чью-то оголенную спину, блеск глаз, то край бокала, поднесенного к губам.
Музыка здесь была физической субстанцией. Бас проникал под кожу, вибрировал в грудной клетке, отдавался где-то внизу живота, заставляя тела двигаться в такт почти против воли. Тяжелый, ритмичный техно-бит пульсировал как второе сердце — навязчивый и гипнотический. Казалось, эти звуки просачиваются в кровь и текут по венам вместо нее.
Танцпол напоминал живой организм — сотни тел сплелись в единую массу, которая дышала, двигалась, пульсировала. Руки тянулись к чужим талиям, пальцы скользили по мокрым от пота спинам, губы приближались к ушам, чтобы прокричать что-то, чего все равно никто не услышит из-за грохота. Кто-то танцевал откровенно, почти неприлично, вжимаясь в партнера бедрами; кто-то просто покачивался в полузабытьи, закрыв глаза и отдавшись ритму. В воздухе висело электричество — то самое, которое возникает, когда слишком много красивых и готовых на всё.
По периметру зала тянулись отдельные кабинки с кожаными диванами — черная кожа, местами протертая до белых проплешин. Там, в полутьме, угадывались силуэты. Одни откровенно целовался, запрокинув голову и позволяя чужим рукам блуждать где им вздумается; одиночки просто сидели, откинувшись на спинку, и курили, глядя в потолок отсутствующим взглядом. Официантки в коротких юбках скользили между столиками, разнося подносы с напитками — виски, текила, коктейли ядовитых цветов, от которых наутро трещит голова и подташнивает.
Барная стойка тянулась вдоль всей стены — длинная, массивная, из темного дерева с медной поверхностью. За ней колдовали бармены в черных жилетках, с закатанными рукавами, обнажающими татуировки, уходящие в рукава рубашек. Они двигались быстро, почти агрессивно, смешивая напитки с такой скоростью, будто от этого зависели чьи-то жизни. На полках за их спинами теснились бутылки всех форм и размеров — от классического вискаря до экзотических настоек в мутном стекле, названия которых никто не выговорит с первого раза.
В самом дальнем углу, куда свет почти не добирался, темнела лестница на второй этаж. Туда уже пускали не всех. Поднимались только избранные — те, кого провожали одобрительными кивками, те, кто здоровался с охраной за руку, и оставлял у бара суммы, равные месячной зарплате среднестатистического обывателя. Что там происходило — можно было только догадываться. Но догадки были одна другой краше, одна другой страшнее, и каждая пахла запретным плодом.
Флинс, когда впервые сюда попал, подумал, что задыхается. А потом привык. И даже полюбил это чувство — когда границы стираются, воздух плавится, а рядом столько плоти, что перестаешь понимать, где заканчивается твое тело и начинается чужое. В такие моменты казалось, что можно всё. И что ничего не будет иметь значения.
В тот вечер он стоял в центре танцпола и видел себя со стороны — и зрелище было пальчики оближешь. Стройный брюнет в обтягивающей черной футболке, которая подчеркивала каждую линию тела. Тонкая талия — такие обхватывают ладонями, придерживая, когда целуют в шею сзади. Плавные движения бедер в такт музыке. Он двигался лениво и соблазнительно, чуть прикрыв глаза, разомлевший от пары шотов и сладкого коктейля. Губы приоткрыты, взгляд скользит по залу сквозь ресницы. Он знал, что на него смотрят.
Несколько пар глаз уже прикипели к изгибу его спины, к тому, как футболка задирается, открывая полоску кожи над джинсами. Он очень нравился себе настолько, что готов был прямо сейчас поцеловать собственное отражение в зеркальной панели, если бы подошел поближе.
И тут нарисовался этот гад.
Сначала просто маячил на периферии — высокий, светловолосый, с бокалом в руке, которым помахивал как якорем. Потом подошел — ненавязчиво так, будто случайно оказался рядом. Предложил выпить, точнее, угостить. А дальше — как затянуло.
Если честно, этот блондин сто процентов планировал его споить до состояния текучего счастья и утащить в свое логово. То, как он подхватывал Флинса под локоть, как прижимался сзади, почти касаясь грудью спины, как его пальцы скользили по талии, собственнически сжимая — это кричало громче любой музыки. Он терся о него, будто кот, помечающий территорию, и Флинс кожей чувствовал этот голод.
Но он лишь скорчил мордочку невинной овечки. Хотя какое там скорчил — это было чистой правдой! Его тело — храм, святое место, которое кроме его собственных рук ничего толком и не видело. Он кокетливо помахал Варке ручкой, на губах застыла дразнящая улыбка. Оставил свои соцсети — мол, найдешь, если захочешь, встретимся еще когда-нибудь. И упорхнул в ночь, оставив блондина сжигать взглядом его удаляющуюся спину.
А теперь этот «когда-нибудь» наступило, и снег за окном всё валит и валит, залепляя стекло мокрыми хлопьями, и скучно до зубовного скрежета, а главное — этот Варка, который вчера ещё казался назойливым приложением к тому вечеру, теперь вдруг материализовался в телефоне с такой настойчивостью, будто ему за каждое сообщение платят премиальные. Флинс, вспоминая, как сам на себя смотрел в том клубе — в этих зеркалах, в чужих глазах, в зрачках мужчины, которые темнели с каждой минутой всё сильнее, — чуть снова не облизнулся, поймав своё отражение в тёмном стекле шкафа.
Но давайте на минуту включим голову, хотя делать этого совершенно не хочется, и посмотрим правде в глаза — знакомиться в клубе с мужчиной, который, во-первых, старше тебя настолько, что по всем канонам жанра у него уже давно должна быть где-то красавица-жена и маленькие сыночки-львята — или дочки-принцессы, не суть, а во-вторых, этот мужчина в какой-то пьяный час проболтался, что заведение это знает как свои пять пальцев, шастает тут не первый год, с администрацией на короткой ноге, и половину выпивки ему, кажется, ставят за красивые глаза и старые заслуги — и вот это последнее как раз должно было насторожить сильнее всего, потому что такие вещи просто так не говорят, а если говорят, значит либо пьяны в стельку, либо настолько уверены в своей безнаказанности, что им плевать, кто и что услышит. Опасный тип, с такими лучше не водиться — нутром чует Флинс, что это не просто слова, не бравада и не попытка понравиться, а чистая правда, от которой веет холодом даже сквозь воспоминания, потому что ночные блядушники — они ведь для того и созданы, чтобы продавать людям иллюзию счастья, химический рай, мнимую утопию, где все красивые, все пьяны и все хотят друг друга, ну и быстрый секс в туалете, если повезёт, или не повезёт — это уж смотря как посмотреть и с какой стороны подойти.
Иногда юноша ловит себя на мысли, что он, кажется, немножко больной на голову, и это открытие не пугает, а скорее забавляет. Судите сами: весь из себя секс-символ, смазливый до неприличия, взгляд с поволокой, попа в джинсах — загляденье, но при этом ссыт как последняя девственница, стоит кому-то горячо зашептать в ушко, какой он сладенький, и это же полный абсурд, маразм, клиническое мудачество в чистом виде, потому что если ты в душе монашка — сиди в келье и читай молитвы, нечего тогда вилять задом на абы-где и собирать чужие голодные взгляды. Всё же просто как дважды два, как таблица умножения или азбука, которую выучивают в первом классе и потом пользуются всю жизнь. А он лишь фыркнет в ответ на эту логику, потому что ничего не просто, дорогие мои, ничего в этой жизни не просто, и он будет вести себя так и дальше, будет дразнить и ускользать, будет ловить эти взгляды и прятаться от них под одеялом ночью, потому что ему нравится, черт возьми, ему дико нравится чувствовать себя желанным, нравится эта игра на грани, когда чужие глаза прикипают к нему, когда чьи-то пальцы случайно касаются талии в толпе. Адреналин шарахает по венам так, что сердце ухает в пятки, а потом поднимается к горлу и застревает там комком — и это не страх даже, а чистая химия, тот самый наркотик, в котором он хронически нуждается, как дистрофик в глюкозе.
Бог знает, куда заведёт его эта тяга к приключениям — может, в какую-нибудь совсем уж задницу мира, из которой не вылезти, может, в руки такого вот Варки, который только притворяется заботливым, а на самом деле скалит зубы в темноте, — но пока что, тьфу-тьфу-тьфу, глобальных последствий не было. Никто его не украл, не связал, не заставил рожать тех самых сыночков-львят, поэтому ладно, Флинс решит проблемы по мере их поступления, как и всегда, собственно, а пока можно просто полежать и вспомнить, как этот опасный блондин сжимал его в толпе, и улыбнуться — самому себе, своей глупости и этому щекотному чувству внутри, которое одновременно и пугает, и манит, и не даёт покоя.
Телефон взорвал тишину комнаты — громко, нагло, с вибрацией такой силы, что устройство чуть не спрыгнуло с тумбочки и не грохнулось на пол. Флинс уставился на экран как на инопланетный артефакт, и осознание ударило в голову ледяной волной. Этот человек реагирует на сообщения быстрее, чем его собственные рефлексы, он сидит там, по ту сторону экрана, вцепившись в телефон мёртвой хваткой, и ждёт, когда же Флинс соизволит ответить. Палец сам нажал «отклонить» — во-первых, горло болело так, что хрипеть в трубку, изображая бодрость, не было никаких сил, а во-вторых, если уж совсем честно, он просто испугался, сам не зная чего — то ли этого настойчивого голоса, то ли себя самого, или того, что может случиться, если он всё-таки ответит и согласится.
Он открыл чат, и там уже паслись сообщения — одно другого маслянистее и липче, будто Варка не писал, а гладил его словами по щеке, спускался ниже, нашёптывал что-то горячее прямо в ухо через экран.
— Милашка, не игнорируй.
— Я уже скучаю по тебе, хочу встретиться.
— Может, сегодня увидимся?
И от каждого из этих сообщений внутри что-то сжималось и тут же разжималось, пульсировало в такт дурацкому сердечку, которое колотилось где-то в горле. Флинс скривился, хотя губы против воли дрогнули в улыбке — ну всё, сорвал не просто щедрого, а ещё и назойливого мужика с шилом в одном месте. Откуда у людей столько энергии, он после одной тусовки неделю отходить будет, а этот, судя по темпу переписки, готов скакать до утра и снова требовать добавки, и снова писать эти дурацкие милости, от которых одновременно и тошнит, и хочется ещё.
— Я устал. Никуда не хочу, — набрал он коротко, без смайликов и намёка на флирт, сухо как чих, и отправил, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на удовлетворение — вот так вот, получай, не надейся, что я тут растекусь лужицей от твоего внимания.
Ответ прилетел мгновенно.
— Котик, у тебя всё хорошо? Может, помощь нужна? Я приеду, только скажи.
И вот тут Флинс замер по-настоящему, замер и моргнул, а потом покосился в сторону коридора, туда, где за поворотом темнела входная дверь, закрытая на все замки — кажется, да. Он даже приподнялся на локте, прислушиваясь, не скребётся ли кто в замочной скважине, не возится ли с замками и не пытается ли войти, потому что бред, конечно, полный бред, но ощущение, что за ним уже выехали на всех парах и через полчаса будут ломиться в дверь, было таким реальным, таким осязаемым, что захотелось натянуть одеяло с головой и сделать вид, что его вообще нет дома, что он умер.
— Не надо. Я спать, — отправил он и добавил блокировку уведомлений для этого чата, на всякий случай, для собственного спокойствия, а потом ещё проверил, закрыта ли дверь, и проверил второй раз, и третий, и только тогда позволил себе выдохнуть.
Идиотов нет, чтобы пускать к себе в дом человека, который явно намерен не чаи гонять и не о жизни разговаривать до утра, а быть изнасилованным в собственной квартире — такое себе удовольствие, знаете ли, не для слабонервных. Мысль мелькнула и пропала, оставив после себя липкий осадок где-то под ложечкой.
Вообще, тема секса у Флинса была... сложной. Неоднозначной, как он сам себе говорил, когда подходил к зеркалу и рассматривал себя — такого красивого, желанного. Вроде и тянет, и хочется, и сам он — картинка, от которой у окружающих слюни текут, но как доходит до дела, до реального дела, — внутри всё сжимается в тугой узел, в колючий клубок проволоки, который не распутать. Может, потому что это слишком... реально? Слишком близко? Слишком по-настоящему? Когда кто-то дышит в шею и шепчет, какой ты растакой и этакий, хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться, стать просто тем самым отражением в зеркале, которое можно разглядывать бесконечно, но нельзя потрогать. Адреналин — да, пожалуйста, хоть ведрами, хоть литрами, хоть внутривенно, а вот настоящая близость — нет, спасибо, я лучше дома посижу, один, в тишине, под одеялом.
Он отложил телефон и уставился в потолок, разглядывая трещинку на побелке, которую сто раз видел, но только сейчас заметил, как она похожа на карту какой-то далёкой страны, куда он никогда не поедет.
***
Варка исчез. Растворился в цифровом пространстве так же внезапно, как появился в жизни Флинса — ни звонков, ни сообщений, ни этих его «котиков» с подмигивающими смайликами, ни намёка на существование, сплошная тишина и белый шум. Цель достигнута? Вроде бы да. Он ведь именно этого и добивался — чтобы отстали и оставили в покое, чтобы дали дышать свободно, не оглядываясь на вибрирующий телефон. Но почему-то на душе заскребли кошки — мерзкими такими коготками, острыми, царапающими, оставляющими саднящие следы прямо на сердце. Он поймал себя на том, что периодически зачем-то открывает чат, просто смотрит на пустоту и зияющую дыру там, где раньше всплывали эти его дурацкие, пошловатые, но такие согревающие комплименты, и понимает — обидно. Обидно до дурацких слёз, до противного комка в горле. Вплоть до желания написать первым: «Эй, ты куда пропал?» — обидно, что его перестали уговаривать, перестали добиваться или хотеть. Звучит же как полный идиотизм, да? Сам себе злая буратина с длинным носом, который вечно сует не туда, куда надо.***
Какие-то очередные выходные он встречал снова здесь, в этом пафосном месте с кирпичной стеной снаружи и золотыми унитазами внутри — или по крайней мере с их убедительной имитацией, потому что настоящего золота тут отродясь не водилось, но иллюзия роскоши была частью товара, который продавали за вход. Местная администрация, вернее та её часть, что стояла чуть ближе к народу и не считала западло улыбнуться посетителю, уже махала ему рукой при входе, столик держали не спрашивая, и ещё немного — и Флинс станет тут своим до такой степени, что начнут предлагать скидку за постоянство, завсегдатаем, пусть и в таком месте — звучит как приговор, но ему почему-то нравилось. Он плюхнулся на барный стул, и кожа противно скрипнула под бедром, но это был привычный, почти домашний звук, такой же родной, как скрип собственной кровати. Перед ним уже лежало меню — картонная папка с серебрянным тиснением, которое облупилось от времени и чужих потных пальцев, оставив после себя только блёклые разводы там, где когда-то красовались вензеля. Выбор не стоял — палец сам ткнул в знакомые позиции, в те самые роковые шоты, с которых всё и началось, и продолжилось, и, видимо, никогда не закончится, потому что менять привычки Флинс не любил, особенно когда они были приятными и вели к приятным последствиям. Бармен за стойкой — высокий, худой, с татуировками, выползающими из-под рукавов рубашки на шею и исчезающими где-то за воротником, с бледной кожей и тяжёлым взглядом исподлобья — заметил заказ и кивнул. Коротко, почти незаметно, но юноша этот кивок поймал и улыбнулся краешком губ. Бармен работал с той отточенной ленцой, которая бывает только у настоящих профи, у людей, которые смешивают коктейли с закрытыми глазами и могут принять заказ у посетителя, даже не глядя в его сторону: вроде не спешит, движения плавные, почти ленивые, а бутылки мелькают в руках быстрее, чем глаз успевает уследить за их траекторией. Сначала в шейкер полетел лёд — крупные кубики звякнули о металл с холодным, почти музыкальным звуком, потом прозрачная жидкость из узкой бутылки без этикетки, самопал или дорогой импорт, кто ж разберёт в этом свете, следом ликёр цвета тёмного янтаря, густой и маслянистый, он стекал по стенкам шейкера медленно, как бы нехотя, будто знал себе цену и не собирался торопиться. Бармен плеснул чего-то ещё из маленькой бутылочки с дозатором — цитрус? травы? — Флинс не всматривался, ему важно было другое: как именно длинные пальцы с чёрным лаком на ногтях взболтали эту смесь, как перелили в две стопки из толстого стекла, как сверху каждую украсили тонкой цедрой, подожгли её на секунду и погасили, шлёпнув ладонью. Дымок поплыл над рюмками, щиплющий, горьковатый, с нотками чего-то смолистого, и бармен взглянул на него, и он кивнул — всё понимали без слов, без этих дурацких междометий, которыми люди обычно обмениваются в таких местах. Рюмки опустели на глазах — одна, вторая, по факту даже не две, а четыре, потому что заказ повторился прежде, чем успел остыть дым от первой порции, и внутри разлилось тепло, тягучее и обманчивое, то самое, которое сначала расслабляет, а потом бьёт по голове, когда уже поздно что-то контролировать. Стало легче? Нет, скорее перестало быть тяжело, разница тонкая, но важная, как между тем, чтобы нести рюкзак с камнями и просто идти налегке, всё ещё уставшим, но уже без груза за плечами. Сегодня что-то шло не так — то ли диджей попался никакой, слишком быстро нарезал треки, без души, без того самого раскачивающего грува, от которого таз сам отрывается от дивана и ноги начинают двигаться в такт помимо воли, то ли неделя выдалась настолько чудовищной, что даже химический рай клуба не брал, не пробивал эту броню усталости и отстранённости. Флинс просто сидел, смотрел на танцпол, где чужие тела сплетались в экстазе, где руки скользили по спинам, где губы находили губы в полумраке, и чувствовал себя стеклянным — прозрачным, пустым, неспособным ни к чему прикоснуться по-настоящему. Он перекинулся парой фраз с официантами — так, ничего не значащие слова, проверка связи с реальностью, кивнул кому-то знакомому, кто махнул рукой из вип-кабинки, и вдруг понял, что ему срочно нужно встать и куда-то пойти, иначе он просто сольётся с этим стулом, станет его частью, ещё одной протертой кожей на обивке. Он двигался по залу, лавируя между танцующими, и каждый шаг отдавался в голове глухим стуком, музыка била в спину как прощальный привет, а коридор, ведущий в уборные, встретил его относительной тишиной и полумраком — здесь лампочки горели в половину накала, экономя электричество или создавая интим, поди разбери, что именно двигало упровляющими, когда они принимали это решение. Туалет в этом клубе был отдельным миром — здесь пахло хлоркой, мятной жвачкой и чужими духами, слишком сладкими и навязчивыми, они смешивались в причудливый букет, от которого слегка кружилась голова, если задержаться надолго. Пол был выложен мелкой плиткой в шашечку, чёрно-белой, но от времени и бесконечных ног шашечки стёрлись до грязно-серого оттенка, на котором уже невозможно было разобрать первоначальный рисунок. Стены — тоже плитка, белая, местами сколотая, местами подновленная кое-как замазанными швами, и в этих сколах угадывалась какая-то своя, отдельная жизнь, не имеющая отношения к тому, что происходило в зале. Раковины — три штуки, фаянс с застарелыми подтёками от воды и мыла, краны с облупившимся покрытием, из которых вода текла с надрывным сипением, будто их пытают, и зеркала над ними — огромные, в тяжёлых рамах, когда-то роскошных, а теперь просто громоздких, пыльных, с потёками на самой глади. В них отражался жёлтый свет ламп и, собственно, он сам. Кабинок было четыре, с дверями, которые не закрывались до конца, оставляя щель, куда можно было заглянуть, если очень захотеть, и на полу — лужицы, то ли кто-то оплошал, то ли просто разлили воду, и в углу притулилась швабра с тряпкой, которую никто не спешил брать в руки. Флинс подошёл к раковине, упёрся руками в холодный, чуть влажный край, и металл обжёг ладони — приятно, отрезвляюще, возвращая в реальность. Он поднял голову, встретился взглядом с собой в зеркале: глаза мутные, зрачки расширенные, губы приоткрыты, на щеках лёгкий румянец от выпитого. Все равно он оставался хорошеньким, даже сейчас, если внутри всё плывёт и проваливается куда-то в темноту, когда мысли путаются и тело живёт своей отдельной жизнью. Секунда или две — он завис, провалился в небытие ровно настолько, чтобы перестать чувствовать тело, только пульс где-то в висках и гул в ушах и это дурацкое отражение, которое смотрит на него и не моргает. И вдруг — руки. Чьи-то руки легли на талию — осторожно, но уверенно, пальцы сомкнулись, чуть сжали, разворачивая его от раковины, и в зеркале мелькнуло отражение, но Флинс не успел разглядеть лицо, он только почувствовал, как его аккуратно, но настойчиво поворачивают к себе, и мир качнулся, поплыл, переворачиваясь. Он проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд, и дёрнулся так резко, что чуть не поскользнулся на мокром полу — руки на талии сжались крепче, удерживая, не давая упасть, и он поднял глаза и обмер. Этот блондин. Тот самый, что в прошлый раз без тени смущения оглаживал его по пояснице, спускался ладонями ниже, туда, где мягко и запретно, и шептал в ухо такое, от чего уши горели до сих пор, стоило только вспомнить. Его сообщения он так старательно игнорировал, а потом обижался, что перестали писать, тот самый, который снился ему две ночи подряд в каких-то липких, тревожных снах, от которых просыпался с колотящимся сердцем и мокрыми от пота простынями. И какой момент выбрал он для возвращения — в уборной, где они вдвоём и кафельное эхо разносит каждый вздох, где дверь закрыта, а мозги у Флинса сейчас работают ровно на половинной мощности, не больше, и он сейчас ничем не отличается от тех девиц и мальчиков, которых привозят сюда на дорогих машинах и уводят на второй этаж, откуда они выходят с мутными глазами и криво заправленными рубашками, — такой же податливый и красивый, но, мать его, напуганный до дрожи в коленях. Глаза Варки сверкнули в тусклом свет— пьяный блеск, опасный и манящий одновременно, тот самый взгляд, который в этом месте читают как открытую книгу и используют как приглашение, хотя на самом деле это могло быть что угодно — от искреннего интереса до холодного расчёта. — Осторожнее, — голос его прозвучал низко и хрипловато, с ноткой, которую можно было принять за беспокойство, если не знать, кто перед тобой стоит. — Ты как вообще? Нормально? Он не убирал рук с талии, стоял близко — слишком близко, и Флинс чувствовал запах его парфюма, дорогого, с древесными нотами, смешанный с терпким ароматом алкоголя, и в зеркале за спиной Варки отражалась их странная композиция. Блондин в чёрной рубашке, расстёгнутой у ворота, с внимательным взглядом, и прижатый к раковине Флинс — взъерошенный, пьяный, беззащитный, с глазами как у оленя в свете фар. — Нормально, — выдохнул он и попытался вывернуться, но вышло жалко, неубедительно, как у ребёнка, который хочет казаться взрослым. — Отпусти, мне нужно... руки убери. Но руки не убрались — наоборот, одна скользнула выше, по рёбрам, почти касаясь груди, а вторая осталась на талии, поглаживающим движением, успокаивающим и одновременно пугающим. — Не похоже на нормально, — мужчина склонил голову чуть набок, рассматривая его, и в глазах мелькнуло что-то, что Флинс не мог разобрать, слишком всё плыло, слишком густо было в голове. — Ты зелёный, перебрал, что ли. — Перебрал, — отрезал Флинс, пытаясь придать голосу твёрдости, но вышло жалкое сипение, почти шёпот. — И вообще не твоё дело. Зачем пристал? Скучно? Варка усмехнулся уголком губ, но усмешка вышла какой-то... не злой, скорее усталой, что ли, и от этого ещё более чужой и непонятной. — Отстал, потому что ты попросил. Я умею слышать, когда говорят «нет». — Он чуть наклонился, заглядывая в глаза, и Флинс увидел в этом взгляде что-то, отчего сердце пропустило удар. — Но сейчас ты не говоришь «нет», а несёшь какую-то чушь и шатаешься. И я, знаешь, не люблю, когда красивые мальчики падают в сортире лицом в кафель. Эстетика страдает. Флинс хотел огрызнуться, хотел сказать что-то язвительное, колкое, чтоб отшить этого нахала раз и навсегда, чтоб он понял — нет, ничего не будет, даже не надейся, — но слова застряли где-то в горле, потому что руки Варки вдруг показались такими... надёжными и тёплыми, они держали крепко, не давая упасть, и от этого внутри что-то дрогнуло, сжалось и разжалось одновременно. — Со мной всё в порядке, — прошептал он уже без прежней уверенности, почти жалобно. — Просто устал. Неделя тяжёлая. Варка слушал — реально слушал, не перебивал, не лез с пошлостями, не пытался облапать, пока есть возможность, просто смотрел своими глазами, в которых плясали блики от ламп, и ждал, и от этого ожидания становилось почему-то спокойно, хотя должно было быть дико. — Домой надо, — выдохнул Флинс, и голос его предательски дрогнул. — Такси вызвать... — Вызовешь, — кивнул Варка, спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Но не в таком состоянии. Посиди сначала, воды попей, или можно заказать какой-то травяной чай — здесь и такое делают, если что. — Он чуть отстранился, но руку с талии убрал не полностью, только ослабил хватку, давая свободу, но оставляя возможность прикоснуться снова. — Пойдём, провожу до столика. Или хочешь на воздух выйдем? Флинс моргнул, пытаясь понять, не снится ли ему это — тот самый мужик, который в клубе тёрся об него как подросток в пубертате, который собственнически сжимал его задницу и шептал откровенный разврат в ухо, сейчас предлагал... воду? Заботу? Не утащить на второй этаж, не воспользоваться моментом, а просто посидеть рядом? — Зачем тебе это? — спросил он прямо, глядя в упор сквозь пелену опьянения, сквозь этот дурацкий туман в голове. — Ты же не просто так... всё это делаешь, явно. Он вздохнул, провёл рукой по волосам — светлым, чуть взлохмаченным, падающим на лоб, — и в этом жесте было что-то почти мальчишеское, неожиданное для такого взрослого, такого опасного типа. — Хотел, — признал он спокойно, без тени смущения. — И хочу до сих пор, если честно. Ты охренительно красивый, Флинс. И когда танцуешь, у меня мозг плавится. — Он говорил это без улыбки, просто констатируя факт, и от этой простоты становилось ещё страшнее. — Но я не насилую пьяных в сортирах. Не тот уровень падения, даже для меня. Флинс сглотнул — комок встал в горле, горячий и липкий, и чужая забота, пусть даже ложная, просто уловка, чтобы усыпить бдительность, чтобы потом ударить наверняка, вдруг накрыла его с головой, смывая всю браваду, всю защиту, все стены, которые он строил годами. Он так привык сам со всем справляться, сам отбиваться, бояться и сам утешать себя по ночам, обнимая подушку и глядя в потолок, что это простое «давай помогу» прозвучало как музыка, как самая сокровенная мелодия на свете. Пьяный разум творил чудеса в трактовка чужого поведения, но не об этом уже. — Я... — начал он и осекся, потому что глаза защипало, и он понял, что ещё немного — и разревётся прямо здесь и тогда уже точно всё пропало. Варка, вероятно, заметил эту дрожь с борьбой, этот момент, когда Флинс балансировал на грани между «нельзя» и «так надо». Он шагнул ближе — не для того, чтобы прижать или воспользоваться, а просто чтобы оказаться рядом, и осторожно, почти невесомо, погладил того по спине, по лопаткам, по позвоночнику, успокаивающим движением. — Эй, — тихо сказал он, и голос его звучал так, будто они знакомы сто лет, будто нет между ними ничего, кроме этого момента. — Всё хорошо. Никто тебя здесь не тронет. Пойдём? И Флинс сдался — кивнул, чувствуя, как защитные стены осыпаются, превращаются в пыль, и позволил себя обнять — по-настоящему, без подтекста, без второй мысли, просто прижаться к тёплому телу и выдохнуть, выдохнуть весь этот страх с усталостью, всю эту дурацкую неделю. — Ладно, — прошептал он куда-то в район ключицы Варки, в эту ямочку между ключицами, которая пахла по-настоящему и по-живому. — Пойдём. Варка ничего не сказал — просто придержал его за плечи и повёл к выходу из уборной, осторожно обходя лужицы на полу, а Флинс плёлся рядом, чувствуя себя маленьким и глупым, и слабым, и беззащитным, но впервые за долгое время — в безопасности, пусть и хрупкой, призрачной, пусть и, возможно, выдуманной с нуля. Час пролетел как в тумане, но уже не таком беспросветном, каким казался в начале вечера, и Флинс поймал себя на том, что впервые за долгое время не думает о том, как бы сбежать, как бы оказаться дома, под одеялом, в одиночестве. Варка действительно сдержал слово — он усадил его за свой столик, тот самый, в полумраке у стены, откуда открывался обзор на весь зал, но сами они оставались в тени, почти невидимые для чужих глаз, и это было правильно, это было безопасно, хотя слово «безопасно» в присутствии этого человека звучало как насмешка. Он принёс воду — сначала просто холодную, в высоком стакане с кубиками льда, которые звенели о стекло при каждом движении, потом с лимоном, тонкой долькой, плавающей на поверхности, и заставил выпить, не спрашивая, а просто поставив перед носом и глядя так, что отказаться было невозможно. А после заказал какой-то травяной настой — от него горечь растекалась по языку, щипало нёбо, но голова постепенно прояснялась, мысли переставали путаться, и мир обретал чёткие очертания, что было и хорошо, и плохо одновременно, потому что в ясном уме всё происходящее казалось ещё более странным и нереальным. Варка спрашивал о чём-то — не требуя ответа, скорее просто заполняя тишину своим низким голосом, который в этой акустике звучал особенно глубоко, почти вибрируя где-то в грудной клетке, и Флинс отвечал односложно, кивал, мычал что-то невнятное, но этого было достаточно — его не торопили, не дёргали, не пытались вытянуть душу наружу. И всё это время блондин не отпускал его далеко — рука лежала на спинке дивана позади его плеч, вроде бы просто так, невесомо, почти случайно, но стоило кому-то приблизиться к столику, пальцы опускались ниже, ложились на плечо, собственнически поглаживали, обозначая границы, и Флинс чувствовал это прикосновение каждой клеточкой кожи, нервом и вздохом. Иногда Варка поправлял выбившуюся прядь его волос — движение, которое можно было принять за нежность, если не знать, как те же самые пальцы всего пару недель назад сжимали его задницу на танцполе, и то, как они скользили по пояснице, спускаясь всё ниже, туда, где запретно жарко. Было в этом что-то неправильное — двойное дно, которое Флинс начал улавливать по мере того, как туман в голове рассеивался, и это пугало сильнее, чем открытая агрессия, потому что Варка вроде бы заботился, но одновременно метил территорию, каждым жестом, каждым взглядом говорил всему клубу, всему этому душному, пропахшему потом залу, что этот занят, его трогать нельзя, этот — мой. К ним то и дело подходили люди — разные, и Флинс краем глаза наблюдал за ними, делая вид, что рассматривает танцпол, что изучает зеркальные панели на стенах, что крутит в пальцах пустую чашку из-под чая, хотя на самом деле видел всё, до мельчайших деталей. Какие-то мужчины в дорогих костюмах, от которых пахло деньгами и властью, смотрели на него с любопытством, быстро скользили взглядом по его лицу, по фигуре, но тут же отводили глаза, встречаясь с взглядом Варки, и в этом взгляде читалось что-то такое, от чего хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимым. Пара девиц с накачанными губами, в платьях, блестящих в полумраке, стреляли глазками в их сторону, но получали в ответ ледяной взгляд блондина, от которого улыбки сползали с лиц быстрее, чем появлялись. Даже один из вышибал — тот самый амбал у входа, с квадратной челюстью и глазами-пуговицами — подошёл, наклонился к уху Варки и что-то зашептал, поглядывая на Флинса с непроницаемым лицом, и он кивнул, коротко, едва заметно, а амбал ушёл так же бесшумно, как появился. Флинс делал вид, что его это не касается, что он вообще не замечает всей этой движухи, этого странного театра вокруг, но краем уха ловил обрывки разговоров и краем глаза видел, как Варка усмехается в ответ на чей-то шёпот, как его рука в этот момент непроизвольно прижимает Флинса ближе — якобы машинально, случайно, но слишком уж крепко, чтобы быть просто совпадением. — Проблемы? — спросил брюнет, когда очередной визитёр отошёл, и постарался, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри всё дрожало от любопытства и страха пополам. Варка повернулся к нему, и в свете вспышки стробоскопа Флинс увидел его лицо совсем близко — красивое, черт возьми, до мурашек соблазнительное, с этими скулами, подбородком и глазами, в которых плясали бесенята. — Работа, — коротко ответил он, и в голосе проскользнула та самая ленивая уверенность, которая была у него с самого начала. И добавил, помолчав: — Не бери в голову. Какая работа у человека, который в час ночи сидит в клубе, принимает доклады от вышибал и разговаривает с типами в костюмах за несколько тысяч зеленых? Флинс не был дураком — до него вдруг дошло с кристальной ясностью, какая бывает, когда алкоголь наконец отпускает и мозг включается на полную мощность: он нарвался. Наконец-то по-настоящему, наконец-то так, как и должно было случиться с тем, кто всю жизнь играет с огнём. Варка был из тех, кто этот клуб держит и крышует — вероятно, не только этот, может, ещё полгорода таких же мест, где пахнет деньгами и запретными удовольствиями. И сейчас он сидел рядом, гладил по плечу, заботливо поправлял волосы и делал вид, что просто опекает пьяного мальчика, а на самом деле... что на самом деле? Флинс не знал, и это незнание пугало. Любые фантазии, любые страшные сценарии, которые рисовало воображение. Но самое страшное было даже не это — самое страшное крылось внутри, потому что вопреки всему, а главное, здравому смыслу и пониманию, что от таких людей надо бежать со всех ног, не оглядываясь, не прощаясь, не собирая вещи, ему было... тепло. От этих рук на плечах, от этого низкого голоса, и мысли о том, что некто сильный и опасный вдруг склонился над ним и сюсюкается. Это тепло разливалось по груди, животу, по ногам, согревая изнутри лучше любого алкоголя. И ведь прикосновения никуда не делись — Варка по-прежнему трогал его, гладил, прижимал, поправлял одежду, задерживаясь пальцами на поясе джинсов чуть дольше необходимого, просто теперь это называлось заботой, и Флинс позволял, поскольку, кажется, только так он вообще мог выносить чужую близость — под соусом «меня просто опекают», под видом безобидных прикосновений, за которыми угадывалось что-то большее, что-то голодной, похожее на звериное, но пока ещё сидящее на цепи. Ладонь Варки скользнула по его пояснице, задерживаясь на копчике, поглаживая круговыми движениями, Флинс не отстранился, только выдохнул куда-то в темноту и закрыл глаза, позволяя этим рукам делать всё, что они хотят. Он влип — и, кажется, уже не хотел вылипать. Идиллия хорошего поведения длилась ровно до тех пор, пока он не начал чувствовать себя почти спокойно, почти расслабленно, почти нормально в этой странной, абсурдной ситуации. Мужчину наклонился ближе — как будто хотел сказать что-то важное, но вместо слов Флинс почувствовал дыхание у виска, тёплое и чуть влажное, а потом он медленно вдохнул, утыкаясь носом в его волосы, и этот жест был таким интимным, таким пронзительным, что по спине побежали мурашки, крупные, колючие, сбивающие дыхание. — Хорошо пахнешь, — выдохнул Варка куда-то в макушку, и голос его вибрировал, передаваясь через кожу, через кости, проникая прямо в кровь. — Даже после всего этого дыма. Брюнет замер, перестал дышать и думать, и, кажется, существовать — только чувствовал, как руки Варки, которые до этого более менее пристойно лежали на спинке дивана, теперь опускаются ниже, пальцы касаются шеи — легко, почти невесомо, поглаживая нежную кожу за ухом, где бьётся жилка, где пульс сходит с ума, — потом скользят вниз, по плечу, по ключице, обводят косточку большим пальцем, и каждое прикосновение оставляет огненный след. — Ты напряжён, — заметил он, и в голосе его появилась та самая хрипотца, которую Флинс помнил ещё с первой встречи, от которой внутри всё сжималось и разжималось одновременно. — Как деревянный. Расслабься. Расслабиться? Когда тебя гладят так, будто собираются съесть? Когда пальцы скользят по позвоночнику, считая позвонки, когда дыхание обжигает шею, когда весь мир сужается до размеров этого дивана и тела рядом? Юноша дёрнулся, попытался отодвинуться, но рука блондина тут же легла ему на бедро — тяжёлая, горячая, не позволяющая сдвинуться с места. — Куда? — в голосе появилась усмешка, тёплая, почти ласковая. — Сиди уже. Он поелозил, пытаясь хотя бы чуть-чуть увеличить дистанцию, но Варка мгновенно отреагировал — пальцы на бедре сжались крепче, фиксируя, а вторая рука обвила плечи, притягивая обратно, и Флинс оказался прижатым к его боку, чувствуя жар чужого тела через тонкую ткань рубашки. И тут он понял окончательно: уйти просто так не получится. Его держат — и чем больше он дёргается, тем интереснее это, кажется, мужчине, тем ярче разгорается огонь в его глазах, тем сильнее сжимаются пальцы. Разочарование плеснулось в груди горькой волной — ну конечно, конечно, всё это было только прелюдией, только игрой в доброту, чтобы потом ударить наверняка. Чего он вообще ожидал? Что взрослый мужик, который держит этот вертеп, окажется джентльменом? — Знаешь, — голос Варки снова у самого уха, горячее дыхание щекочет шею, заставляя покрываться мурашками, — здесь слишком шумно. И многолюдно. — Он говорил лениво, растягивая слова, но в каждом звуке чувствовалась сталь, спрятанная под бархат. — Ты какой-то зажатый весь. Может, сменим обстановку? Там, где тише. Флинс повернул голову и посмотрел на него — просто посмотрел, не отводя взгляда, не прячась, не притворяясь. Глаза распахнулись сами собой — большие, с расширенными зрачками, в которых плескался страх пополам с каким-то обречённым пониманием, детские глаза, слишком беззащитные для этого места и этого человека, вместе с наступившей ночью. Варка на секунду замер — в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на сомнение или колебание, на вопрос самому себе, но тут же исчезло, спряталось за привычной полуулыбкой, маской уверенности, которую он, кажется, никогда не снимал. — Какие глазки, — протянул он тихо, и в голосе его появилась странная смесь восхищения и насмешки. — Ты и вправду милашка, Флинс. Язык прилип к нёбу, потому что глубоко внутри, под слоем страха и разочарования, жило другое, стыдное, запретное: он же знал — знал с самого начала, чем это кончится. И продолжал смотреть этими самыми глазами — большими, испуганными, наивными — и молчать, не сопротивляться, не убегать, потому что пусть Варка сам решает, пусть сам делает следующий шаг, пусть сам берёт ответственность за то, что произойдёт дальше. — Молчишь, — констатировал ему, разглядывая его с новым интересом, будто видел впервые, будто только сейчас понял что-то важное. — Ну, пойдём. Он поднялся с дивана одним плавным движением, потянув Флинса за собой, и рука на запястье была крепкой, не допускающей возражений, но и не делала больно, не грубой — просто уверенной, знающей, что спорить бесполезно. Парень встал — ноги слушались плохо, ватные, чужие, но Варка придержал его за талию, почти неся сквозь толпу этого гудящего, пульсирующего зала, где мелькали лица, где кто-то провожал их взглядами, некоторые отворачивались делая вид, что не замечают. Они двинулись к выходу — танцпол гудел, басы вибрировали в грудной клетке, мелькали руки, спины, глаза, и охранник у двери кивнул Варке с почтительным полупоклоном, коротким, но выразительным, от которого Флинсу стало не по себе. Дверь открылась, впуская холодный воздух, ударивший в лицо, обжигающий после духоты, и этот контраст был таким резким, таким физически ощутимым, что перехватило дыхание. Тонированный внедорожник стоял прямо у выхода, будто ждал именно этого момента — чёрный, огромный, с хищным силуэтом, он поблёскивал стёклами, в которых отражался тусклый свет уличных фонарей и падающий снег, крупными хлопьями, почти сказочно. Варка открыл переднюю пассажирскую дверь жестом, не терпящим возражений, и Флинс послушно забрался внутрь, чувствуя, как холодная кожа сиденья обжигает сквозь брюки, как пахнет новой машиной, табаком и тем самым парфюмом владельца, который уже въелся в обивку. Он поёжился, наблюдая, как блондин обходит автомобиль спереди, как снежинки тают на его светлых волосах, как уверенно он открывает водительскую дверь и садится за руль. Мотор заурчал почти бесшумно, в салоне загорелась мягкая подсветка — приглушённо-синяя, создающая полумрак, интимный и тревожный одновременно. И тут Флинса накрыло ещё одно осознание — холодной волной, от которой перехватило горло. Варка абсолютно трезвый. Ни запаха алкоголя, который он должен был уловить, когда тот дышал в волосы, ни намёка на опьянение в движениях — чётких, выверенных, экономичных. Он не пил сегодня — вообще? Или только делал вид, составляя компанию, потягивая один бокал весь вечер? Это значило только одно — всё, что блондин делал, всё, что говорил, все эти прикосновения, забота была осознанным выбором. Не похотью под градусом, не случайным порывом, а холодным, трезвым расчётом. Или... или чем-то другим? Флинс не знал, и это царапало где-то под рёбрами, оставляя. Варка повернул ключ зажигания, щёлкнул подогревом сидений, бросил быстрый взгляд на пассажира. — Пристегнись. Юноша послушно потянул ремень, защёлкнул, чувствуя, как лямка ложится поперёк груди, словно ещё одни удерживающие руки и преграда между ним и свободой. Машина плавно тронулась с места, снег заметал следы шин, в салоне было тихо — только шорох дворников и приглушённый рокот двигателя, и эта тишина давила на уши, заставляла сердце биться быстрее. — Варка, — голос Флинса прозвучал тихо, почти неслышно, но в этой атмосфере каждый звук был как выстрел. — Куда мы едем? Мужчина усмехнулся, не поворачивая головы, и в синем свете его профиль казался вырезанным из камня — острые скулы, чёткая линия челюсти, спокойные губы, которые всего час назад шептали ему на ухо что-то тёплое. — А как ты думаешь? — Я спрашиваю, — Флинс сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, — потому что не знаю. — Знаешь, — отрезал Варка, и в голосе его зазвенела сталь, смешанная с насмешкой. — Ты всё прекрасно знаешь, Флинс. Хватит строить из себя невинность. Эти глазки, — он бросил быстрый взгляд в сторону, и в этом взгляде было что-то тёмное, голодное, — на меня уже не действуют. Я повелся один раз, в клубе, когда ты мне натанцевал тут, — Варка повёл плечом, будто сбрасывая наваждение, — и упорхнул. Больше не прокатит. Флинс замер — пальцы вцепились в ремень безопасности так, что побелели костяшки, и внутри всё оборвалось, провалилось куда-то в холодную пустоту. — Зачем делал вид, что тебе не всё равно? — слова вылетали сами, горькие и злые, и он не мог их остановить. — И почему не оставил в туалете и не позволил вызвать такси? Чтобы я поверил, что ты не просто... не просто как все? Варка резко выдохнул, на мгновение сжимая руль так, что кожаные перчатки скрипнули, и в этом звуке было что-то пугающее, что-то звериное, едва сдерживаемое. — А ты правда поверил? — в голосе появилось что-то новое, почти ироничное, но с горчинкой. — Флинс, ты красивый, сексуальный, от тебя сносит крышу, и ты не ребёнок. Я не тискал тебя в уборных, не тащил силком в закрытую часть. Я дал тебе прийти в себя, потому что в пьяном виде ты мне не нужен. — Он помолчал, сворачивая на более широкую улицу, и снег летел навстречу, белый, бесконечный. — А теперь ты в порядке и можешь соображать. И мы едем ко мне — догадываешься зачем или тоже просветить? Флинс молчал, глядя, как за окном проплывают огни ночного города, как снежинки разбиваются о стекло, как фонари выхватывают из темноты куски реальности — заснеженные деревья, тёмные витрины, редкие машины. И так не вязалось это с тем, что происходило внутри, с этим липким страхом, с этим бешеным пульсом, с этим странным возбуждением, которое росло где-то внизу живота, несмотря ни на что. — Я... — начал он и осекся, закусил губу так, что почувствовал вкус крови — металлический, острый, отрезвляющий. Сжался, вжимаясь спиной в сиденье, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в этой кожаной обивке. — Варка, тебе не понравится. Он приподнял бровь, бросив быстрый взгляд, и в этом взгляде мелькнуло любопытство пополам с нетерпением. — Это ещё почему? Флинс выдохнул, чувствуя, как щёки заливает краска, хотя в полумраке этого, наверное, не видно — стыд поднимался откуда-то из живота, горячей волной, заливая грудь, шею, лицо, уши, делая его беспомощным, открытым, уязвимым. — У меня ни разу не было, — выдавил он наконец, и голос его дрогнул, сломался, превратился в жалкий шёпот. — Мне нечем похвастаться. Ни опыта, ни... ничего. Тебе такая ночь не понравится. Ты рассчитываешь на... ну, на другое, а я такое тебе не могу предложить. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, липкие, унизительные, и юноша отвернулся к окну, чтобы не видеть реакции, чтобы не встретиться с этим взглядом, в котором сейчас, наверное, разочарование с издевательством. Внутри всё дрожало мелкой противной дрожью, и он думал только об одном: сейчас Варка рассмеётся, или скажет что-то циничное, или резко затормозит и высадит его прямо здесь, посреди снегопада, потому что кому нужен тот, кто только строит из себя нимфу, а на деле — пустое место, ноль без палочки, девственник с внешностью порнозвезды. Тишина в салоне затягивалась — дворники мерно шуршали, смахивая снег, двигатель гудел едва слышно, и эти секунды растягивались в вечность, в бесконечность, в чёрную дыру, в которой исчезало всё. Флинс рискнул покоситься на Варку — и замер. Лицо блондина было странным — без издевки, без разочарования, без той циничной ухмылки, которая, казалось, приклеена к нему намертво. Он смотрел на дорогу, но брови его чуть сошлись к переносице, а губы... губы не кривились — они были плотно сжаты, будто он о чём-то думал, что-то взвешивал и решал внутри себя. — Девственник, — повторил он медленно, словно впервые слышал его. — Вот оно что. И снова тишина — только мотор гудит, снег летит навстречу и сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он молчал ещё несколько секунд. — Ну надо же, — наконец произнёс он, и голос его звучал странно — в нём смешались удивление, какая-то новая, незнакомая нотка, и что-то ещё, что Флинс не мог определить. — А я-то думал, ты из тех, кто уже всё видел и всё пробовал. Ведешь себя так, что у всех вокруг, кто имеет глаза, уже в радар в штанах на тебя и желание.. Он не договорил, но Флинс и так понял — стыд обжёг щёки с новой силой, и захотелось провалиться сквозь сиденье, только бы не видеть этого взгляда. — Я же сказал, что тебе не понравится, — выдавил он в окно, не оборачиваясь, и голос звучал глухо, почти мёртво. — Можешь высадить. Я вызову такси. В ответ раздался смех — низкий, хрипловатый, идущий откуда-то из груди, и в этом смехе было что-то другое, чему Флинс не мог подобрать названия. — Высадить? — переспросил Варка, и в голосе его появилось что-то, от чего по спине побежали мурашки от предчувствия. — Флинс, ты серьёзно думаешь, что меня это остановит? Машина плавно затормозила на светофоре — красный свет отражался в снежинках, делая их кровавыми, и мужчина повернулся к нему всем корпусом, и в полумраке салона его глаза блеснули — опасным, тёмным блеском, от которого внутри всё сжалось. — Посмотри на меня. Это был не вопрос — приказ, мягкий, но не терпящий возражений. Парень заставил себя повернуть голову и встретиться с этим взглядом — и чуть не утонул в нём, в этой темноте, в этом обещании и угрозе. Рука Варки потянулась к его лицу — он вздрогнул, но не отстранился, не смог или не захотел. Пальцы легли на подбородок, чуть сжали, заставляя смотреть прямо, не отводить глаз и не прятаться. — Слушай сюда, — голос Варки стал ниже, почти рычащим, и в нём вибрировала такая сила, что хотелось подчиниться, закрыть глаза и плыть по течению. — То, что ты не трахался ни с кем — это не проблема. Это даже... — он чуть склонил голову, разглядывая Флинса так, словно это не он уже успел изучить его вдоль и поперёк, — интересно. Очень интересно. Он сглотнул, чувствуя, как большой палец Варки гладит его нижнюю губу — легонько, почти невесомо, и от этого прикосновения по телу разливался жар, несмотря на холод за окном. — Ты думаешь, мне обязательно нужен тот, кто пополам согнётся, параллельно отсасывая? — продолжил он, не убирая руки, и говорил он это спокойно, будто обсуждал погоду. — Думаешь, я таких не находил? Ты даже не представляешь, сколько их было. — Он усмехнулся, но вышло жёстко. — И знаешь что? Это всё хорошо до поры до времени, но и такие виртуозы надоедают со временем. А тут ты — с этой попкой, за которой полклуба наблюдает, когда ты появляешься, и при этом — нетронутый никем. — Он произнёс это слово с каким-то новым вкусом, смакуя его, перекатывая на языке. — Это как найти алмаз в куче битого стекла. Флинс моргнул, не веря своим ушам — комплимент? Это был комплимент, но в такой грубой, тестостероновой упаковке, в такой неожиданной обёртке, что мозг отказывался это переваривать. — И в чём кайф ловить таких, как я, таким, как ты? — прошептал он, чувствуя, как рука на подбородке чуть ослабила хватку, но не отпустила, продолжая держать, поглаживать. — Трата времени. Варка наклонился ближе — так близко, что Флинс почувствовал его дыхание на своих губах. — Ты просто к этому по-другому относишься, — сказал он почти в самые губы, и каждое слово отдавалось вибрацией где-то внутри. — И, как ты думаешь, откуда берутся все эти шлюхи, которых пускают по кругу? Уж поверь, для этого надо, как минимум, пару раз попробовать. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть чужое лицо целиком, и вдруг провёл ладонью по его щеке — неожиданно нежно для такого разговора. — Замёрз? — спросил он, и в голосе проскочила та самая забота, которую Флинс чувствовал в клубе, от которой таяли последние остатки сопротивления. — Весь холодный. Подогрев сидений включён, скоро согреешься. Он не знал, что ответить — внутри всё бурлило, кипело, смешивалось в причудливый коктейль из страха, возбуждения, стыда, надежды и ещё тысячи чувств, которым не было названия. Он только кивнул, позволяя Варке убрать руку и снова взяться за руль, чувствуя, как тепло разливается по телу — то ли от подогрева, то ли от этих слов, или от всего сразу. Светофор загорелся зелёным — машина плавно тронулась, и мужчина перевёл на него взгляд — оценивающий, но уже не пугающий, скорее изучающий, запоминающий. — И ещё, — добавил он, когда они выехали на пустынную ночную трассу, где снег заметал асфальт, делая дорогу белой и чистой, как лист бумаги. — Я хочу с тобой просто хороший секс, где обоим будет кайфово, а не кромешное насилие. Ну, если ты в моменте войдёшь во вкус, то и такое тоже можно устроить, но думаю, что не светит такая перспектива. Флинс уставился на него, пытаясь понять — шутит он или говорит серьёзно, издевается или на самом деле пытается до него достучаться. Варка перехватил его взгляд и хмыкнул, качнув головой. — Что, не веришь, что у такого мужчины может быть совесть? — он игриво дёрнул бровью. — Зря, но такая штука есть. Просто глубоко запрятана. Он протянул руку и сжал ладонь Флинса — крепко, и от этого жеста почему-то перехватило дыхание. — Доверяешь? Он посмотрел на их сцепленные руки — на свои бледные, тонкие пальцы в широкой ладони Варки, на контраст между ними, такой явный, такой физический, и поднял глаза. — Не знаю, — честно ответил он, и в голосе только растерянность. Ему кивнули, отпуская руку, и сосредоточился на дороге. А Флинс откинулся на сиденье, чувствуя, как внутри разливается странное ощущение — страх никуда не делся, но теперь рядом с ним жило что-то ещё. Предвкушение. Любопытство. И надежда, что, может быть, этот вечер закончится не так, как он всегда боялся, а как-то иначе — правильно, по-настоящему, впервые. Район, в который они въехали, производил впечатление — то самое, от которого хочется смотреть по сторонам, впитывая каждую деталь, но при этом чувствовать себя чужим, случайным и незваным. Высокие заборы, за которыми угадывались очертания особняков — не кричаще-роскошных, той спокойной, уверенной дороговизной, которая не нуждается в подтверждениях, камеры наблюдения на каждом столбу, следящие за любым твоим движением немигающими красными глазками, шлагбаум на въезде, перед которым мужчина притормозил и просто опустил стекло — охранник взглянул, узнал, козырнул коротко, и шлагбаум пополз вверх, пропуская их в этот закрытый мир для тех, кому есть что скрывать, или для тех, кого нужно скрывать от чужих глаз. Флинс смотрел в окно на проплывающие мимо аккуратные дорожки, расчищенные от снега так идеально, будто их каждый час подметали специальные люди, на заснеженные газоны, на которых не было ни одного следа, на дорогие машины в открытых паркингах, поблёскивающие чистотой даже в этой снежной круговерти. Всё здесь дышало деньгами и тишиной — ни пьяных компаний, ни случайных прохожих, ни звуков, кроме приглушённого шороха шин по асфальту. Только снег, тихо падающий на идеально убранные дороги, делал этот мир чуть мягче, чуть уютнее, но от этого ещё более нереальным. Варка припарковался у одного из особняков — трёхэтажного, с тёмными окнами, в которых не горел свет, и массивной деревянной дверью, обитой тёмной кожей или её имитацией, с бронзовой ручкой, поблёскивающей в свете уличного фонаря. В салоне внезапно стало тихо — только их дыхание и стук его сердца, который, кажется, было слышно даже снаружи, заглушая шум двигателя. — Приехали, — сказал Варка, отстёгивая ремень, и щелчок пряжки прозвучал в этой тишине как выстрел. Флинс потянулся к своему ремню — пальцы дрожали так, что пряжка никак не поддавалась, скользила, не желая открываться, и он уже готов был рвануть её с силой, но Варка наблюдал за этим с забавой, потом протянул руку и одним движением освободил его, коснувшись пальцами живота, случайно или намеренно — попробуй угадай, называется. — Волнуешься? Он кивнул, не доверяя голосу, потому что внутри всё тряслось, вибрировало, пульсировало в такт сердцу, и если бы он открыл рот, оттуда вырвался бы не голос, а жалкий писк. — Это нормально, — мужчина открыл свою дверь, и в салон ворвался холодный воздух, обжигающий после тепла машины, ударивший в лицо, заставивший поёжиться. — Выходи. Флинс открыл дверь и шагнул наружу — и тут же понял, какую ошибку совершил, хотя это была не ошибка, а неизбежность, судьба, которую он сам себе выбрал, когда впервые переступил порог того клуба. На улице, мороз куснул сразу, пробираясь под тонкую рубашку, в которой он был весь вечер, а куртка осталась в клубе — он даже не вспомнил о ней, когда Варка тащил его к выходу, да и не дали бы ему вернуться, не позволили бы нарушить это хрупкое равновесие момента. — Блять, холодно, — выдохнул он, обхватывая себя руками, пытаясь согреться, но ветер продувал насквозь, заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Блондин обошел машину — не спеша, уверенно, и Флинс увидел его лицо в свете уличного фонаря: спокойное, с ехидным блеском глаз, с этой его полуулыбкой победителя, хотя победа была какой-то странной, неочевидной, почти абстрактной. Он подошёл вплотную — так близко, что юноша инстинктивно сделал шаг назад и упёрся спиной в ледяной капот внедорожника. Металл, присыпанный тонким слоем снега, вжался в поясницу сквозь тонкую ткань рубашки, обжигая холодом, и он ахнул от неожиданности, но Варка уже был рядом, нависая, заслоняя собой свет фонаря, не давая сделать и шага в сторону. — Забавно, — голос низкий, почти рычащий, и в нём вибрировало что-то такое вот удовлетворенное. Варка не ждал ответа — его руки легли ему на бока, горячие даже сквозь одежду, и скользнули вверх, к груди, к шее, обжигая контрастом с морозным воздухом. Пальцы запутались в волосах на затылке, чуть сжимая, притягивая ближе, и Флинс смотрел на него снизу вверх, прижатый к машине, чувствуя, как холод щиплет открытые участки кожи, а ладони Варки вжигают своё тепло прямо в тело, и этот контраст был невыносимым, сводящим с ума и разрывающим на части. — Трясёшься, — и в голосе его появилась та самая диковатая нотка, от которой по спине бежали мурашки, не имеющие отношения к холоду. — То ли от холода, то ли от страха. А может, и от того, и от другого? Он наклонился и вдохнул запах у виска — глубоко, шумно, как зверь, пробующий добычу, как хищник, определяющий, стоит ли охота свеч. Флинс замер, чувствуя, как дыхание щекочет кожу, как нос касается волос, как губы почти прижимаются к виску. — Я балдею с твоего запаха, — выдохнул он куда-то в шею, и голос его вибрировал, передаваясь через кожу, через кости, проникая прямо в кровь. — Обычные люди так не пахнут. Это что-то неадекватное. В хорошем смысле. Его руки продолжали двигаться — одна так и осталась в волосах, чуть поглаживая затылок, массируя, успокаивая, вторая скользнула по груди, по животу, замерла на поясе джинсов, не расстёгивая, просто держа, обозначая право, давая понять, что границы стёрты и обратной дороги нет. — Знаешь, чего я хочу прямо сейчас? — спросил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть глаза Флинса, и в этом взгляде было что-то тёмное, глубокое, затягивающее. Он мотнул головой — не в силах вымолвить ни слова, не в силах пошевелиться, только смотрел в эти глаза и чувствовал, как тает последний лёд внутри. — Хочу затащить тебя в дом, — Варка говорил медленно, специально растягивая слова, смакуя каждое, — бросить на первую попавшуюся поверхность — диван, кровать, пол, неважно, — и взять тебя так, чтобы ты забыл своё имя. Чтобы в голове осталось только одно желание умолять о продолжении, пока не отключишься от бессилия. Флинс судорожно вздохнул — поверхность под спиной, казалось, стала ещё холоднее, но внутри разгорался пожар, пожирающий все страхи, все сомнения, всю эту дурацкую гордость, которую он так старательно в себе выращивал. — Но, — Варка вдруг улыбнулся — странно, неожиданно мягко, и эта улыбка изменила всё лицо, сделала его почти человечным, почти родным, — этот сценарий не на сегодня, как я уже говорил. Он отступил на шаг, разрывая контакт, и протянул руку — спокойно, открыто, будто приглашая на прогулку, а не в свой дом посреди ночи. Флинс смотрел на эту ладонь как завороженный — мысли в голове ворочались медленно, тягуче, как патока, и он пытался понять, что значит «не на сегодня». То есть, им обязательно видеться ещё раз? То есть, это не разовая акция, не быстрый перепихон в надежде, что утром можно забыть? Да неужели, Варка планирует... что? Встречаться? Ухаживать? Ждать? Мысли путались, но рука всё ещё была протянута, и он вложил в неё свою — отрешённо, почти механически, словно не сам принимал решение, а тело сделало это за него, подчиняясь инстинкту, который сильнее любого страха. Пальцы Варки сомкнулись, тёплые, уверенные, и повели его к двери. В очередной раз — куда-то и зачем-то, но теперь уже без вопросов, без сопротивления, без этой дурацкой бравады. В прихожей было темно — хоть глаз выколи, хоть кричи, никто бы не услышал за этими толстыми стенами, за этой массивной дверью, которая закрылась за ними с мягким, почти неслышным щелчком. Варка не спешил включать свет — только прикрыл дверь, и этот щелчок замка стал как как точка невозврата, как подпись под приговором, который Флинс сам себе вынес. Он моргнул, пытаясь привыкнуть к темноте, но видел только смутный силуэт рядом — и вдруг этот силуэт оказался вплотную, прижимая его к стене, к поверхности, обитой, кажется, деревом, он не успел понять. Руки легли на плечи, скользнули по спине, прижимая, фиксируя, и он ахнул, ударившись лопатками о стену, и тут же почувствовал дыхание у своего уха — горячее, частое, сбившееся. — Тихо, — шепнули ему, и голос Варки в темноте звучал совсем иначе — глубже, опаснее, интимнее, проникая прямо в мозг, в самую сердцевину. — Не дёргайся. Он не делал ничего грубого — просто прижимался всем телом, давая почувствовать своё возбуждение, твёрдое, явное, и свою силу, в которой было очевидное превосходство. Носом провёл по шее Флинса, вдыхая, касаясь губами кожи, пробуя на вкус, и от каждого касания по телу пробегала дрожь, не имеющая отношения к холоду. Руки блуждали по талии, по груди, по бёдрам, словно запоминали, пробовали на ощупь, изучали территорию, которую собирались завоевать. — Тебя так трясёт, — выдохнул он куда-то в ключицу, и дыхание обожгло кожу. — Так панически колотится сердце. Я чувствую его через одежду. Флинс судорожно вздохнул, вжимаясь в стену — он действительно нервничал до дрожи в коленях, до предательской слабости во всём теле, но не сопротивлялся. Не мог. Не хотел. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем страха, жило другое — жгучее любопытство, голод, который он так долго подавлял, и сейчас этот голод просыпался, требуя своего. Руки Варки сжали его бёдра, притягивая ближе, и Флинс почувствовал, как земля уходит из-под ног — в прямом смысле. Его приподняли, прижали к стене сильнее, и он инстинктивно обхватил ногами чужой торс, чтобы не упасть. — Умница, — шепнули ему в губы, почти касаясь, и в голосе слышалось одобрение. — Так и держись. В темноте прихожей, прижатый к стене чужим телом, Флинс чувствовал себя одновременно в ловушке и в безопасности — это было неправильно, но так ново, что захватывало дух. И когда губы Варки накрыли его рот — требовательно, властно, но с какой-то пугающей нежностью, — он не отстранился. Только выдохнул в этот поцелуй всю накопившуюся за вечер дрожь и позволил себе исчезнуть. Слава богу, что целоваться он умел — иначе это был бы позор вселенского масштаба — оказаться беспомощным, жалким, не способны даже в таком простом действии. Темнота обступала со всех сторон, густая, почти осязаемая, и в ней единственным ориентиром было тело Варки — горячее, жёсткое, прижимающее его к стене с такой уверенной силой, что не оставалось сомнений: отсюда он не уйдёт, пока этот мужчина не позволит. Но пьяное удовольствия вместе с поцелуями, с языком, с тем, как отвечать, когда тебя берут за затылок и наклоняют голову ровно настолько, чтобы было удобно целовать, не думая, не контролируя, просто чувствуя, пока что отзывалось положительно. Губы слушались — мягкие, податливые, раскрывающиеся под напором, язык находил ответные движения, неумелые, но искренние, без той наигранной страсти, которую показывают в фильмах, без попытки казаться опытнее, чем есть. Просто чувствовал и откликался. Как умел и мог. Как подсказывало тело, которое впервые в жизни оказалось в такой близости от другого тела, в такой обоюдной темноте, в такой абсолютной власти чужих рук. Вкус Варки оседал на языке — и Флинс втягивал это в себя, как пьют воду после долгой жажды, не в силах остановиться. Тёплое дыхание смешивалось с его дыханием, сбивчивым, прерывистым, и каждый раз, когда мужчина отстранялся на секунду, чтобы вдохнуть, Флинс ловил его губы снова, не давая разорвать контакт, боясь, что этот момент исчезнет, рассыплется, окажется сном. Варка выдохнул ему в рот что-то одобрительное — не разобрать слов, только вибрацию губ, только низкий, гортанный звук, от которого по позвоночнику пробежала дрожь, — и оторвался от рта, чтобы проложить дорожку поцелуев вниз. По подбородку, где кожа уже горела, по шее, где пульс бился так отчаянно, что, наверное, было видно даже во мраке, к ямочке между ключицами — туда, где Варка задержался, втягивая кожу, пробуя на вкус, оставляя влажный след. Флинс запрокинул голову, ударившись затылком о стену, но не почувствовал боли — только этот жар, только эти губы, влажное прикосновение языка, вырисовывающего узоры на самой чувствительной коже. Он слышал собственное дыхание — хриплое, рваное, с каким-то всхлипом на вдохе, и не мог его контролировать. Каждое касание Варки отдавалось вспышкой где-то глубоко внутри, в самом низу живота, где уже разгорался тяжёлый, тянущий жар. — Так трясёшься, — снова отметил Варка. Он чуть отстранился, чтобы видеть лицо Флинса в полумраке, и даже в этой темноте блестели глаза — тёмные, расширенные, с огромными зрачками, в которых утонул весь свет. — хорошо теперь? Флинс смог только кивнуть, прикусывая губу, чтобы не застонать в голос, когда пальцы Варки скользнули под тонкую рубашку, задирая её вверх, оголяя живот. Холодные после улицы ладони легли на разгорячённую кожу, и контраст был таким резким, таким обжигающим, что он выгнулся, прилипая спиной к вертикальной поверхности и одновременно подаваясь бёдрами вперёд, навстречу. — Не рано ещё? — шепнул Варка, хотя сам чувствовал обратное — под его пальцами кожа горела, плавилась, отвечала жаром на каждое прикосновение. Флинс мотнул головой, не в силах говорить — в горле пересохло, дыхание сбивалось, и каждое движение ладоней по животу, по груди, по рёбрам отдавалось электричеством. Он не контролировал свои реакции — тело жило само, выгибалось, дрожало, толкалось бёдрами в чужую твёрдость, которую чувствовал даже сквозь слои одежды. И это было так ново, так пугающе и так правильно, что хотелось плакать и смеяться одновременно. Варка замер на секунду, прижимаясь лбом к его лбу, давая обоим перевести дух. Тяжёлое дыхание обжигало губы, и в этой близости было что-то почти нежное, уязвимое, совсем не вязавшееся с тем, как он сжимал бёдра Флинса минуту назад. В темноте парень почти не видел его лица, только смутные очертания, но чувствовал — каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервом. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — голос Варки звучал низко, почти хрипло, и в этой хрипотце плескалось столько желания, что у Флинса подкосились колени. — Ты не строишь из себя опытную шлюху. Ты реально не знаешь, что делать дальше. И это заводит похлеще любого стриптиза. Он снова поцеловал — долго, глубоко, и Флинс почувствовал, как тает окончательно, как перестаёт существовать отдельно от этого поцелуя, от этих рук, от этого тела, прижимающего его. Пальцы сами собой забрались в светлые волосы Варки — мягкие, чуть влажные, — и сжали пряди, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. Варка хмыкнул в поцелуй довольно — и оторвался только чтобы прошептать прямо в губы. — Наверное, нужно сменить обстановку. Но не двинулся с места. Вместо этого его пальцы нащупали пуговицу на джинсах Флинса — и мир остановился. Юноша замер, чувствуя, как пересыхает во рту, как внутри всё сжимается в ожидании. Он замер, давая ему время — странная бережность, которая совершенно не вязалась с тем, что происходит сейчас. Блондин поднял глаза, встречая взгляд Флинса в темноте, и спросил тихо, но отчётливо. — Можно? В этом коротком вопросе было столько всего — и желание, едва сдерживаемое, и контроль над собой, который давался явно нелегко, и та самая странная нежность, от которой внутри всё переворачивалось. Варка спрашивал разрешения. Человек, который мог взять без спроса, который имел право, силу и возможность, — стоял и ждал ответа. Флинс сглотнул. Он чувствовал себя сдавшимся — и почему-то именно это делало ответ простым. Не надо думать или анализировать, просто позволить. Он кивнул, а потом, вспомнив, что в темноте не видно, выдохнул: — Да. Пуговица поддалась легко — слишком легко, будто брюки только и ждали, когда чужие пальцы коснутся их. За ней последовала ширинка, металлический треск зубцов разнёсся в тишине прихожей грубо, неприлично громко, и Флинс вздрогнул от этого звука, от того, как он обозначил момент. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и он судорожно вздохнул, вцепившись в плечи Варки мёртвой хваткой — пальцы впились в ткань рубашки, под которой угадывались твёрдые мышцы, единственная опора в этом мире, который вдруг перестал существовать за пределами прихожей. Варка не спешил. Его пальцы легли на живот — широкой ладонью, от пупка вниз, поглаживая, успокаивающе, хотя от этих поглаживаний успокоиться было невозможно. Кожа горела под чужими прикосновениями, каждый нерв, каждая клетка тянулись навстречу, требуя продолжения, и Флинс чувствовал, как внутри разгорается то самое желание, который он так долго подавлял, боялся, прятал глубоко внутри. — Расслабься, — прошептал Варка, и его губы коснулись виска — невесомо, почти нежно. — Я не сделаю больно, обещаю. Горячие пальцы скользнули ниже — туда, где всё уже давно было готово, твёрдое, напряжённое, истекающее смазкой, и Флинс закусил губу до крови, чтобы не застонать в голос, когда чужая ладонь сомкнулась вокруг него. Это было слишком — слишком интимно, слишком правильно, слишком... ох, мать твою, слишком хорошо. Он чувствовал каждую линию на ладони, каждую мозоль и шероховатость — контраст с нежной кожей члена был таким острым, таким возбуждающим, что перед глазами поплыло. Мужчина двигался медленно — томительно медленно, изучающе, сжимая ровно настолько, чтобы дать почувствовать свою силу, но не причинить боли. Большой палец прошёлся по головке, собирая выступившую влагу, размазывая, и Флинс всхлипнул, дёрнувшись бёдрами вперёд, навстречу. — Ты торопишься и суетишься, — выдохнул Варка ему в висок, целуя, успокаивая, но рука не остановилась — двигалась теперь ритмично, уверенно, задавая темп, которому тело Флинса подчинялось без вопросов. — Никто не торопится никуда. Флинс чувствовал всё — как член пульсирует в этой ладони, как внутри нарастает тянущее, сладкое напряжение. Сердце колотится где-то в горле, как ноги подкашиваются, и только руки, вцепившиеся в плечи, удерживают его в вертикальном положении. Во рту появился привкус крови - он, видимо, прокусил губы от напряжения, вызванное этими движениями там и развратным шёпотом где-то совсем рядом. — Невероятный, — выдохнул Варка куда-то в висок, и его дыхание обожгло кожу. — Такой очаровательный, когда таешь. Хочу смотреть, как ты кончишь и видеть твоё лицо в этот момент. Он чуть отстранился, заставляя Флинса поднять голову, встретиться взглядом в темноте. Глаза Варки блестели — тёмным, голодным, почти звериным блеском. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но жёстко. — Хочу видеть, как тебе хорошо благодаря мне. И Флинс смотрел. Не мог отвести взгляд, даже когда внутри всё сжималось до предела, когда дыхание сбилось на всхлипы, когда бёдра сами начали двигаться в такт руке, насаживаясь на эту ладонь, ища большего, глубже, быстрее. Он смотрел, как Варка чуть прикусывает губу, сосредоточенно следя за его лицом, ловя каждую эмоцию, каждую дрожь и судорогу удовольствия. Смотрел, как на лбу выступает лёгкая испарина, как напряжены мышцы шеи, как тяжело вздымается грудь. Это было слишком интимно — смотреть друг другу в глаза в такой момент, — но именно это подбрасывало в топку новые дрова, разгоняя жар до предела. — Близко? — спросил Варка, и голос его сел до хрипоты, от которой по позвоночнику пробежала дрожь. Флинс смог только кивнуть — язык не слушался, во рту пересохло, мысли плавились. Он был на самом краю, на той тонкой грани, за которой начинается чистое, белое, ослепительное ничто. — Тогда кончи для меня, — выдохнул Варка и ускорился ровно настолько, чтобы подтолкнуть его в пропасть. — Давай, покажи, как тебе хорошо, маленький. Флинс вскрикнул — коротко, сдавленно, впиваясь ногтями в плечи до боли и крови, наверное, когда волна накрыла с головой. Тело выгнулось, глаза закатились, и несколько секунд он просто существовал в этом чистом, ослепительном удовольствии, рассыпаясь на атомы под тяжёлым взглядом мужчины, который не пропустил ни секунды этого зрелища. Он чувствовал, как член пульсирует в чужой ладони, как горячие струи бьют по пальцам Варки, как мышцы сводит судорогой оргазма, и не мог остановиться — всё текло, длилось, разворачивалось бесконечной лентой чистого кайфа. — Охуенно, — выдохнул мужчина, наблюдая за ним. Глаза его горели тёмным огнём, дыхание сбилось, и в голосе звучало неподдельное восхищение. — Прекрасное зрелище, а что будет, когда примешь меня... Он не отпускал, пока Флинс не затих, обмякнув в его руках, повиснув на плечах тяжёлым, расслабленным телом. Только тогда Варка убрал руку — медленно, давая привыкнуть к пустоте, — и провёл ею по бедру Флинса, оставляя влажный след, пачкая ткань, но кому какое дело до этого сейчас. Прийдя в себя, обнаружил, что лежит, прижатый к широкой груди, и его гладят по спине — успокаивающе, почти нежно. И целуют в висок, шепчут что-то бессвязное, ласковое, отчего хочется разреветься и улыбнуться. — Котенок, все было прекрасно, — разобрал он сквозь пелену. Флинс уткнулся носом в его шею, вдыхая запах, чувствуя, как бешено колотится сердце — и уже непонятно, его или Варки. Хотелось и дальше лежать вот так, ощущая, как большая ладонь медленно скользит по мокрой спине, от лопаток до поясницы, поглаживая каждый позвонок, каждую впадинку, каждую мышцу, всё ещё подрагивающую от пережитого. Как пальцы путаются в волосах на затылке, чуть сжимают, массируют, заставляя окончательно растечься, раствориться, исчезнуть в этом моменте. Как тёплые губы касаются виска, щеки, уголка губ — легко, почти невесомо, словно Варка боялся спугнуть эту хрупкую тишину, повисшую между ними. Флинс не знал, сколько времени прошло. Могло быть пять минут, могло быть полчаса — он потерял счёт, провалился в это состояние между сном и явью, где единственным якорем оставались эти поглаживания по спине, это тепло чужого тела под ним, это мерное сердцебиение, отсчитывающее ритм новой, странной реальности. И когда он наконец пришёл в себя настолько, чтобы осознать, где находится и с кем, — понял, что они уже не в прихожей. Когда Варка успел перенести его? Как? Он не помнил совсем. Будто провалился во временную дыру, выпал из реальности на несколько минут, а когда очнулся — мир вокруг уже изменился. Большая гостиная, с панорамными окнами, за которыми всё так же валил снег. Тёмная мебель, камин, огромный диван, на котором они сидели — Флинс сверху, уткнувшись лицом в шею Варки, а тот всё так же гладил его по спине, не переставая, будто это было самым важным делом в его жизни. И Флинс выдохнул — расслабленно, благодарно, чувствуя, как по телу разливается тепло, не имеющее ничего общего с недавним возбуждением. — Не засыпай, — Он убрал прядь волос с лица Флинса, заправляя за ухо — жест удивительно нежный для того, чей член упирался в бедро с такой отчаянной силой. — Трахать спящего не весело. Флинс посмотрел в это лицо — красивое, опасное, но сейчас такое... почти родное, такое человечное в этом полумраке, с этими тёмными глазами, в которых плескалось что-то. — Мг. — он издал отрешенный звук, будто действительно очнулся ото сна. Варка улыбнулся — той самой странной улыбкой, в которой смешались хищник и заботливый любовник. Не спрашивая, не предупреждая, он потянулся к тумбочке — плавно, не разрывая зрительного контакта, будто даже это движение должно было сохранить ту нить, что натянулась между ними. Ящик выдвинулся с лёгким скрипом, и Варка достал маленький тюбик, блеснувший в полумраке алюминиевым отливом. — Ложись пока на спину, — сказал он, похлопывая того по бедру, но в этом жесте не было снисходительности — только нетерпение, едва сдерживаемое, пульсирующее под кожей. — Подготовим тебя как следует. Флинс послушно слез с его колен — ноги дрожали, ватные, неслушающиеся, — и откинулся на спину, чувствуя, как ткань обивки касается кожи. Он смотрел, как Варка поднимается и нависает над ним — огромный, тёмный силуэт на фоне окна, за которым всё так же валил снег, крупными ленивыми хлопьями, и от этого контраста захватывало дух. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, но страха не было. Мужчина наклонился и поцеловал его — глубоко, властно, но в то же время с какой-то щемящей лаской, от которой у Флинса защипало в глазах. Целуя, он одновременно стягивал с него брюки — ловко, не разрывая контакта, и Флинс помогал, приподнимая бёдра, путаясь в собственных ногах, лишь бы не отпускать эти губы, лишь бы не терять это тепло. — Расслабься, — прошептал Варка ему в губы, и его дыхание обожгло, смешалось с дыханием Флинса. Он оторвался от губ и выпрямился, разглядывая Флинса сверху. Взгляд его скользнул по лицу, по шее, по груди, по животу, задержался на члене, который уже снова наливался кровью, хотя, казалось бы, только что кончал, спустился ниже, туда, куда ещё никто и никогда не смотрел так открыто, так жадно. — Красиво, — выдохнул он. — Очень красиво. Он навис над ним, упёршись ладонями по обе стороны от головы Флинса, и на секунду замер, разглядывая. В полумраке гостиной его глаза блестели диковато, по-волчьи, и улыбка стала другой — предвкушающей. Улыбкой того, кто знает, что сейчас начнётся самое интересное. — Флинс, — выдохнул он, и в этом слове не было нежности — только голод. — Лежишь тут, дрожишь, глазенки свои строишь... Знаешь, как у меня яйца сводит, когда ты так смотришь? Юноша сглотнул, чувствуя, как мурашки бегут по коже от этого тона. Варка опустил голову и прикусил мочку его уха — не больно, но чувствительно, заставляя выдохнуть, дёрнуться, вцепиться в его плечи. — Сейчас я буду тебя растягивать, — сказал он прямо в ухо, низко, хрипловато, и каждое слово отдавалось вибрацией где-то внутри. — Буду насаживать тебя на пальцы, пока ты не начнёшь умолять меня трахнуть тебя по-настоящему. А потом, — он усмехнулся, и усмешка эта прошлась по коже, как наждаком, — я тебя трахну так, как ты и представить не мог. Будешь подо мной выгибаться и кричать, пока не забудешь своё имя. От этих слов у Флинса перехватило дыхание. Он чувствовал, как краска заливает не только щёки, но и шею, и грудь, как член снова наливается кровью, упираясь в собственный живот, как между ног всё становится горячо и влажно. — Нравится, когда так говорят? — блондин провёл носом по его шее, втягивая запах, касаясь губами пульсирующей жилки. — Щёки горят, а член снова твёрдый. Шлюшка маленькая. Слово ударило как пощёчина, но почему-то отозвалось внутри сладкой судорогой, спазмом где-то глубоко, заставляя член дёрнуться в ответ. Флинс дёрнулся, но Варка тут же прижал его к дивану весом своего тела — не грубо, но ощутимо, давая понять, кто здесь главный, кто задаёт темп и правила. — Лежи смирно, — приказал он, и голос его стал жёстче, хотя в глазах всё ещё плясали искры. Варка отстранился ровно настолько, чтобы открыть доступ. Джинсы и бельё полетели на пол одним движением, освобождая место около тела — нетерпеливым, почти грубым, и Флинс остался лежать на диване полностью открытый, беззащитный, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи, как соски твердеют от этого контраста, как член пульсирует, требуя внимания. — Охренеть, — выдохнул Варка, глядя на него сверху, и в этом выдохе было столько искреннего восхищения, что у Флинса внутри всё перевернулось. — Ты вообще понимаешь, как ты выглядишь? Разложился тут, ножки раздвинул, ждёшь... — он провёл пальцем по внутренней стороне бедра — от колена до самого паха, едва касаясь, заставляя Флинса вздрагивать и выгибаться. Варка открыл тюбик — этот звук, щелчок откидывающейся крышки, прозвучал в тишине гостиной неожиданно громко, почти оглушительно, и Флинс вздрогнул всем телом, чувствуя, как сердце снова ухает куда-то вниз, в самый низ живота, где уже всё горело и пульсировало в ожидании. Холодный гель выдавился на пальцы толстой, тягучей каплей, и Варка смазывал их неторопливо, тщательно, с какой-то пугающей методичностью, растирая смазку между подушечками пальцев, и при этом он смотрел Флинсу прямо в глаза — не отрываясь, не моргая, будто хотел зафиксировать в памяти каждую деталь этого момента, и от этого взгляда хотелось одновременно зажмуриться, спрятаться, провалиться сквозь диван, и в то же время раскрыться настежь, позволить этому взгляду проникнуть в самые тёмные уголки души. — Смотри на меня, — сказал он негромко, но в этом негромком голосе звенела сталь, абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что ему подчинятся, и Флинс не мог не подчиниться, не мог отвести взгляд, даже когда первое прикосновение заставило его поджать колени, даже когда палец Варки лёг туда, куда ещё никто и никогда не касался — не снаружи, не по краям, а именно туда, в самую запретную, самую скрытую, интимную точку его тела, которая до этого момента существовала только для него одного, только для гигиенических процедур и редких, стыдных экспериментов в душе, когда вода заглушала звуки, а фантазия уносила далеко-далеко. Но Варка тут же развёл его бёдра обратно — жёстко, уверенно, фиксируя их широко раскрытыми, не давая сомкнуться, не позволяя даже мысли о том, чтобы закрыться, спрятаться, защитить себя от этого вторжения. — Не сжимайся, — приказал он, и в этом приказе не было места для возражений или сомнений, для слабости, — и палец начал медленно давить, проникая внутрь, раздвигая тугие, отчаянно сопротивляющиеся мышцы, которые сжимались в панике, не хотели пускать, не хотели признавать чужое присутствие в том месте, которое всегда было только своим, личным, только закрытым на семь замков от всего мира. — Расслабься, я сказал, дыши. Флинс дышал — судорожно, прерывисто, со всхлипами, стараясь подчинить тело приказу, стараясь разжать эти чёртовы мышцы, которые, казалось, жили своей собственной жизнью и не желали слушаться сигналов мозга. Это было странно — чужеродно, непривычно, не больно в полном смысле этого слова, но ощутимо, очень ощутимо, как что-то инородное, вторгающееся туда, где ничего инородного никогда не было и не должно было быть по задумке природы. Палец двигался глубже — медленно, неумолимо, проходя миллиметр за миллиметром, и с каждым миллиметром Флинс чувствовал, как мышцы понемногу разжимаются, сдаются, привыкают к этому вторжению, перестают сопротивляться, начиная подстраиваться под чужое присутствие. — Хорошо, — одобрил Варка, и в его голосе появились те самые низкие, вибрирующие нотки, от которых по позвоночнику Флинса бежали табуны мурашек, и он добавил второй палец — медленно, осторожно, но настойчиво, заставляя мышцы раздвигаться шире, принимать больше, привыкать к новому уровню наполненности. — Уже лучше, правда? Терпишь? — Да, — выдохнул Флинс, хотя голос его дрожал, срывался, превращая это короткое слово в жалкий, сдавленный писк, в котором не было ни капли той уверенности, что должна была быть парне, который сам раздвинул ноги перед этим опасным, тёмным мужчиной. — Молодец, — он наклонился и поцеловал его в ключицу — горячими, влажными губами, и этот поцелуй был таким неожиданно нежным, таким контрастным по сравнению с тем, что делали пальцы, что у Флинса перехватило дыхание. — Ещё немного, и я тебя трахну так, что ты неделю сидеть не сможешь. Но будешь вспоминать эту ночь и улыбаться, — он усмехнулся собственным словам, и звук вибрацией прошёлся по ключице, по шее, по позвоночнику, заставляя Флинса выгибаться навстречу, и чуть развёл пальцы внутри, растягивая, подготавливая, проверяя эластичность мышц. — Как ощущения? Только честно. — Странно... — выдохнул Флинс, ловя ртом воздух, потому что дышать становилось всё труднее, воздух спёрло в груди, и каждое движение пальцев отдавалось вспышкой где-то глубоко внутри. — Но... приятно? Не больно уже, просто... полно. — Приятно, — повторил Варка довольно, и в этом слове было столько самодовольства, столько хищного удовлетворения, что Флинс почувствовал, как краска заливает щёки даже в полумраке. — Это только начало, маленький. Когда я войду в тебя по-настоящему, когда ты почувствуешь мой член вместо пальцев, будет в тысячу раз приятнее. Обещаю. Я сделаю так, что ты кончишь от одного только ощущения меня внутри. Он добавил третий палец — медленно, осторожно, но неумолимо, и Флинс зашипел сквозь зубы, вцепившись в диванную обивку с такой силой, что ногти, наверное, оставили следы на мягкой коже. Три пальца — это было совсем другое ощущение, не сравнимое с двумя, это было почти невыносимо, почти за гранью, мышцы отчаянно сопротивлялись, сжимались, не желая принимать столько, но Варка не останавливался, давил медленно, но настойчиво, заставляя подчиниться. Блондин наклонился и поцеловал его в живот — горячими губами, прижимаясь к напряжённым мышцам пресса, которые дрожали от напряжения, и этот поцелуй был таким контрастным, таким успокаивающим, что Флинс на секунду забыл, где находится и что происходит. — Терпи, маленький, — выдохнул Варка ему в кожу, и дыхание обожгло, оставив влажный след. — Ещё чуть-чуть, совсем немного, и будет хорошо. Ты почти справился. Флинс пытался. Честно пытался дышать ровно, не напрягаться, расслабить эти чёртовы мышцы, но они жили своей жизнью — сопротивлялись, сжимались вокруг чужих пальцев, и с каждым движением, с каждым новым миллиметром проникновения жжение становилось сильнее, острее, почти невыносимее. Три пальца внутри — это было слишком, это было запредельно, это было ощущение растяжения, раздвигания изнутри, от которого кружилась голова и темнело в глазах, и Флинс чувствовал, как на глазах выступают слёзы — не от боли даже, а от напряжения, от этого насилия над собственным телом, от этого вторжения, к которому оно никак, ну никак не могло привыкнуть, как бы он ни старался расслабиться и принять. Всхлип вырвался сам — глухой, сдавленный, противный, детский какой-то всхлип, от которого захотелось провалиться сквозь землю, только бы Варка не понял, не увидел, не догадался, что он тут разлёживается и плачет. Варка замер. Замер мгновенно, будто выключили ток — пальцы внутри перестали двигаться, губы на животе застыли, и только дыхание продолжало обжигать кожу — частое, тяжёлое, сбившееся. Он поднял голову, вглядываясь в лицо Флинса даже в этом полумраке, где света от уличных фонарей едва хватало, чтобы различить черты, но глаза — глаза блестели, мокрые, огромные, с размазанной по щекам влагой, и их было видно отчётливо, их нельзя было спрятать, нельзя было скрыть за напускной уверенностью. И вдруг Варка усмехнулся — не зло, не насмешливо, а с каким-то новым, странным выражением, в котором смешались удивление, интерес, и тень той самой хищности, но приправленной чем-то таким, несвойственным. — Ты чего, плачешь? — спросил он, и в голосе мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. — Серьёзно? Флинс хотел ответить, что не плачет, что это просто глаза намокли, что вообще ничего не было, что он не такой, но всхлип вырвался снова — громкий, противный, сосущий, выдавая его с головой, с потрохами, со всей этой жалкой сущностью, которую он так старательно прятал за красивой картинкой, за обтягивающими футболками, за томными взглядами. Варка смотрел на него несколько секунд — долгих, тягучих, бесконечных секунд, и в его глазах мелькало что-то сложное, многослойное, что Флинс не мог расшифровать. Пальцы внутри замерли, не двигаясь, не давя, просто существуя там, напоминая о себе пульсацией чужого тела внутри своего. — Слушай, — сказал он наконец, и голос его звучал низко, с хрипотцой. — Если мы продолжим в том же духе, мне придётся проверить твой паспорт. Потому что так реагировать может только тот, кто, в принципе, впервые сталкивается с осознанием понятия секса как процесса так какового. Он усмехнулся своим словам — коротко, кривовато, но второй рукой, свободной, вытер слёзы с щёк Флинса, и это было так заботливо для того, кто мог взять силой и не спрашивать. — Сколько тебе вообще? — спросил он, вглядываясь в лицо, в глаза, в мокрые дорожки на щеках. — Двадцать хоть есть? Или ты совсем молоденький и юный? Флинс кивнул, шмыгая носом, чувствуя себя последним идиотом на этой планете, последним ничтожеством — Двадцать один, — выдохнул он, ненавидя себя за этот голос, дрожащий как у подростка. — Ну надо же, — Варка покачал головой. — Двадцать один год, а реагирует как... — он не договорил, только хмыкнул и провёл большим пальцем по скуле Флинса, вытирая влагу. — Ладно, давай так. Он убрал пальцы — медленно, очень медленно, давая привыкнуть к этому внезапному ощущению опустошённости, которое оказалось почти таким же сильным, как ощущение наполненности секунду назад, — и снова погладил по бедру, успокаивающе, почти ласково, широкими, тёплыми движениями. — Передохни минутку, — сказал он, и в голосе его мягкость. — Я не зверь, подожду. — Он усмехнулся, но как-то виновато, как у человек, который сам от себя не ожидал такой реакции. — Хотя, судя по твоим слезам, зверь ещё тот. Флинс уткнулся лицом в его плечо — Варка сам притянул его ближе, сам позволил спрятаться, зарыться носом в тёплую, влажную от пота кожу, — чувствуя, как стыд смешивается с облегчением. Мужчина дал передышку. Настоящую, тёплую, человеческую передышку. И это уже было больше, чем Флинс мог ожидать от этого вечера. — Спасибо, — прошептал он в чужую кожу, в ключицу, в ямочку между ключицами, и сам не знал, за что именно благодарит. Варка хмыкнул, поглаживая по спине — широко, успокаивающе, от лопаток до поясницы и обратно. — Не за что, — сказал он, и в голосе его появилась та самая низкая хрипотца, от которой по позвоночнику Флинса снова побежали мурашки. — Но учти, маленький. Долго ждать я не буду. И в следующий раз, когда заплачешь, — он чуть отстранился, заглядывая в глаза, и в этом взгляде было что-то тёмное, первобытное, но сдерживаемое железной волей, стальными мускулами, нечеловеческим самоконтролем, — я не остановлюсь. Потому что, знаешь, есть что-то охрененно заводящее в том, чтобы трахать того, кто от этого плачет. Чтобы чувствовать, как он сжимается вокруг члена от каждого всхлипа. Чтобы видеть эти слёзы и понимать — это я делаю с ним это. . Он усмехнулся — хищно, довольно. И его губы снова нашли рот Флинса — глубоко, властно, забирая остатки воздуха, не оставляя места для стыда и страха, для этих дурацких слёз и детских всхлипов. Целуя, он одновременно снова смазывал пальцы — Флинс слышал характерный звук открываемого тюбика, чувствовал холодок геля на коже бедра, но Варка не отрывался от губ, не давал отвлечься, заставлял тонуть в этом поцелуе, проваливаться в него с головой. А потом пальцы снова скользнули внутрь — медленно, аккуратно, но настойчиво, продолжая подготовку, давая привыкнуть, давая телу расслабиться и принять, и на этот раз Флинс чувствовал, как внутри снова загорается тепло, как боль отступает, уступая место тому самому распирающему ощущению наполненности, как слёзы всё ещё текут по щекам — но уже не от боли, а от всего сразу, от переполненности этим моментом, этим мужчиной. Когда Варка решил, что подготовки достаточно — а Флинс уже потерял счёт времени, растворившись в этих тягучих, ритмичных движениях пальцев внутри, в этих поцелуях, в этом низком голосе, шепчущем что-то одобрительное и грязное одновременно, — он убрал руку, медленно, почти с сожалением, давая почувствовать пустоту, которая снова стала почти невыносимой после того, как тело привыкло к наполненности. Варка поднялся с дивана, и Флинс выдохнул с облегчением — хоть секунду, чтобы собрать себя по кусочкам, чтобы перестать дрожать, чтобы прийти в себя и понять, как он вообще здесь оказался и что теперь будет. Но мгновение длилась ровно секунду. Мужчина начал раздеваться. Сначала полетела рубашка — пуговицы жалобно звякнули, хотя он даже не отрывал их, просто стянул через голову одним движением, нетерпеливым, почти агрессивным, и Флинс увидел торс. Широкие плечи, которые нависали над ним весь вечер, теперь предстали во всей красе — рельефные мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, твёрдая грудь с тёмными, уже затвердевшими сосками, плоский живот, перечеркнутый полоской волос, уходящей вниз, туда, где начиналось самое страшное и самое желанное. Кожа блестела в полумраке — влажная от пота, с выступающими венами на руках, с татуировкой, выползающей из-под ремня на бок и исчезающей где-то за спиной, и Флинс поймал себя на том, что не может отвести взгляд, разглядывает это тело с каким-то болезненным, заворожённым интересом. Но это было только начало. Джинсы поехали вниз — Варка расстегнул ширинку и стянул их вместе с бельём, не церемонясь, не стесняясь, не пытаясь прикрыться или сделать это красиво. Просто сбросил одежду, как сбрасывают надоевшую оболочку, и остался стоять перед Флинсом полностью обнажённый, доступный для взгляда, для оценки и ужаса. Юноша замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. А потом ещё один. И ещё. Член Варки сейчас предстал во всей своей пугающей, невероятной, запредельной красе. Твёрдый, задранный к животу, с влажной головкой, блестящей в полумраке, с венами, выступающими на стволе, с яйцами, поджавшимися от напряжения. Такой большой, что у Флинса перехватило дыхание, лёгкие сжались, отказываясь работать. Толстый, что, казалось, его невозможно обхватить пальцами. Он несоразмерный его собственному телу, его узким бёдрам, и неопытному, девственному заду, который только что с трудом принял три пальца. — Твою мать, — выдохнул Флинс невольно, и слово это вырвалось само, чистая реакция организма на шок. Варка усмехнулся, явно довольный реакцией. Но это была не та усмешка, которую Флинс ожидал — не самодовольная, не хищная, а какая-то... понимающая? Предупреждающая? В ней смешались гордость за то, что есть чем гордиться, и лёгкая, почти извиняющаяся нотка — мол, да, понимаю, размер впечатляет, но ничего не могу поделать, природа наградила. Флинс смотрел и не мог отвести взгляд. В голове проносились обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться в связное, в логичное, в то, что можно было бы принять и переварить. Обычно в его фантазиях, в тех редких моментах, когда он позволял себе представлять нечто подобное, лёжа в постели и глядя в потолок, всё выглядело иначе. Люди в его голове были... ну, нормальными. Средними. Такими, с кем можно справиться, кого можно принять, к кому можно привыкнуть. А это — это было невозможно. Это было за гранью, как смотреть на горный пик, понимая, что тебе предстоит на него взобраться, и осознавать, что ты даже не альпинист, а так, случайный прохожий в кроссовках. Флинс приподнялся на локтях, сам не осознавая, что делает. Тело среагировало быстрее мозга — инстинкт самосохранения включился на полную мощность, заставляя искать пути к отступлению, к бегству, к спасению от этой очевидной, неотвратимой угрозы. Расстёгнутая рубашка, в которой он так и лежал всё это время, сползла с плеч, зацепилась за сгибы локтей, затрудняя движение, путаясь в руках, но Флинс всё равно пытался отползти, отодвинуться назад, по дивану, найти способ исчезнуть, раствориться, стать невидимым, только бы не встречаться с этим членом и его размером. — Я не приму это в себя, — выпалил он, и голос его прозвучал высоко, тонко, почти истерично, срываясь на петушиный фальцет, которого он сам от себя не ожидал. — Варка, серьёзно, это невозможно. Меня же порвёт. Я не резиновый, я... посмотри на меня и посмотри на это! Это же... это ненормально! Вся та томная, расслабленная атмосфера, которую они создавали последние полчаса — с поцелуями, с шепотом, с медленными, тягучими движениями пальцев, — рассыпалась в прах, разлетелась на осколки, которые больно впивались в сознание. Флинс смотрел на член Варки, потом на свои бёдра, потом снова на член, и в глазах его плескался такой неподдельный и искренний ужас, что будь это в другой ситуации — в кино, в книге, в чьём-то рассказе, — Варка бы, наверное, рассмеялся. Но сейчас ему было не до смеха. Потому что в этом ужасе было столько доверия — странного, необъяснимого доверия, смешанного с паникой, — что у Варки внутри что-то ёкнуло. Опять эта дурацкая совесть, которая лезет не вовремя, которая мешает просто взять то, что само пришло в руки, и наслаждаться моментом. Он шагнул вперёд — один шаг, всего один, но этого хватило, чтобы нависнуть над диваном, заслонить собой свет из окна, стать единственным, что Флинс мог видеть в этом сужающемся мире. Ладонь легла на грудь Флинса — тяжёлая, горячая, безжалостная в своей уверенности. Надавила, припечатывая обратно к подушкам, к дивану, к реальности, не давая даже шанса на бегство, не позволяя даже мысли о том, что можно встать и уйти. — Так, стоять, — голос звучал низко, с металлическими нотками, которые резанули по нервам, заставляя замереть. — Куда собрался? Флинс дёрнулся под его ладонью — дёрнулся отчаянно, как птица в клетке, как зверёк, попавший в капкан, — но куда там. Варка даже не шелохнулся. Просто стоял, нависая, глядя сверху вниз, и в его глазах горело что-то, от чего у Флинса внутри всё обрывалось, проваливалось в холодную пустоту и снова взлетало в жаркое небо. — Я серьёзно, — прошептал парень, чувствуя, как снова защипало глаза, как предательская влага собирается на ресницах, как голос дрожит и срывается. — Он же огромный, Варка. Ты посмотри. Я не смогу, порвусь, будет больно, я... я не хочу так. Я не хочу, чтобы меня рвали на части. — Хватит, — оборвал Варка, и его большой палец провёл по ключице Флинса — успокаивающе, но властно, широким, тёплым движением. — Во-первых, поздно бежать. Ты уже здесь, ты уже разложился и позволил мне столько, сколько никому не позволял. Во-вторых, у тебя всё равно бы не получилось, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти виноватой. — Я бы догнал и вернул, да и в принципе бы не дал тебе уйти, даже если б ты очень захотел. Он наклонился, приближая лицо вплотную, заставляя смотреть в глаза, не отводить взгляд, не прятаться. — И в-третьих, — выдохнул он, и дыхание его прошлось по губам Флинса, смешалось с его дыханием, — я же сказал: буду аккуратен. Думаешь, я первый раз такого перепуганного зайца вижу? Думаешь, я не знаю, как с этим работать? Он чуть отстранился, разглядывая Флинса — с головы до ног, с мокрых щёк до сжатых в кулаки пальцев, вцепившихся в диван. — Всё войдёт, маленький. Всё, до последнего миллиметра. И никто тебя не порвёт, если будешь слушаться и делать то, что я говорю. Флинс сглотнул, чувствуя, как под ладонью Варки бешено колотится сердце — тук-тук-тук, пулемётная очередь, отдающаяся в висках, в горле, в кончиках пальцев. — Обещаешь? — выдохнул он, и вопрос прозвучал по-детски жалобно, доверчиво, как будто он спрашивал старшего брата, который всегда защищал и никогда не обманывал. Варка посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было столько всего — и желание, и раздражение на эту дурацкую совесть, и удивление собой, и странная, пугающая нежность, которая лезла откуда-то изнутри, которую он сам в себе не ожидал найти. Потом наклонился и поцеловал в лоб — неожиданно нежно, почти благоговейно, заставляя Флинса зажмуриться от этого. — Обещаю, — выдохнул он в кожу, и слово это прозвучало как клятва, как приговор, как обещание самому себе. — А теперь лежи смирно и дыши. Я всё сделаю. Просто доверься. Варка не спешил. Теперь, когда первый напор схлынул, когда он увидел эти слёзы и понял, с кем имеет дело, что-то в нём переключилось — хищник никуда не делся, он просто решил поиграть с добычей подольше, насладиться процессом, растянуть удовольствие, заставить Флинса забыть о страхе и раствориться в ощущениях. Его губы снова нашли рот Флинса — но теперь это было не требовательное вторжение, не голодный захват, а долгое, тягучее исследование, неторопливое и смакующее. Он целовал медленно, со вкусом, обводя языком контур губ, заставляя приоткрываться, отвечать, впускать глубже. Флинс таял от этих поцелуев — слишком глубоких и правильных, от того, как Варка брал его лицо в ладони, фиксируя, не давая отстраниться, и одновременно гладил большими пальцами скулы, успокаивая. — Вкусный, — выдохнул Варка куда-то в уголок губ, и его язык скользнул по нижней губе Флинса, собирая влагу, пробуя на вкус. — Язык у тебя сладкий. Так и хочется целовать тебя вечно. Руки его не стояли на месте — одна так и осталась между ног Флинса, пальцы двигались медленно, методично, растягивая, но теперь без спешки, давая привыкнуть, давая телу запомнить это ощущение наполненности. Вторая скользнула по груди, по животу, и Флинс чувствовал, как от каждого прикосновения по телу разбегаются токи, как соски твердеют ещё до того, как пальцы коснутся их. — Хочу тебя всего попробовать, — шепнул Варка, отрываясь от губ, и его рот двинулся ниже, оставляя влажную дорожку на коже. Он целовал подбородок — чуть кусая нежную кожу, заставляя Флинса вздрагивать и выдыхать, шею — там, где пульс бился так отчаянно, что, наверное, было видно даже в полумраке, втягивал кожу, оставляя влажные следы, которые потом превратятся в тёмные метки — засосы. Языком провёл по ключице, обводя выступающую косточку, чувствуя, как Флинс вздрагивает, как по телу бегут волны дрожи. Грудная клетка, напряжённая, с бешено колотящимся сердцем — Варка прижался губами к соску, и Флинс выгнулся дугой, вцепившись в его волосы, пальцами сжимая светлые пряди, притягивая ближе, продливая ощущение. — Ох... — выдохнул он, чувствуя, как горячий язык обводит чувствительную точку, как зубы легонько сжимают, как втягивают, посасывают, играют, заставляя тело выгибаться навстречу. Варка не отпускал долго — играл с одним соском, пока тот не затвердел до боли, до пульсации, отдающейся где-то в паху, потом переключился на второй, уделяя ему не меньше внимания, облизывая, покусывая, посасывая, и Флинс чувствовал, как от этих ласк по всему телу разливается жар, как член снова становится твёрдым, упираясь в живот, истекая смазкой. Рука между ног двигалась в том же медленном ритме — три пальца внутри, растягивающие, подготавливающие, и большой палец поглаживал промежность, кожу за яйцами, отвлекая, дразня, заставляя забыть о страхе и думать только о том, как это всё хорошо, правильно, необходимо. — Ну как, — выдохнул Варка, отрываясь от груди и глядя на Флинса снизу вверх, из-под растрёпанных светлых волос, падающих на лоб. В глазах его горел тот самый голод, но теперь к нему примешивалось что-то тёплое, почти нежное. — Нравится? Юноша не мог ответить, закусывая губу, чувствуя, как внутри разгорается новый пожар, глубже и сильнее предыдущего. Пальцы двигались внутри, нащупывая простату, и при каждом проходе по ней по телу пробегали электрические разряды, заставляя член дёргаться вхолостую, требуя внимания, которого ему пока не давали. Варка спускался ниже — целовал живот, обводил языком пупок, щекотал дыханием чувствительную кожу, пока не дошёл до паха. Флинс чувствовал, как его приподнимают, как под спину подкладывают подушку, открывая доступ ко всему телу, делая его полностью открытым. — Ноги раздвинь шире, — сказал Варка, и голос его звучал глухо, с придыханием. Флинс послушался, чувствуя, как колени разъезжаются в стороны, как он открывается, предоставляя себя взгляду, рукам, губам. Варка смотрел на него сверху вниз — в полумраке гостиной блестели его глаза, и Флинс видел в них голод, смешанный с восхищением. — Я не устану говорить, что ты хорошенький, — подмигнул Варка. — Самый лучший. И опустился головой вниз. Флинс ахнул, когда горячий, влажный язык коснулся его там, где только что были пальцы. Это было так интимно, так запретно, так неожиданно, что он дёрнулся, попытался свести ноги, но Варка уже держал его бёдра широко разведёнными, не давая сомкнуться. — Лежи смирно, — выдохнул он куда-то в пах, и его дыхание обожгло влажную, чувствительную кожу. — Дай мне попробовать тебя как следует. Варка вылизывал его медленно, проводя языком по чувствительной коже вокруг входа, по промежности, по яйцам, заставляя Флинса выгибаться и стонать от каждого прикосновения. Пальцы раздвигали ягодицы шире, открывая доступ, и язык проникал внутрь — насколько это было возможно, — дразня тугие мышцы. — Варка... — выдохнул Флинс, не зная, просит продолжать или остановиться, потому что это было слишком, слишком хорошо, слишком стыдно, слишком правильно. Но Варка не останавливался. Он продолжал с какой-то одержимостью, с голодом, который не мог насытиться, изучая каждую складочку, каждую чувствительную точку, находя те места, от которых Флинс вскрикивал и дёргался. Язык проникал внутрь, имитируя движения члена, и Флинс чувствовал, как от этого по телу разбегаются волны жара, как внутри разгорается тягучее, глубокое удовольствие. — Замечательно, — выдохнул Варка, отрываясь на секунду, и Флинс видел блеск его губ, влажных от слюны, и свой собственный вкус на них. Он снова опустился. Временами он отрывался, чтобы поцеловать внутреннюю сторону бёдер — нежную кожу, от которой Флинс вздрагивал особенно сильно, — и снова возвращался к основному действию. Одновременно его рука обхватила член Флинса — тот самый, что уже давно стоял твёрдый, истекающий смазкой, напряжённый до предела. Варка двигал ладонью в том же медленном, тягучем ритме, что и языком внутри, и это двойное проникновение — спереди и сзади — сводило с ума, стирало границы реальности. — Как же я хочу тебя трахнуть, — шепнул он в пульсирующее лоно — Хочу войти в тебя и чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моего члена, чтобы ты кончил от одного только этого. Флинс не выдерживал этого тембра, этих слов, этих прикосновений. Он чувствовал, как внутри нарастает волна — не та, резкая и взрывная, как в прошлый раз, а глубокая, тягучая, разливающаяся по всему телу, от пальцев ног до макушки, заставляющая каждую клетку вибрировать в ожидании. — Варка, я... — простонал он, не в силах договорить. И Флинс полетел волна накрыла его с головой, заставляя выгнуться, вскрикнуть, вцепиться в волосы Варки, прижимая его лицо к себе, чувствуя, как внутри всё сжимается в ритмичных спазмах вокруг пальцев, как член пульсирует в чужой ладони, как горячие струи бьют — куда? Он не видел, не мог видеть, только чувствовал, как Варка не останавливается, вылизывая, продлевая, выжимая до последней капли, до последней дрожи. Он кончал долго — толчками, всхлипами, и когда последняя судорога отпустила, он обмяк, растекаясь по дивану, не в силах пошевелиться, не в силах дышать, не в силах думать. А когда пришёл в себя — обнаружил, что Варка поднялся и смотрит на него сверху вниз, облизывая губы, на которых блестела влага. В его глазах горел всё тот же голод, но теперь к нему примешивалось что-то новое — удовлетворение творца, создавшего шедевр, и гордость за то, что он смог выжать из этого мальчика такую реакцию. — Хорошо, — сказал он просто, и голос его звучал низко, с хрипотцой удовлетворения. — Очень хорошо. И наклонился поцеловать — глубоко, давая почувствовать собственный вкус на его губах, солоноватый, терпкий, странный, но почему-то возбуждающий ещё сильнее. — А теперь, — выдохнул он, прижимаясь лбом к лбу Флинса, глядя в его затуманенные, влажные глаза, — я хочу в тебя. По-настоящему, уже невозможно как. Флинс смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри всё замирает в ожидании. Страха почти не осталось — только предвкушение и странное, щемящее доверие. — Да, — выдохнул он. — Да. Флинс чувствовал каждым сантиметром своей кожи, каждой клеточкой, как дрожит это большое тело от сдерживаемого желания, как мышцы перекатываются под влажной кожей, как пульсирует член, прижимающийся к самому входу. Руки мужчины легли на его бёдра — пальцы впились почти до синяков, раздвигая, открывая, фиксируя, не давая даже мысли о том, чтобы сомкнуть ноги и спрятаться. — Смотри, — выдохнул Варка хрипло, и голос его сел до такой степени, что казалось, ещё немного — и он сорвётся на крик. Флинс посмотрел вниз — и обмер, забыв, как дышать. Член с влажной блестящей головкой, на которой пульсировала капелька смазки, готовая сорваться, — прижимался к его входу, дразняще скользил по чувствительной коже, раздвигая складки, оставляя влажный след. Варка двигал бёдрами медленно, почти лениво, с какой-то звериной грацией, водил головкой вверх-вниз по промежности, по самому входу, надавливая ровно настолько, чтобы кожа втягивалась, но член не проникал внутрь. Каждое движение отдавалось вспышкой где-то в позвоночнике Флинса, заставляя его дёргаться и всхлипывать. — Видишь? — голос Варки сел до хрипа, до вибрации, которую Флинс чувствовал грудной клеткой. Он смотрел, заворожённый этим зрелищем — собственные бёдра, раздвинутые, беззащитные, влажные от смазки и пота, и этот член, такой чужеродный, такой большой, трущийся о него, размазывающий влагу, дразнящий, требующий. Головка проходила по самому входу, надавливала, чуть раздвигала, и Флинс чувствовал, как мышцы рефлекторно сжимаются, пытаясь то ли впустить, то ли защититься. Варка толкнулся — легонько, чисто символически, головка чуть раздвинула вход, вошла на кончик, на миллиметр, на два, и Флинс ахнул, вцепившись в диван с такой силой, что ногти, наверное, оставили следы на обивке. Это ощущение — чужое тело внутри, пусть самую малость, но уже внутри, уже распирающее, уже пульсирующее там, — ударило по нервам набатом. — Ещё, — выдохнул Варка, скорее сам себе, чем ему. — Ещё немного, потерпи. Он снова толкнулся — чуть глубже, головка вошла на сантиметр, раздвигая тугие мышцы, которые отчаянно сопротивлялись, и Флинс почувствовал это растяжение — жгучее, пугающее, невозможное. По глазам ударило влагой — слёзы брызнули сами, против воли, просто тело не выдержало этого напряжения, этого страха, этого на грани между «хочу» и «не могу». Они потекли по вискам, заливая уши, смешиваясь с потом на шее, и Флинс ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. — Тш-ш-ш, — выдохнул Варка, замирая. — Тише, тише, маленький... Но не отстранился. Головка так и осталась внутри — чуть-чуть, самую малость, но Флинс чувствовал её там, чувствовал, как пульсирует чужой член в его теле, как каждый удар сердца отдаётся в этой точке, распирая изнутри. — Плачешь? — спросил Варка, и голос его звучал странно — сдавленно, с трудом, будто каждое слово давалось через силу. Он смотрел на мокрые дорожки на щеках Флинса, на дрожащие губы, на зажмуренные глаза, и в его взгляде боролись голод и что-то ещё. — Опять плачешь, маленький? Флинс всхлипнул, не в силах ответить. Страх заливал всё, парализовал, мешал дышать, думать, соображать. Член внутри пульсировал, требуя большего, и это было невыносимо — и само по себе, и от понимания, что это только начало, что дальше будет только глубже. Мужчина выдохнул — шумно, сквозь зубы, с каким-то звериным рыком, который тут же задавил. Видно было, как ему тяжело сдерживаться, как каждая мышца напряжена до предела, как желваки на скулах ходят ходуном, как на лбу выступают крупные капли пота, срывающиеся и падающие на грудь Флинса. Член внутри пульсировал, умоляя о большем, о движении, о том, чтобы войти на всю глубину и остаться там. — Смотри на меня, — приказал он, и Флинс послушно поднял мокрые, распухшие от слёз глаза, встречаясь с этим тёмным, почти чёрным в полумраке взглядом. — Смотри. Видишь, я не двигаюсь, как истукан, хотя хочу... — он не договорил, только выдохнул сдавленно, шумно, зажмуриваясь на секунду. — Хочу так, что все сводит, член сейчас лопнет, что в глазах темнеет. Хочу вбиться в тебя на всю длину и кончить так, чтобы ты неделю сидеть не мог. Он чуть отодвинулся, выходя полностью — медленно, очень медленно, давая почувствовать каждый миллиметр этого выхода, эту пустоту, которая образовалась внутри, — и Флинс выдохнул с облегчением. Но Варка тут же снова прижался головкой ко входу, снова начал водить — дразняще, мучительно, заставляя тело привыкать к этому ощущению, к этому давлению, к этой неизбежности. — Дыши, — сказал он, и его рука легла на грудь Флинса, чувствуя бешеный пульс, колотящийся где-то под рёбрами. — Просто дыши, малыш. Я не войду, пока ты не перестанешь трястись, но дразнить буду. Буду дразнить, пока ты сам не попросишь. Пока не захочешь так, что страх отступит. Он толкнулся — снова легонько, головка чуть вошла и сразу вышла, оставляя после себя только влажный след и ощущение пульсации. Флинс всхлипнул, но на этот раз не от страха — от смеси страха и того странного тепла, что разгоралось внизу живота, несмотря ни на что. — Видишь? — выдохнул Варка, внимательно следя за его лицом, ловя каждую эмоцию, каждую дрожь. — Уже легче и не так страшно. Тело привыкает. Оно уже знает, что это не больно. Что это — хорошо. Флинс кивнул, чувствуя, как слёзы всё ещё текут, но уже не от ужаса — от перенапряжения, от этого бесконечного на грани, от того, как Варка смотрит на него — не как на жертву, а как на... как на кого-то важного. Варка наклонился и слизнул слёзы с его щеки — жадно, горячо, проводя языком по мокрой дорожке, собирая влагу. — Солёные, — выдохнул он, и дыхание обожгло мокрую кожу. — Как ты сам. Солёный и сладкий одновременно. Весь такой... невозможный. И снова толкнулся — чуть глубже, на два сантиметра, и замер, давая привыкнуть, давая телу принять эту новую глубину. Флинс выгнулся, чувствуя, как тело разрывается между желанием принять и желанием вытолкнуть, между страхом и этим новым, пугающим удовольствием. — Варка... — выдохнул он, не зная, о чём просит — о продолжении или об остановке. — Знаю, — ответил тот, утыкаясь лбом в его лоб, касаясь мокрых ресниц своими ресницами. — Знаю, малыш. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Мы справимся. И это "мы" прозвучало так неожиданно, так интимно, что Флинс забыл, как дышать, и позволил себе просто быть — быть здесь, в этой темноте, с этим мужчиной, в этом моменте, который уже никогда не повторится. Головка снова скользнула по входу — мокрая, скользкая, пульсирующая в такт сердцебиению, которое, казалось, билось где-то в ушах, заглушая всё вокруг. Варка водил ею медленно, дразняще, с какой-то звериной, ленивой грацией, надавливая ровно настолько, чтобы кожа втягивалась, но член не проникал внутрь. Раз за разом он имитировал толчки — прижимался, чуть раздвигал тугие мышцы, и отступал, оставляя после себя только влажный след и ощущение пульсации, которое сводило с ума. И он видел, как кожа втягивается, как тело само тянется навстречу, предательски желая того, чего разум так боялся. — Большой, — выдохнул он, чувствуя, как снова наворачиваются слёзы, как комок встаёт в горле, мешая дышать. — Господи, какой же он большой, Варка. Ты видел себя? Ты вообще смотрел когда-нибудь на это со стороны? Как он вообще влезет? Как?! — Влезет, — Варка надавил сильнее, головка чуть раздвинула вход, вошла на кончик — на самую малость, вновь на миллиметр, но Флинс почувствовал это растяжение, жгучее, пугающее, невозможное, и ахнул, вцепившись в диван. — Уже влезает. Его распирает его изнутри — самую малость, но уже невыносимо, уже за гранью того, что он мог выдержать без паники. Член пульсировал там, живой, горячий, требующий, и каждый удар сердца отдавался в этой точке, заставляя мышцы сжиматься в попытке то ли удержать, то ли вытолкнуть. — Вынь, — попросил он, но в голосе не было уверенности — только жалобная, дрожащая нотка, от которой самому стало противно. — Вынь, пожалуйста, я не могу... не сейчас... не так... — Можешь, — Варка не вышел. Так и остался — внутри, растягивая вход, давая привыкать, давая телу запомнить это ощущение. — Терпи, маленький. Надо привыкнуть. Надо, чтобы тело поняло, что это не страшно. — Я не привыкну! — всхлипнул Флинс, чувствуя, как слёзы текут по вискам, заливая уши, капая на диван. — На всей Земле не того, в кого войдёт этот размер. Варка усмехнулся — но усмешка вышла напряжённой, сдавленной, почти болезненной. — Не драматизируй, все там нормально и по-человечески— Он чуть двинул бёдрами, и головка внутри задвигалась — миллиметр туда, миллиметр обратно, растягивая, дразня, подготавливая. Флинс застонал — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь эту панику, чувствуя, как от этих крошечных, почти невесомых движений по телу разбегаются мурашки, как внизу живота разгорается странное, тягучее тепло, которое не имело ничего общего со страхом. — Тебе же хорошо— произнёс Варка, и в голосе его появилась нотка, от которой у Флинса поджилки тряслись. — Хорошо? — Флинс истерически рассмеялся сквозь слёзы, чувствуя, как смех перемешивается со всхлипами, превращаясь в какую-то невменяемую какофонию звуков. — Ты членом мне мозг трахаешь, а не хорошо! Ты понимаешь? Я сейчас с ума сойду! Я уже схожу! Я вообще не понимаю, где я, кто я и почему у тебя член размером с мою руку! — С руками поосторожней, — и в голосе его проскользнула ирония, хотя видно было, что ему не до смеха. — Руки у тебя маленькие, не сравнивай. — Заткнись! — Флинс всхлипнул, чувствуя, как внутри закипает злость — на себя, на него, на эту ситуацию, на этот дурацкий член, который никак не выходил из головы. — Не смейся! Тут не над чем смеяться! У меня сейчас сердце остановится от страха, а ты шуточки шутишь! Варка выдохнул — шумно, сдавленно, зажмуриваясь на секунду. Когда открыл глаза, в них была усталая заебанность во всех смыслах, хотя по идее эта позиция не должна была его касаться. — Не остановится, — сказал он тихо. — Я не дам. И шучу, потому что иначе сам с ума сойду. Я в тебе на пару сантиметров, и думаю — или кончить сразу, или убить кого-нибудь, или просто лечь и сдохнуть от перенапряжения. Он толкнулся чуть глубже — ещё на полсантиметра, и Флинс вскрикнул, выгибаясь, чувствуя, как растяжение становится почти невыносимым. — Не надо глубже! — закричал он, вцепляясь в плечи Варки. — Не надо! Я порвусь! Я сейчас реально порвусь...! — Не порвёшься, — сказал блондин, замирая, давая привыкнуть. — Там всё растянется, так уж создалось. — Кем создалось? — Флинс всхлипнул, но в голосе прорезалась злость — та самая, с которой он танцевал в клубе, посылал сообщения в игнор и с которой строил из себя недотрогу. — Динозавром, чтоб таких как ты принимать? У тебя член как у лошади, ты в курсе? Варка фыркнул — не то смеясь, не то задыхаясь, не то просто выпуская пар. — Комплимент? — выдохнул он, и в голосе его появилась та самая ленивая усмешка, которая бесила Флинса больше всего. — Спасибо, конечно. Приятно. Но ты так говоришь, будто тебе есть с чем сравнить. Откуда тебе знать, что у других меньше? — Это не комплимент, это пиздец! — брюнет зажмурился, чувствуя, как головка внутри пульсирует в такт сердцебиению, как каждый удар отдаётся в этой точке, распирая изнутри. — Вытащи, а? Ну пожалуйста? Я потом всё что хочешь сделаю, всё что скажешь, клянусь, только вытащи сейчас, дай передохнуть, дай подышать... — Врёшь, — голос его дрогнул. — Не сделаешь, испугаешься. Снова в кусочек сожмёшься и будешь глазами хлопать. — Не испугаюсь, — Флинс открыл глаза, встречаясь с этим тёмным, тяжёлым взглядом, и вложил в эти слова всю злость, всю обиду, весь страх, что кипели внутри. — Честно. Всё что скажешь. Всё что захочешь. Только не сейчас. Варка смотрел на него долго, тяжело дыша, и в этом взгляде мелькало что-то сложное — борьба, желание, раздражение и странное, пугающее уважение. Потом выдохнул — и вышел. Пустота после этого была почти болезненной — острой, физической, невыносимой. Флинс почувствовал, как мышцы сжимаются вхолостую, пытаясь удержать то, чего уже нет, как по бедру медленно стекает смазка — их смесь, влажная, тёплая, остывающая на коже. — Спасибо, — прошептал он, чувствуя, как стыд заливает щёки, шею, грудь, всё тело. — Спасибо, что... — Ага, — выдохнул Варка, и голос его звучал глухо, сдавленно, будто каждое слово давалось через силу. — Но учти, что долго я не выдержу. Отдохни минуту — и продолжим. И в следующий раз, остановиться не получится, я не железный. Он наклонился и поцеловал — глубоко, жадно, давая почувствовать собственный вкус на его губах, смесь соли и чего-то ещё, что Флинс не мог определить. — А врать не надо, — прошиптал он в рот, и слова вибрацией прошли по губам. — Сделаешь всё что скажу, да? Запомню. Я всё запоминаю. И его рука снова скользнула вниз, поглаживая, подготавливая, не давая остыть, не давая забыть, что это ещё не конец, что самое главное — впереди. Флинс лежал, чувствуя, как пульсирует пустота внутри, как смазка медленно стекает по промежности, остывая на коже, как всё тело дрожит мелкой противной дрожью — от перенапряжения, от страха, от этого бесконечного чувства. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые налетали и разбивались одна о другую, не успевая оформиться во что-то связное. И вдруг что-то внутри щёлкнуло. Он резко сел, отодвигаясь от Варки насколько позволял диван — дёргано, неловко, чуть не свалившись на пол. Ноги сами собой скрестились — защитный жест, глупый, но тело среагировало быстрее мозга, быстрее любой мысли. Колени прижались друг к другу, руками он обхватил себя за плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, несуществующее, исчезнуть из этой реальности, которая требовала от него слишком многого. Варка смотрел на него с ленивым интересом, откинувшись на спинку дивана, и в этой лени чувствовалась такая сила, такая уверенность, что у Флинса внутри всё переворачивалось. Его член всё ещё стоял — твёрдый, влажный от смазки, пульсирующий, с головкой, блестящей в полумраке. Но он не двигался, не тянулся, не пытался вернуть Флинса обратно. Просто ждал. Смотрел, как тот сжимается в комок, как дрожат губы, как глаза становятся огромными, влажными, щенячьими, и ждал. Флинс сидел на коленях — голый, раскрасневшийся, с мокрыми дорожками от слёз на щеках, с припухшими от поцелуев и укусов губами, с членом, который так и не опал полностью, торчащим между сведённых бёдер. Он открывал рот, закрывал, снова открывал — и не мог выдавить ни звука. Слова застревали в горле, путались, не желая складываться в предложения. Варка ждал. Терпеливо, хотя желваки на скулах ходили ходуном и руки сжимались в кулаки, а дыхание сбивалось. Ждал, не сводя с него этого тёмного, тяжёлого взгляда. — Ты щас лопнешь от напряжения, — сказал он наконец, и голос звучал низко. — Говори уже, чего мнёшься? Флинс сглотнул. Провёл языком по пересохшим губам, чувствуя солёный привкус слёз. Посмотрел прямо в эти тёмные глаза — и выдохнул: — Я не дамся трахнуть себя. Фраза повисла в воздухе — глупая, беспомощная. Сказанная человеком, который голый тому, кто раза в два больше, сильнее, и кто уже доказал, что может делать с его телом всё, что захочет, стоит только захотеть. Варка моргнул. Потом усмехнулся — коротко, без веселья, скорее обозначая, что услышал. — Не торопись с такими выводами, — сказал он спокойно, и в этом спокойствии чувствовалась такая уверенность, что у Флинса внутри всё сжалось. — Ты уже почти дался. И мы оба это знаем. Ещё немного — и ты бы лежал подо мной, раздвинув ноги, и принимал бы всё, что я дам. Флинс закусил губу, чувствуя, как щиплет глаза от новых слёз, как предательская влага снова собирается на ресницах. Варка прав — он уже почти. Ещё немного, и член вошёл бы полностью. Ещё немного, и он бы лежал, раздвинув ноги, принимая всё, что ему дадут, и скулил бы от каждого толчка. Ещё немного — и не было бы пути назад. — Я хочу быть сверху, — выпалил он, и голос дрогнул, сломался, но слова прозвучали чётко, громко, в тишине этой комнаты. Варка замер. Смотрел на него несколько долгих, тягучих секунд, и в глазах мелькнуло что-то — удивление? Интерес? Уважение? — Сверху, значит, — повторил он медленно, смакуя слова, будто пробовал их на вкус. — Не дашься трахнуть себя, но сверху хочешь? Флинс кивнул, чувствуя, как краска заливает шею, грудь, всё тело, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Если я буду сверху — я контролирую, — заговорил он, и слова лились сами, без остановки, будто кто-то другой говорил за него. — Я решаю, как глубоко, выбираю темп. Я останавливаюсь, если больно. Я... я сам решаю, что с моим телом происходит. Он говорил и сам не верил, что говорит это вслух — этому мужчине, этому хищнику, который мог раздавить его одним движением. Но внутри горело. Варка смотрел на него так, будто видел впервые. Будто перед ним был не тот дрожащий, плачущий мальчишка, а кто-то другой — сильный, дерзкий, опасный в своей уязвимости. Потом медленно, очень медленно, на его губах появилась улыбка. — Хорошо, — согласился он. — Давай попробуем так. Он откинулся на спинку дивана шире, разводя колени, открывая себя полностью — , приглашающе. Член так и стоял — твёрдый, напряжённый, с влажно блестящей головкой, с выступающими венами на стволе. В свете, пробивающемся из окна, было видно, как на самом кончике блестит капелька смазки — прозрачная, тягучая, готовая сорваться. — Тогда иди сюда, — сказал мужчина, и голос его звучал низко, с вибрацией, от которой по коже бежали мурашки. — Садись сам, если хочешь контролировать. Флинс смотрел на него, на этот член, на эти разведённые бёдра, на это тело, такое большое, такое сильное, такое пугающее — и такое... открытое сейчас для него. И внутри боролись страх и что-то ещё — дикое, горячее, требующее, заставляющее забыть о панике и сделать шаг вперёд. Он разжал руки, которыми обнимал себя. Медленно, очень медленно, отодвинул колени друг от друга. Встал на четвереньки — дрожа, чувствуя, как смазка всё ещё влажная между ягодиц, как член касается бедра, твёрдый, готовый, пульсирующий в такт сердцу. И пополз к Варке. Он смотрел на него снизу вверх — на этого дрожащего, мокрого, растрёпанного мальчишку, который полз к нему по дивану, раздвигая колени, открываясь, доверяя. Член его стоял каменным колом, и при каждом движении Флинса на головке выступала новая капля смазки, срывающаяся на живот. — Ближе, — выдохнул Варка хрипло, протягивая руки. Флинс переступил коленом через его бедро, завис на секунду, чувствуя, как член Варки упирается ему в ягодицу, скользит по влажной коже, ищет вход. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, но внутри горело что-то другое — то самое, что заставило его сказать "сверху", то самое, что сейчас толкало вперёд. Он привстал на коленях, нависая над членом Варки, чувствуя, как головка касается входа — влажная, горячая, пульсирующая. Мышцы сжались рефлекторно, но он заставил себя выдохнуть, расслабиться, опуститься. Головка вошла — медленно, распирающе, на несколько миллиметров. Флинс ахнул, вцепившись в плечи Варки, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Мужчина смотрел на него не отрываясь — тёмные глаза горели в полумраке, руки легли на бёдра, но не давили, не направляли, просто держали, давая опору. — Сам, — шепнул он. — Всё сам. Я не мешаю. Флинс кивнул, закусывая губу, и опустился ещё чуть-чуть. Член входил глубже — медленно, сантиметр за сантиметром, распирая, наполняя, заставляя дышать через раз. Он чувствовал, как внутри всё горит, как мышцы протестуют и одновременно принимают, подстраиваются под этот новый, невероятный размер. Когда член вошёл до половины, Флинс замер, чувствуя, что больше не может — ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться. Слёзы снова выступили на глазах — от напряжения, от переполненности, от всего сразу. — Варка... — выдохнул он жалобно. — Я не могу... дальше... — Можешь, — выдохнул тот, гладя его по бёдрам. — Ты справляешься. Флинс сидел на нём, чувствуя, как пульсирует член внутри, как медленно остывает жжение, уступая место чему-то другому — тягучему, горячему. Он перевёл дыхание, вытер слёзы тыльной стороной ладони и снова начал опускаться. Медленно, очень медленно, миллиметр за миллиметром, пока не почувствовал, как яйца Варки коснулись его ягодиц. Член вошёл целиком — до самого основания, до упора, до точки, где дальше уже некуда. Флинс замер, чувствуя, как член наполняет его полностью, как пульсирует в самой глубине, как тело сжимается вокруг него в спазмах. Варка смотрел на него и в этом взгляде было столько всего, что у Флинса перехватило дыхание. И это было... невероятно. Он двигался на нём — медленно, неуверенно, чувствуя, как это ходит внутри, растягивая, наполняя, заполняя собой всё пространство. Каждое движение давалось с трудом — тело всё ещё протестовало, мышцы жгло огнём, но сквозь боль уже пробивалось что-то другое, тёмное, тягучее, заставляющее двигаться снова и снова, искать тот самый угол, ту самую глубину, от которой по позвоночнику бежал электрический ток, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а дыхание — срываться на всхлипы. Он уткнулся лицом в шею Варки, пряча мокрые от слёз глаза, пряча эту свою слабость, эту уязвимость, которая никак не хотела отпускать, хотя внутри уже разгоралось что-то новое, пугающее и манящее одновременно. Руки вцепились в широкие плечи мёртвой хваткой, ногти царапали кожу, оставляя красные полосы, которые завтра превратятся в багровые следы — напоминание о том, что этой ночью здесь был кто-то, кто посмел оставить свой знак на этом сильном, опасном теле. И тихо, почти беззвучно, с губ срывался тонкий, скулящий звук при каждом движении — не стон даже, а жалобный, щенячий всхлип, который Флинс не мог контролировать, как ни старался, как ни кусал губы, пытаясь заткнуться. — М-м-м... — тянул он, приподнимаясь на коленях и снова опускаясь, чувствуя, как член внутри скользит по чувствительным стенкам, как головка задевает простату, заставляя тело выгибаться в сладкой судороге. — М-м-м... Варка... Он слышал это. Чувствовал, как дрожит это тело на нём, как пальцы судорожно сжимают плечи, как мокрые ресницы щекочут шею, оставляя влажные дорожки от слёз, смешанных с потом. И от этого тонкого, беспомощного поскуливания, от этого жалобного "м-м-м", которое срывалось с губ Флинса при каждом движении, внутри закипало что-то первобытное — смесь желания защитить, укутать, спрятать от всего мира и дикого, животного голода трахать это тело до потери пульса, слушать эти звуки снова и снова, пока голос не сорвётся в крик. Член его стоял каменным колом, даже не думая опадать, и каждое движение Флинса — медленное, неуклюжее, жалобное — отзывалось вспышкой где-то в позвоночнике, заставляя сжимать зубы до скрежет и боли в челюсти, до выступившей на лбу испарины. Мышцы ног дрожали от напряжения, желваки на скулах ходили ходуном, дыхание сбивалось, срываясь на хрип, и каждую секунду Варка боролся с желанием перехватить инициативу, вцепиться в эти бёдра и вбиться на всю глубину сразу, показать, кто здесь главный, кто задаёт ритм. — Тихо, тихо, — выдохнул он, и голос его сел до хрипа, срываясь на каждом слоге, с каждым словом. — Всё хорошо. Ты справляешься. Ты молодец, маленький. Он гладил Флинса по спине — широкими, успокаивающими движениями, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как по коже бегут мурашки, как всё тело вибрирует мелкой дрожью — от напряжения, от страха, от удовольствия, которое он ещё не до конца распробовал. — Мф... — юноша всхлипнул громче, прижимаясь сильнее, почти вжимаясь в него всем телом, ища защиты и одновременно требуя большего, глубже, сильнее. Член внутри сместился от этого движения, задел простату под новым углом, и по телу прошла судорога, заставив выгнуться и вскрикнуть прямо в шею Варки. — Ох... там... вот там... — Уже понял, — выдохнул блондин сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает желание, которое он сдерживал из последних сил, как член пульсирует, умоляя о движении. — Знаю, малыш. Он сам не понимал, как ещё не сорвался. Этот жалобный, скулящий звук, эти всхлипы, это доверчивое прижимание — всё это заводило до безумия, смешиваясь с животной потребностью взять своё, вбиться, кончить, закричать. Член его упирался в самую глубину, чувствуя каждое движение, каждый спазм этих тесных, горячих стенок, сжимающихся вокруг него в ритме сердцебиения, и это было почти невыносимо — стоять на месте, когда тело требовало движения. Флинс двигался — точнее, пытался двигаться, но тело не слушалось, сбивалось с ритма, замирало и снова начинало, сопровождая каждое движение тихим, жалобным поскуливанием. Он прижимался к нему, как ребенок, ищущий защиты, и одновременно насаживался на его член, раз за разом принимая его всё глубже, всё отчаяннее, и в этом контрасте было что-то неправильное, сладкое, сводящее с ума. Варка чувствовал, как по спине течёт пот, крупными каплями срываясь на диван, как член пульсирует в этом тесном тепле, как внутри закипает оргазм, который он сдерживал железной волей, стальными мышцами, нечеловеческим усилием. Он сжимал зубы так, что челюсть сводило, и гладил Флинса по спине, по затылку, по мокрым волосам, прилипшим ко лбу, пытаясь успокоить — то ли его, то ли себя. — Флинс, — прошептал он куда-то в мокрые волосы, пытаясь отвлечься, чтобы не сорваться, не начать вбиваться самому, перехватить контроль. — Ты весь мокрый, дрожишь, а всё равно двигаешься так прямо и старательно. Флинс только всхлипнул в ответ, сильнее впиваясь ногтями в плечи. Он уже не контролировал себя — тело двигалось само, ища то самое место, от которого по позвоночнику бежал ток, заставляя выгибаться и стонать. Тонкое поскуливание становилось громче, отчаяннее, когда член задевал нужную точку, и тише, когда проходил мимо, и эта амплитуда звуков, этот ритм всхлипов был самым эротичным, что Варка слышал в своей жизни. — Вар-р-р...а — протянул он жалобно, утыкаясь носом в шею, и это имя прозвучало как молитва, как просьба, как приказ, от которого невозможно было отказаться. — Варка... — Что? — выдохнул тот, чувствуя, как терпение трещит по швам, как внутри всё сжимается от этого звука, от этого имени, произнесённого таким голосом. — Что, малыш? Что ты хочешь? — Не зна-а-аю... — Флинс всхлипнул, двигаясь быстрее, почти насаживаясь теперь сам, без контроля, без мысли, только на ощущениях, на инстинктах. — Я не знаю... Варка... там... там... Он тёрся носом о его шею, скулил, как брошенный щенок, и при этом бесстыдно насаживался на член, заглатывая его всё глубже, всё отчаяннее, с каждым движением принимая в себя эту чужую плоть, ставшую вдруг такой необходимой. Контраст между этой беспомощной реакцией и тем, как его тело жадно, голодно принимало член, был невыносимым — для них обоих. И вдруг что-то внутри щёлкнуло. Флинс перестал скулить. Замер на секунду, чувствуя, как член Варки пульсирует в самой глубине, как тело дрожит от перенапряжения. А потом — впился зубами в шею Варки. Не сильно, но чувствительно, сжимая челюсти, вжимаясь лицом в чужую плоть, пытаясь заглушить этот разрывающий внутренности коктейль из боли и удовольствия, найти хоть какую-то точку опоры в этом шторме ощущений. Он замер так, вцепившись зубами в чужую кожу, и сквозь сжатые зубы вырывался только тонкий, сдавленный стон, вибрирующий на коже, передающийся Варке через каждую клетку. Мужчина замер, чувствуя этот укус — горячий, влажный, отчаянный, пробирающий до костей. По телу прошла дрожь, член внутри дёрнулся, наливаясь новой силой, пульсируя так, что, казалось, ещё немного — и он взорвётся прямо там, без движения. — Кусаешься, — выдохнул он хрипло, и в голосе смешались удивление и дикое, первобытное одобрение. — Зверёныш. А потом юноша разжал зубы, провёл языком по укушенному месту, слизывая солоноватый привкус пота, — и заговорил. И голос его изменился до неузнаваемости. Флинс двигался на нём — медленно, неуверенно, чувствуя, как член Варки ходит внутри, растягивая, наполняя, заполняя собой всё пространство, которое до этого момента было пустым, девственным, нетронутым. Каждое движение давалось с трудом — мышцы жгло огнём, тело протестовало против этого ритма, против этой глубины, но сквозь боль уже пробивалось что-то тягучее, горячее, заставляющее двигаться снова и снова, несмотря на дрожь в коленях и сбившееся дыхание. Он уткнулся лицом в шею Варки, пряча мокрые от слёз глаза, пряча эту свою слабость, эту уязвимость, которая никак не хотела отпускать, хотя внутри уже разгоралось странное, порочное тепло. Руки вцепились в широкие плечи мёртвой хваткой, ногти царапали кожу, оставляя красные полосы, и тихо, почти беззвучно, с губ срывался тонкий, скулящий звук при каждом движении — не стон даже, а жалобный, щенячий всхлип, который Флинс не мог контролировать, как ни старался, как ни кусал губы. — М-м-м... — тянул он, приподнимаясь на коленях и снова опускаясь, чувствуя, как член внутри скользит по чувствительным стенкам, как головка задевает простату, заставляя тело выгибаться в сладкой судороге. — М-м-м... Варка... Варка слышал это. Чувствовал, как дрожит это тело на нём, как пальцы судорожно сжимают плечи, как мокрые ресницы щекочут шею, оставляя влажные дорожки от слёз, смешанных с потом. И от этого тонкого, беспомощного поскуливания, от этого жалобного «м-м-м», которое срывалось с губ Флинса при каждом движении, внутри закипало что-то первобытное — смесь желания защитить, укутать, спрятать от всего мира и дикого, животного голода трахать это тело до потери пульса. Член его стоял каменным колом, налитым до предела, и каждое движение Флинса — медленное, неуклюжее, жалобное — отзывалось вспышкой где-то в позвоночнике, заставляя сжимать зубы до скрежета, до боли в челюсти. Мышцы ног дрожали от напряжения, желваки на скулах ходили ходуном, дыхание сбивалось, срываясь на хрип, и каждую секунду Варка боролся с желанием перехватить инициативу, вцепиться в эти бёдра и вбиться на всю глубину сразу. — Тихо, тихо, — выдохнул он, и голос его сел до хрипа, срываясь на каждом слоге. — Всё хорошо. Ты справляешься. Ты молодец, маленький. Он гладил Флинса по спине — широкими, успокаивающими движениями, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как по коже бегут мурашки, как всё тело вибрирует мелкой дрожью — от напряжения, от страха, от удовольствия. И вдруг Варка понял, что больше не может. Руки на бёдрах Флинса сжались до боли — пальцы впились в кожу, оставляя багровые следы, которые завтра будут ныть. Он рванул бёдрами навстречу — резко, сильно, одним движением входя на всю глубину, на которую только был способен, вбиваясь в это дрожащее, скулящее тело до самого упора, до предела, до точки, где член упёрся в шейку матки — если бы она была — в самую глубину, в самое нутро. Флинс закричал — громко, пронзительно, в голос, не сдерживаясь. Крик этот вырвался из самой груди, смешанный со всхлипом, с болью, с неожиданностью. Член вошёл целиком, распирая его до предела, раздвигая то, что казалось невозможным раздвинуть. По телу прошла судорога, слёзы брызнули из глаз, заливая щёки, капая на грудь Варки. — Ты псих! — промямлил он, чувствуя, как внутри всё горит, пульсирует, сжимается вокруг чужого органа в ритмичных спазмах — не оргазма, а шока, протеста, попытки принять невыносимое. Варка замер, тяжело дыша, чувствуя, как тугие стенки сжимаются вокруг него, как тело под ним дрожит крупной дрожью. Он не двигался — остановился на месте, вбитый до конца, давая привыкнуть, давая Флинсу прийти в себя. Он всхлипывал, уткнувшись в шею, и не мог остановиться — от боли, от шока, от этой запредельной наполненности. — Больно? — спросил Варка, гладя его по спине. — Да... — прошептал юноша. Голос его дрожал, срывался, был едва слышен. — Больно... очень... Мужчина замер, готовый выйти, готовый остановиться, несмотря на всё. Но в следующую секунду Флинс глубоко вздохнул, шумно выдохнул — и вдруг замер. Он чувствовал, как боль медленно отступает, тает, уступая место странному, тягучему теплу, разливающемуся по всему телу. Член внутри уже не казался чужеродным — он стал частью его самого, необходимым. Тело привыкало, принимало, подстраивалось. Флинс поднял голову. Медленно, очень медленно, встречаясь с тёмным, напряжённым взглядом блондина. Глаза его были мокрыми, красными, с размазанными по щекам слезами. Губы припухли, искусанные в кровь. Волосы разметались, прилипли ко лбу мокрыми прядями. Он выглядел полностью разбитым, измученным, обессиленным — и при этом в этом взгляде, в этом лице было что-то такое, от чего у Варки перехватило дыхание. Что-то порочное и невероятно, запредельно сексуальное. Флинс смотрел на него — из-под мокрых ресниц, с этим выражением полной опустошённости и одновременно какой-то дьявольской, извращённой привлекательности. Губы его дрогнули в слабой, усталой полуулыбке, и он выдохнул — тихо, хрипло, почти не слышно. — Варка... Голос его звучал глухо, срывался, но в этом шёпоте было столько интимной, тёмной магии, что он забыл, как дышать. — Я больше не могу сам, — выдохнул Флинс, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он говорил сквозь сон. — Устал... совсем... сил нет... Он чуть качнул бёдрами — слабо, едва заметно, и застонал от этого движения, запрокидывая голову, открывая длинную, мокрую от пота шею. А потом снова посмотрел на него — тем же взглядом, от которого кровь закипала в жилах. — Сделай это сам, — прошептал он, и в этом шёпоте смешались усталость, мольба и что-то ещё, глубокое, тёмное, приказывающее. — Пожалуйста... трахни меня сам. Я хочу чувствовать... как ты двигаешься... Я больше не могу, но хочу... Он не договорил — просто смотрел на Варку этими своими глазищами, мокрыми, огромными, с расширенными зрачками, в которых плескалась тьма. И вид у него был такой — разбитый, измученный, абсолютно сексуальный, — что Варка понял: он пропал. Окончательно. Бесповоротно. А главное, что навсегда. Он перехватил инициативу — пальцы его, и без того впившиеся в бёдра Флинса до белых костяшек, сжались с новой силой, оставляя на коже багровые следы, которые завтра будут ныть при каждом шаге, напоминая об этой ночи, и он начал вбиваться снизу, навстречу, перехватывая контроль, задавая свой ритм — жёсткий, глубокий, отчаянный. Каждое его движение усиливало предыдущее, вгоняло член на всю длину, до самого упора, до той точки внутри Флинса, от которой по телу разбегались электрические разряды, заставляя пальцы ног поджиматься, а пальцы рук — впиваться в плечи Варки с такой силой, что ногти, наверное, прорывали кожу до крови. Теперь они двигались вдвоём, в унисон, тела их стали единым механизмом, работающим на одной волне, на одном дыхании, на одном сердцебиении — Варка вбивался снизу, а Флинс, обессиленный, но подхваченный этим ритмом, подавался навстречу, принимая каждый толчок, каждый миллиметр этого огромного члена, распирающего его изнутри до предела, до грани, за которой уже не было ничего, кроме чистого, белого, ослепительного удовольствия. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом секса, пота, возбуждения, и они дышали этим воздухом, пили его, задыхались в нём, но не могли остановиться, не хотели останавливаться, потому что каждый толчок приближал их к той самой точке, за которой начиналось ничто. Флинс закричал — громко, пронзительно, в голос, когда волна накрыла его с головой, вырывая этот крик из самой груди, смешанный со всхлипом, с хрипом, с чем-то животным, первобытным, не контролируемым сознанием. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в ритмичных спазмах вокруг чужого члена, как мышцы пульсируют, зажимая его в себе, как по телу разливается горячая, тягучая волна, заставляющая выгибаться и вскрикивать снова и снова, как пальцы впиваются в плечи. И в этот же момент блондин кончил в него — глубоко, сильно, толчками, вбившись в последний раз до самого упора и замерев там, чувствуя, как внутри разливается горячее, густое семя, как член пульсирует, выпуская каждую каплю, каждую миллилитр этого накопившегося за месяц желания, заливая самую глубину, наполняя Флинса до краёв, до того предела, за которым уже ничего не помещается и начинает вытекать обратно. Они замерли оба — дрожащие, мокрые, тяжело дышащие, прижавшиеся друг к другу так плотно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Член Варки всё ещё пульсировал внутри, медленно затихая, выпуская последние, уже слабые толчки, и Флинс чувствовал, как по бедру медленно стекает то, что не поместилось — тёплая, густая влага, смешанная с его собственной смазкой, с потом. Это ощущение — наполненности до предела и одновременно опустошённости после, этой липкости, стекающей по коже, этого чужого семени внутри, которое медленно остывало, становясь частью его самого, — было таким интимным, таким грязным, таким правильным, что у Флинса перехватило дыхание, и он всхлипнул — тихо, уже без боли, просто от переполненности этим моментом, этим телом, этим мужчиной. Варка обнял его, прижимая к себе крепче, почти до хруста костей, гладя по мокрой спине широкими, успокаивающими движениями, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как дрожь постепенно затихает, как дыхание выравнивается. Он целовал его в висок — мокрый, солёный, пахнущий слезами и сексом, в закрытые глаза, в ресницы, слипшиеся от влаги, в солёные от слёз щёки, в уголок искусанных губ. Флинс уткнулся носом в его шею, лизнул место, которое сам же укусил — там уже начинал наливаться багровый синяк, — и выдохнул одно-единственное: — Ох... И больше ничего не нужно было говорить. Только лежать так, прижавшись друг к другу, чувствуя, как внутри ещё пульсирует член, медленно опадая, как по бедру всё ещё стекает тёплая влага, как медленно остывают разгорячённые тела, покрываясь липкой коркой пота и смазки. Блондин откинулся на подушку, прижимая к себе разомлевшего Флинса так крепко, будто боялся, что тот растворится, испарится, исчезнет вместе со снегом за окном. Тот всё ещё тяжело дышал, уткнувшись носом в его шею, и по телу время от времени пробегала мелкая дрожь — остаточные спазмы удовольствия, отголоски той бури, что только что сотрясала их обоих. Член Варки уже опал, выскользнув из него с тихим, влажным звуком, и теперь между бёдер Флинса медленно остывала влажная смесь их обоих, стекая по промежности на диван, оставляя на коже липкие, тёплые дорожки. Варка гладил его по спине — лениво, широкими движениями, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую впадинку между ними, каждый мускул, всё ещё подрагивающий. Мокрую кожу, липкую от пота, на которой оседал солоноватый привкус их ночи. Дрожь, которая никак не хотела утихать, проходя по телу Флинса мелкой рябью. — Знаешь, — заговорил он низко, задумчиво, и голос его звучал как урчание сытого, довольного зверя, растянувшегося у огня после удачной охоты, — я сейчас лежу и пытаюсь понять, какого хрена я вообще терпел столько дней. Вот серьёзно, надо было сразу на тебя справочки навести. Столько времени потеряно за зря. Он выдержал паузу. — Но глядя на тебя сейчас... — он чуть отстранился, вглядываясь в расслабленное лицо Флинса, — понимаю, что оно того стоило. Каждый день ожидания. Каждая ночь, когда я думал о тебе и не мог уснуть. Он повернул голову, вглядываясь в это лицо — красивое до невозможности, до боли в груди, до желания снова начать всё заново, прямо сейчас, не давая передышки. — Ты когда сверху был... — Варка продолжил, подбирая слова, потому что обычных слов для этого просто не существовало. — Я думал, у меня сердце остановится. Сидишь на мне, колени раздвинул, бёдрами так... — он повёл рукой в воздухе, изображая это движение, это покачивание, от которого у него самого внутри всё переворачивалось при одном воспоминании, — и член у тебя твёрдый, смазка с него капает мне на торс. А ты смотришь на меня этими своими глазищами — мокрыми, огромными, с ресницами, слипшимися от слёз, с этим взглядом, от которого у меня внутри всё сжималось, — и двигаешься... Господи, как ты двигался. Он замолчал на секунду, вспоминая, и в глазах его снова зажёгся тот самый тёмный, тяжёлый огонь, который Флинс видел в нём весь вечер. — Ты голову запрокидывал, когда я в тебя глубже заходил, и шея такая открытая, беззащитная, кадык ходит вверх-вниз, пульс бьётся прямо под кожей, а губы прикусывал, чтобы быть тише, и от этого они стали такими припухшими, красными, как будто тебя целовали часами. И эти звуки... — он усмехнулся, но в усмешке этой не было насмешки, только восхищение. — Не те, жалобные, которыми ты меня сначала доводил, а потом, когда во вкус вошёл. Низкие такие, грудные, развратные, от которых у меня волосы на затылке дыбом вставали. Я от каждого твоего стона чуть не кончал, честное слово. Его рука скользнула ниже, поглаживая ягодицу Флинса, сжимая её, вспоминая, как эта упругая, горячая плоть двигалась на нём, как разъезжалась, принимая его член снова и снова, как мышцы сжимались вокруг него в такт движениям. — А когда ты сам начал скакать... — Варка выдохнул шумно, чувствуя, как от одних воспоминаний внутри снова закипает желание. — Ты словно порнозвезда, не меньше. Бёдра ходят ходуном, член по моему животу хлещет, волосы разлетаются в разные стороны, мокрые, прилипают ко лбу, к щекам, глаза бешеные, расширенные, и ты на мне как... как будто всю жизнь этим занимался. Как будто родился на члене и только этого и ждал. Он покачал головой, всё ещё не веря, что это было наяву. — А я снизу смотрю на всё это безобразие, на этого бесстыжего, мокрого, дрожащего мальчишку, который скачет на мне и стонет так, что стены трясутся, и понимаю, что пропал. Что теперь никуда не денусь. Этот взгляд, эти слёзы, эти звуки — они теперь со мной навсегда. Он наклонился и поцеловал Флинса в макушку — долго, нежно, зарываясь носом в мокрые волосы. — Красиво было. Очень красиво. До сих пор стоит перед глазами, как ты там изгибался. Как спину прогибал, когда внутрь садился, как задница твоя на моих бёдрах ходила, мокрая вся, скользкая, как будто маслом налитая... Как пальцами в мои плечи впивался. Как губы кусал, а потом облизывал их, и смотрел на меня так... — он снова покачал головой. — Я таких взглядов не видел никогда. Чтобы и страшно, и стыдно, и хочется ещё, и глаза уже закатываются, а ты всё равно смотришь, не отпускаешь, держишь меня этим взглядом, как будто я твой. Флинс слушал, уткнувшись лицом в его шею, и по телу разбегались мурашки — не от холода, от этих слов, от этого низкого голоса, от того, как Варка говорил, смакуя каждую деталь, каждое движение, каждый звук. Внутри разливалось тепло — странное, приятное, заполняющее пустоты, о которых он даже не подозревал. Он чувствовал, как щёки снова начинают гореть, но в этот раз не от стыда — от удовольствия быть желанным, быть красивым в чужих глазах, быть нужным настолько, что об этом говорят с таким трепетом, пусть и в специфической подаче. А потом он поднял голову, медленно, встречаясь с этим тяжёлым взглядом, — и фыркнул. Как нашкодивший кот, который делает вид, что ему всё равно, хотя сам довольно жмурится от ласки, от этих поглаживаний, от этого тепла. — Красиво-то красиво, — сказал он, и в голосе проскользнула знакомая дерзость, та самая, с которой он строил из себя недотрогу, которую надо завоёвывать. — Но ты это... не расслабляйся сильно. Утром я всё равно найду способ удрать. Варка замер. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, в котором мелькнуло удивление, смешанное с восхищением, — и вдруг расхохотался. Громко, от души, запрокидывая голову, чувствуя, как смех сотрясает грудь, как расслабляются мышцы, которые были напряжены весь вечер. — Охренеть, — выдохнул он сквозь смех, прижимая Флинса крепче, почти до хруста. — Ты вообще кадр, я тебе говорю. Просто взял и использовал меня получается? Он перевернулся одним плавным движением, нависая сверху, заглядывая в эти огромные, всё ещё влажные глаза. Навис, прижимая своим весом, давая почувствовать, кто здесь главный, но в этом жесте не было угрозы — только сытость, только нежность, только лёгкий, тёплый вызов. — Ну-ну, — усмехнулся он, и в усмешке этой смешались вызов и ласка, и предвкушение того, что утро обязательно наступит. — Попробуй. Я посмотрю, как ты побежишь. А потом догоню, прижму к стенке и всё начнётся заново. Имей в виду. И поцеловал — долго, глубоко, не давая ответить, не давая даже думать о побеге, забирая остатки воздуха, сил, сопротивления. А Флинс, тая в этом поцелуе, чувствуя, как язык Варки скользит по его губам, как руки снова начинают блуждать по телу, как внутри снова закипает лёгкое, тёплое желание, думал о том, что утром, наверное, действительно стоит попробовать сбежать. Просто чтобы проверить, догонит ли. И что будет, если догонит. С этими мыслями он провалился в сон — глубокий, без сновидений, убаюканный мерным стуком чужого сердца под ухом.
Примечания:
Редачила на коленке на парах, когда сидела и ждала заказ - буквально везде, в общем.
Идея пришла после бурных выходных, вот прям аж разложила меня и решила - газ делать))
