Кошмар

Лололошка всегда ворочался во сне, так жалобно скуля, погружаясь во мрак, что Дилану не оставалось ничего, кроме как сидеть на краю чужой кровати, поглаживая дрожащую спину. Он не уставал; было в этом что-то медитативное: невесомо пройтись по мокрой от пота футболке, специально надавливая ногтём на позвоночник, чтобы сконцентрировать внимание на касаниях. Ло потом, будто приходил в себя, переставал цепляться за простыни чересчур жалко, воздух не свистел, а равномерно, приглушенно выходил из рта. Тогда Дилан мог со спокойной душой вздохнуть полной грудью, скрипя матрасом, вставая. Чувства хлестали через край, такие противоречивые, такие чужеродные, что хотелось зарыться в одежду соседа, свить гнездо, нежась в ворохе ткани, понимая, что она не твоя, но тёплая до одури. Даже лучи солнца не ласкали так, как чужая толстовка, нагло украденная под жеманным предлогом: «Холодно». Но искры кошмаров укрывали застёжку-молнию. Каждый раз, когда она издаёт желанный звук «зип», Лололошка вздрагивает, словно в воздухе прозвучал контрольный выстрел. Дилан не знает, что нужно делать, в то время как нервное тело жмётся и прибивается к боку; такая куражная хватка за запястье — совсем не вяжется с бегающими глазами туда-сюда. Кажется, Ло болеет, измученный боваризмом, который путает его, направляя не в реальность, а в жестокое царство грёз. Дилан рядом не для того, чтобы втоптать Лололошку дальше в тину, а лишь чтобы потянуть на себя, да так, что тот трепетно бы упал в руки. Такие мысли кажутся Дилану фривольными, слегка странными. Но он не может себя одёрнуть, когда ладони впечатывают в своеобразный плен мягкие щёки Ло, пока тот глупо пялится в ответ, не пожирая, а чуть облизывая взглядом, полным нежности. Дилан уверен: всё это — фортель, который затеял Ло, утягивая его в свою юркую уловку, сам не догадываясь, как далеко зашёл. — Ди, — мягкое напоминание, вот он, твой «Ди». Нет ничего лучше, чем дурашливо говорить о пустяках, наблюдая, как лицо Лололошки округляется, а сердце Дилана пропускает мучительный удар. Между ними нити извиваются, красненькие — связывают, обворачиваются вокруг шеи Ло, пока другой конец тянется сквозь грудь Дилана. А Лололошка своими кошмарами лишь завязывает два узелка, тотчас оставляя их вблизи и вкось рядом. Привычка, словно клей, слой за слоем обмазывает штыки их незавидных отношений. Ло не знает, что каждую мятежную ночь Дилан проминает край матраса, а потом вытягивает руку, чтобы окунуться в пучину самоволия. А утром Лололошка сладко тянется, недоумевая, откуда такая лёгкость, что тянется шлейфом по воздуху. Дилана это успокаивает. Успокаивает знание, что это ты — причина улыбки по утрам, что это ты гладил по изнемождённым мышцам и что это ты пробудил эти заспанные глазки в доброе утро. Правда доброе. — Доброе, — зевает Ло, тянется за золотыми лучами вверх, зажмуриваясь, когда достигает шаловливых солнечных зайчиков. — Очень, — шепчет Дилан, а внутри бушует ураган, он задевает сердце и желудок, пуская там росу треклятых насекомых, не то чтобы кто-то был против. Может, даже желал. — Мм, как спалось? — так невинно. Волосы смешно топорщились, становясь нежно-рыжими под яркими всполохами – взгляд не оторвать. — Приемлемо, — привычная едкость, но так только снаружи, а внутренности уже съедает полчище бабочек. Дилан приложил ладонь к животу – приятно бурлит. Лололошка просто хмыкнул, почти субтильно, что даже в воздухе запахло корицей на мгновение, такое чуткое сочетание застрявшего в горле пронзительного «хм» и пары секунд — Дилан чуть не поперхнулся. Проще отправиться в Иерусалим и посетить Голгофу, разрыдавшись до красных глаз, ежели сказать, что Ло выглядит сейчас до одури красиво. Вернее, не сказать, а признать, произнести самому себе это в действиях, будто ночных посиделок на мокрой от кошмара кровати недостаточно. Достаточно. Даже чересчур. Дилан понимает, что это ненормально. Девушки ему нравятся, но больше — Лололошка. Нравится округлое личико, глуповатая улыбка, неуклюжая походка, очень сильно, прямо до шуршания пальцев. Ло весь такой тепличный и трогательный, но в то же время напористый и острый. Дилан теряется в Лололошке, в попытках понять его аритмию. Снова у Ло кошмар, а Дилан проводит свой закономерный цикл, словно ритуал. Рука на лопатке, проводит ниже, а после возвращается, будто намагничено. Лололошка замирает, непривычно переворачивается на другой бок, трёт свои слипшиеся веки. Дилан, не зная куда деть себя, просто желает свернуться в клочок бумаги, чтобы его разорвали и выплюнули, лишь бы Ло не взвыл. — Ди? Ты чего? Тебе плохо? — Плохо ли Дилану? Боже, да, сердце страдает, оно ноет и стучит отчаянно, каждый раз изламываясь больше! — Тебе, ты ворочался и что-то выкрикивал, — Лололошка смахнул крошки кошмара, потянулся на ощупь к чужой руке, та уже лежала на матрасе. — Спасибо, — приторно, но Дилану хорошо, когда Ло берёт его руку, укладывает себе на грудь, которая недавно сокращалась на износ, а сейчас еле ощутимо. Тук-тук – сердце под пальцами живо, Дилан хочет приложить другую руку уже к своему, чтобы синхронизировать. — За что? — хрипит Дилан, уже представляя свою эпитафию. Лололошка молчит слишком долго, слишком томительно. Мягкий фосфен пролился в его глазах, кажется, горит голубым пламенем, а на самом деле темно-темно. Весь мир свернулся в трубочку, когда Ло придвинулся слишком близко, слишком горячо опалил дыханием кожу и слишком чувственно прильнул губами к нежной плоти. Оскуляция такая сахарная, как и мечтал Дилан. Такое жантильное движение, даже не хочется назвать поцелуем, это слияние долгожданное и плюшевое. Рыхлое и ласковое. Дилан ответил, не торопясь двинул губами вперёд, сжал руку в кулак до белых костяшек и зажмурился до разноцветных разводов и пятен. Мычание в губы, но Лололошка не отстраняется, скорее наоборот напирает, настолько, что сводит Дилана с ума. Чужая ладонь на темечке холит, греет, чуть изредка притягивает, чтобы не сбежал, не струсил сам перед собой. А жар тягучий и терпкий пускает гребень истомы примерно слегка ниже рёбер. После этой ночи всё поменялось.