Жене можно всё

Кофе Я не люблю, когда трогают мои вещи. Это не каприз. Просто за столько лет в спорте привыкаешь, что порядок — основа всего. Вещи должны лежать на своих местах. Бумаги — в папках. Кружки — на полке. Кофемашина — только для меня. Даниил знает: к кофемашине лучше не подходить. Сергей Викторович однажды попытался — я молча смотрела на него, пока он не поставил чашку обратно. Девочки и вовсе обходят стороной кухонный уголок. Кроме Жени. Я прихожу в «Хрустальный» в шесть утра. Люблю эту тишину, пустой каток, запах свежего льда. Можно спокойно разложить планы, выпить кофе. Никто не мешает. В то утро я зашла в тренерскую и замерла. Женя сидела на диване с моей кружкой в руках. Моей. Синей, с отбитой ручкой, которую я не выбрасываю уже пять лет. Она пила кофе и смотрела в окно. — Доброе утро, Этери Георгиевна, — сказала она, не оборачиваясь. — Это моя кружка. — Знаю. — И кофе из моей кофемашины. — Знаю. Она повернулась. Посмотрела на меня спокойно, без тени смущения. Взяла вторую кружку — тоже мою — и протянула мне. В ней уже был налит кофе. — Я пришла в пять. Думала, вы позже. Не спалось. Я смотрела на неё. На мою кружку в её руках. На то, как она сидит на моём диване и даже не думает извиняться. — И что, — спросила я, садясь напротив, — нравится? — Кофе? Слишком крепкий. — Она поморщилась. — Но я привыкну. Я взяла кружку. Сделала глоток. Крепость та же, что я люблю. Она запомнила. — Этери Георгиевна, — сказала она через минуту. — Что? — А вы всегда в шесть? — Всегда. — А вы сколько спите? — Мало. Она кивнула, будто записывала в голове. — Я тоже мало сплю, — сказала. — Мыслей много. — О чём? Она посмотрела на меня долго. Очень долго. Потом улыбнулась краем губ. — О разном. О прыжках. О программах. О том, как не подвести. — Не подведёшь. — Откуда знаете? — Знаю. Она допила кофе, встала. Подошла к моему стулу, наклонилась и чмокнула меня в щёку. Быстро, легко, как утреннее приветствие. — Спасибо, — сказала и вышла. Я сидела с кружкой в руке. На щеке горело. Я допила кофе. С того утра она приходила всегда. В пять тридцать. С двумя кружками. И каждый раз, уходя, целовала в щёку. Я перестала замечать. Перестала? Привыкла. Даниил злится Тренировка шла тяжело. Женя срывала элемент за элементом. Падала, вставала, снова падала. Лицо белое, губы сжаты, руки дрожат. — Медведева, соберись! — крикнул Даниил с бортика. — Ты что творишь? Это детский сад, а не олимпийская подготовка! Она не ответила. Пошла на очередной прыжок. Снова упала. — Да что с тобой такое?! — Даниил подошёл ближе, размахивая планшетом. — Я не понимаю, ты вообще головой думаешь? Ты позоришься! Если ты не можешь собраться, может, тебе вообще не место в большом спорте? Женя стояла, вцепившись в бортик. Молчала. Только плечи дрожали. Я подошла. Встала между ними. — Даниил Маркович, оставьте нас. Он обернулся. — Этери, она же валит всё подряд! Надо разобрать ошибки, а не… — Я сказала, оставьте нас. Он посмотрел на меня. Хотел возразить. Я смотрела в ответ. Холодно. Жёстко. Так, как умею только я. — Хорошо, — сказал он. — Разбирайтесь. Ушёл. Женя стояла, не поднимая головы. Я подошла ближе. — Женя. Молчит. — Женя, посмотри на меня. Она подняла глаза. Красные, мокрые, но держится. — Я не знаю, что со мной, — голос сел. — Всё валится. Я не могу сосредоточиться. Голова не варит. Я взяла её за руку. — Пойдём. — Куда? — Отойдём. Я увела её в коридор. Там тихо, только гул холодильных установок. Посадила на скамейку. Села рядом. — Дыши, — сказала. Она задышала. Глубоко, часто, пытаясь успокоиться. — Я не понимаю, — шептала она. — Я стараюсь, правда стараюсь, а оно… — Молчи. Просто дыши. Она кивнула. Закрыла глаза. Я сидела рядом. Смотрела на её профиль. На то, как дрожат ресницы. На то, как она сжимает пальцы в кулаки. Протянула руку. Коснулась её затылка. Пальцы скользнули в волосы. Замерли. Она выдохнула. Расслабилась. — Этери Георгиевна, — выдохнула. — М? — Спасибо. — Не за что. Сидели так долго. Потом она повернулась, уткнулась носом мне в шею. Дышала. Тёплое, частое дыхание. Я гладила по голове. Другой рукой обняла за плечи. Прижала к себе. — Иди работай, — сказала через пять минут. — Я рядом. Она подняла голову. Посмотрела в глаза. Потом вдруг поцеловала в шею. Чуть ниже уха. И медленно маленькими поцелуями провела дорожку до уха. Она выдохнула, вызвав у меня мурашки по всему телу. Я замерла. Она встала. Ушла в зал. Через пять минут прыгала чисто. Даниил посмотрел на меня, когда я вернулась. Открыл рот. — Молчи, — сказала я. Он закрыл. Тренерская Я разбирала протоколы. На столе горела лампа, за окном давно стемнело. В «Хрустальном» тихо — все разошлись. Дверь открылась без стука. Женя. — Этери Георгиевна, вы ещё работаете? — Как видишь. Она вошла. Скинула кроссовки у порога. Прошла к дивану. Легла. Положила голову мне на колени. Я даже не удивилась. Рука сама легла ей на волосы. — Устала, — сказала она. — Вижу. — Можно полежать? — Лежи. Она закрыла глаза. Я перебирала её волосы, смотрела в бумаги. Тишина. Через полчаса она повернулась. Посмотрела на меня снизу вверх. — Этери Георгиевна. — Что? — А вы когда-нибудь устаёте? — Постоянно. — А отдохнуть? — Некогда. Она села. Посмотрела в глаза. — А если я скажу, что сейчас можно? Я молчала. Смотрела на неё. Она протянула руку. Коснулась моего лица. Провела пальцем по скуле, по губам. — Завтра тяжёлый день. Иди спать. Она кивнула. Встала. Подошла к двери. Остановилась. — Этери Георгиевна. — Что? — Отдохните сегодня … Вышла. Я села обратно. Смотрела на дверь долго. Дверь открылась через минуту. Даниил. — Ты ещё здесь? — спросил он — Как видишь. Он прошёл, сел в кресло. Посмотрел на меня. — Этери. — Что? — Я видел. — И? — И молчу. — Правильно делаешь. Он усмехнулся. — Ты знаешь, что все видят? — Пусть видят. — И тебе всё равно? Я посмотрела на него. — Даня, — сказала. — Ты меня знаешь сколько? — Десять лет. — Я когда-нибудь делала то, что мне не нужно? Он помолчал. — Нет, — ответил. — Вот и не спрашивай. Он кивнул. Встал. У двери обернулся. — Жене можно всё, — сказал. — Я понял. Вышел. Я осталась одна. Запись Я нашла её телефон в тренерской. На скамейке, экраном вверх. Она забыла, ушла на лёд. Я хотела окликнуть. Потом замерла. Экран засветился. Сообщение. «Женя, ты сегодня была невероятна. Когда освободишься? Можем выпить кофе. Артём». Я смотрела на эти слова. Палец сам потянулся. Разблокировано. Она никогда не блокировала телефон. Я знала, что нельзя. Знала, что это грязно. Знала. Открыла чат. Фух, обычный ухажер, которого Женя отшивает. Пролистнула выше. Фотографии. Её. В моей толстовке. С подписью: «Украла. Если меня посадят я не против, лишь бы в ней». Отправлено подруге. Дальше. «Сегодня она опять смотрела так, что я забыла программу». «Если она ещё раз дотронется до моей шеи, я упаду в обморок прямо на льду». Я листала. Час за часом. День за днём. «Она злая сегодня. Наверное, я бешу её. Но когда она злится, она такая красивая, что я готова бесить её вечно». Дальше — ночные сообщения. Никому не отправленные. Просто заметки. «Если она ещё раз так улыбнётся кому-то, я кого-нибудь убью» «Она пахнет кофе и чем-то холодным. Хочется вдыхать вечно» «Её руки. Её голос. Её молчание. Я пропала» «Артём позвал в ресторан. Я подумала: "А она что скажет?" Она ничего не скажет. Но я всё равно не пойду» «Даниил сегодня обнял меня. Просто по-дружески. Она смотрела так, что я испугалась. Интересно, он жив ещё? Шучу. Наверное» «Иногда думаю — а ей вообще не всё равно? Она жёсткая со всеми. Но со мной… не знаю. Иногда кажется, что я для неё просто очередной проект. А иногда — что единственная» «Сегодня я опять проиграла. Мысленно. Соревнования. Всё. Она даже не подошла. Стояла у бортика и смотрела на протоколы. Я пошла в раздевалку одна. Обычно она приходит. Сегодня не пришла. Значит, я не заслужила» Я аккуратно закрыла чат. Вернулась на главный экран. Положила телефон обратно на скамейку. Точно так же, как лежал. Экран вверх. Встала. Поправила пиджак. Вышла в коридор. Там было пусто. Только гул холодильных установок. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Глупая. Очень глупая. Зашла в зал. Она каталась на льду. Чисто. Сильно. Красиво. Я встала у бортика. Смотрела. Она обернулась, поймала мой взгляд. Улыбнулась. Я не улыбнулась в ответ. Просто смотрела. Машина. Поздний вечер. Тренировка закончилась в одиннадцать. Женя стояла на остановке, кутаясь в тонкую куртку. Мёрзла. Я подъехала. Опустила стекло. — Садись. — Я могу на такси, Этери Георгиевна. — Садись, я сказала. Она села. В машине тепло. Пахнет кожей и кофе. Я тронулась с места. Всю дорогу молчали. Остановилась у её дома. — Завтра в семь, — сказала. — Хорошо. Она потянулась к двери. Я взяла её за руку. Она замерла. — Этери Георгиевна? Я смотрела на неё. Потом отпустила. — Иди. Она вышла. Я не уехала. Смотрела, как она идёт к подъезду, как оборачивается, как улыбается. Уехала, когда свет в её окне зажёгся. С того дня я подвозила её всегда. Машина. После победы Она выиграла. Стояла на пьедестале, улыбалась. Потом спустилась, подошла ко мне. Обняла. Крепко. Уткнулась носом в шею. Дышала часто. — Получилось, — шепнула. — Молодец. Потом были цветы, журналисты, камеры. Я отвечала, улыбалась, делала лицо. А она стояла рядом. Иногда касалась. Рукой. Плечом. Вечером я везла её домой. Она сидела рядом, уставшая, счастливая. Вдруг повернулась. Поцеловала меня в шею. Чуть ниже уха. И прикусила.. — Женя. — М? Я остановила машину. Повернулась к ней. Взяла за затылок. Притянула к себе. Посмотрела в глаза. — Ты чего делаешь? — Не знаю. — Она улыбнулась. — Хочу. Я провела носом по её щеке. К уху. Шепнула: — А знаешь, чего хочу я? — Чего? — Чтобы ты поспала сегодня. А завтра всё мне показала. На льду. — И всё? — И всё. — Я отстранилась. Улыбнулась краем губ. — Пока. Она вышла. Я не уехала. Смотрела, как она идёт к подъезду. Она обернулась. Улыбнулась. Я уехала. Ревность Показательные затянулись до позднего вечера. Я стояла у бортика, скрестив руки на груди, и смотрела, как на льду мелькают разноцветные костюмы. Устала. Хотелось домой. Но Женя ещё каталась — последний номер, что-то лёгкое, показательное, без оценок. Она выскользнула на лёд под какую-то медленную музыку. Двигалась плавно, расслабленно, совсем не так, как на соревнованиях. Улыбалась. Ловила взгляды зрителей. Я смотрела и не могла отвести глаз. Потом объявили финал. Все фигуристы высыпали на лёд. Цветы, салюты, суета. И тут я его увидела. Новый. Из группы Мишина. Высокий, светловолосый, с нагловатой улыбкой. Он подкатил к Жене сразу, как только она съехала с помоста. Что-то сказал — она засмеялась. Он взял её за руку, притянул к себе для совместного фото. Она не отстранилась. Я смотрела. Планшет в руках стал будто тяжелее. Он не уходил. Стоял рядом, наклонялся к её уху, говорил что-то, отчего она улыбалась. Потом взял её букет, подержал, пока она поправляла волосы. Простая галантность. Слишком простая. Слишком близкая. Я видела, как она смотрит на него. Не так, как на меня. По-другому. Легко. Без напряжения. Без того груза, что между нами. Потом их позвали на интервью. Вдвоём. Он положил руку ей на плечо, и они пошли к микст-зоне. Я слышала обрывки: «Как вам вместе кататься?», «Планируете совместные номера?». Он отвечал за двоих. Уверенно. Собой. Она смеялась. Я стояла у бортика и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное. Знакомое. То, что я испытывала только на соревнованиях, когда судьи занижали баллы. Только сейчас это было не про баллы. Интервью закончилось. Он снова что-то сказал, она кивнула. Он взял её за локоть — легко, будто невзначай. Она не убрала руку. Я сжала планшет. Пластик жалобно хрустнул. Женя обернулась. Увидела мой взгляд через всю арену. Замерла на секунду. Потом улыбнулась — мне. Той самой улыбкой, которая только для меня. Сказала ему что-то короткое и пошла ко мне. Быстро. Почти бегом. — Этери Георгиевна, вы чего? Я взяла её за руку. Сильно. Повела к выходу. — Пошли. — Куда? — В машину. Мы вышли на парковку. Я открыла дверь, почти втолкнула её внутрь. Села сама. Рванула с места. В машине тишина. Только двигатель гудит. Я резко свернула к обочине. Остановила машину. Руки на руле дрожали. — Этери Георгиевна, — Женя осторожно коснулась моего плеча. — Вы чего? Я молчала. Смотрела прямо перед собой. В голове всё ещё этот кадр: его рука на её плече, её улыбка, их общее интервью. — Этери Георгиевна. — Он на тебя смотрел. — Кто? — Этот. Из группы Мишина. — А, — она усмехнулась. — Коля. Он ничего, нормальный. — Я видела, как он смотрел. — И как? — Как на свою. Женя замерла. Потом вдруг отстегнула ремень. Перелезла через подлокотник. Села ко мне на колени. Лицом к лицу. В машине было темно, только свет фонарей пробивался сквозь стёкла. — Этери Георгиевна, — сказала она тихо. Я подняла глаза. Она взяла моё лицо в ладони. — Он никто. Просто мальчик. Я вижу его в первый и в последний раз. Я молчала. — Только вы, — повторила она. — И никто больше. Она наклонилась к моему уху. Губы касались кожи. — Вы меня слышите? — Слышу. Я смотрела на неё. На её глаза, в которых плескалось что-то тёмное и тёплое одновременно. На губы, чуть приоткрытые. На то, как она дышит — часто, сбивчиво. Мои руки сами легли ей на бёдра. Сжали. Она выдохнула. Я не понимала, что творю, но как же было хорошо. — Этери Георгиевна. — Что? — Вы как будто хотите меня съесть. Я усмехнулась. Пальцы впились сильнее. Она закусила губу. — А если хочу? — Тогда… Она не договорила. Я притянула её ближе. Она качнулась вперёд, упёрлась руками мне в плечи. Грудь почти касалась моей. — Этери Георгиевна, — выдохнула она. Я провела руками по её бёдрам. Выше. К талии. Под футболку. Горячая кожа. — Ты чего дрожишь? — Не знаю. — Врёшь. — Знаю. Я сжала пальцы на её талии. Она выгнулась. — Сука, — прошептала я. Она замерла. Посмотрела в глаза. Она наклонилась к моей шее. Поцеловала. Медленно. Влажно. Чуть ниже уха. Прикусила. Я зажмурилась. Руки сжали её бёдра сильнее. — Женя. — М? — Осторожнее. — Не хочу. Она впилась губами в мою шею. Сильно. До боли. Я чувствовала, как пульс бьётся прямо под её губами. Она сосала кожу, кусала, водила языком. Я застонала. Тихо, сквозь зубы. — Тихо, — шепнула она мне в шею.  — Не могу. Интервью Мы сидели в студии вдвоём. Я была в водолазке, потому что на шее оставались следы. Женя сидела по левую руку от Меня. Софиты грели немилосердно, операторы меняли позиции, кто-то поправлял звук. Журналист напротив — мужчина, лет сорока, с умными глазами и блокнотом, исчёрканным пометками. Он вёл программы на федеральном канале и славился тем, что не щадил никого. — Этери Георгиевна, Женя, спасибо, что нашли время. — Он отложил ручку, посмотрел на нас по очереди. — Я хочу начать с того, о чём обычно молчат. После Олимпиады в Пхёнчхане ходили слухи, что вы, Этери Георгиевна, сделали ставку на Загитову. Что Женя осталась без поддержки в самый важный момент. Это правда? Я выдержала паузу. Ровно столько, чтобы вопрос повис в воздухе. — Я никогда не делаю ставку на одну спортсменку, — ответила я. — Я работаю со всеми. А Женя… Женя всегда была особенной. — В каком смысле? — В том, что она умеет выкладываться на сто процентов. Даже когда кажется, что сил нет. Журналист перевёл взгляд на Женю. Та сидела, откинувшись на спинку кресла, нога на ногу, руки на подлокотниках. Спокойная. Слишком спокойная. — Женя, а вы чувствовали тогда, что вас оставили одну? Она чуть наклонила голову. Улыбнулась краем губ. Пальцы коснулись воротника рубашки — поправила, хотя там нечего было поправлять. — Я чувствовала много чего, — сказала она. — Но сейчас, оглядываясь назад… я понимаю, что спорт — это не про справедливость. Это про то, кто сильнее. — А кто был сильнее? — В тот день — Алина. Она выиграла честно. — Но вы сделали лучший прокат в жизни. И этого оказалось мало. Женя посмотрела на меня. Быстро, мельком. Потом снова на журналиста. — Мало или много — решают судьи. Я сделала всё, что могла. Конечно каждого спортсмена будут преследовать олимпийские ошибки, за которые он будет корить себя. — Вы плакали на пьедестале. Это были слёзы обиды? — Это были слёзы. Просто слёзы. Не надо искать в них смысл. Журналист усмехнулся. Заглянул в блокнот. — Этери Георгиевна, вы тогда, сразу после Олимпиады, давали интервью. Помните, вас спросили о Жене, и вы сказали: « Она же ушла, не то чтобы у меня был выбор». Но вот она вернулась через два года. Что изменилось? Я поправила прядь волос. Сама не заметила, как. Женя чуть прикусила губу. Я видела это боковым зрением. — Изменилось то, — сказала я, — что она вернулась. Всё остальное не важно. — А почему она вообще ушла? Вы говорили с ней об этом? — Говорили. — И? — И решили, что это останется между нами. Журналист улыбнулся. — Вы очень закрытая пара. Тренер и ученица, которые молчат о прошлом. Это интригует. — Нам нечего скрывать, — сказала Женя. — Просто есть вещи, которые не надо объяснять. — Например? Она повернулась ко мне. Посмотрела долго. Потом снова на него. — Например, как можно верить человеку, который однажды тебя предал. Тишина. Я чувствовала, как все в студии замерли. — И как? — спросил журналист. — Вы научились снова верить? Женя провела рукой по волосам. Откинула их назад. Улыбнулась. — Она научилась не предавать. Я фыркнула. Почти неслышно. — Это я-то не предавать? — А кто? — Ты сначала ушла, потом вернулась, а теперь я должна… — Этери Георгиевна, — перебила она, и в голосе появились смешливые нотки, — вы сейчас при журналистах меня ругаете? — А ты заслужила. — Заслужила. — Она кивнула. Она смотрела на меня. Глаза блестели. Под столом её рука коснулась моего колена. Быстро, легко. Журналист переводил взгляд с одной на другую. — Знаете, — сказал он, — я беру интервью двадцать лет. И редко вижу такое… напряжение. Вы как будто всё время на грани. — На грани чего? — спросила Женя. — Не знаю. Драки. Или чего-то другого. Она засмеялась. Откинулась на спинку. Рука убралась с моего колена. — Мы просто работаем вместе, — сказала она. — Долго. Тесно. Привыкли друг к другу. — К такому не привыкают, — возразил журналист. — К такому прикипают. Я поправила воротник пиджака. Женя посмотрела на этот жест. Улыбнулась. — Этери Георгиевна, — сказал журналист, поворачиваясь ко мне. — А вы когда-нибудь жалели, что взяли её обратно? Я молчала секунду. Потом посмотрела на Женю. Она сидела, закусив губу, и ждала ответа. — Ни разу, — сказала я. — Ни одной секунды. — Даже когда она бесит? — Особенно когда бесит. Женя рассмеялась. Звонко, открыто. Потом вдруг подалась вперёд и чмокнула меня в щёку. Прямо перед камерами. — Спасибо, — сказала. — За что? — За то, что терпите. — Жене можно всё. Тишина. Журналист замер с открытым ртом. Оператор перестал дышать. Женя смотрела на меня. — Этери Георгиевна, — сказала она тихо. — Молчи. — Хорошо. Она улыбнулась. Под столом её рука снова легла на моё колено. Сжала. — Знаете, — сказал журналист, наконец обретя дар речи, — я, наверное, не буду это публиковать. — Почему? — спросила Женя. — Потому что это слишком личное. Даже для меня. Он встал. Протянул руку сначала мне, потом Жене. — Спасибо за откровенность. Это было… необычно. Мы вышли. В коридоре Женя взяла меня за руку. — Женя, здесь камеры. — Плевать. — Мне не плевать. — Ну и зря. Я вздохнула. Взяла её за руку и повела к выходу. — Пошли отсюда. — Куда? — Куда-нибудь, где нет камер. Она засмеялась. — Жене можно всё? — Всё.