На живое

Тусклый свет, слабо освещающий помещение, пробирался сквозь веки. Лирен сделала глубокий вдох — в ноздри ударил резкий запах антисептика, металла и дерева. Черепную коробку наполнили гнусные мысли, из-за которых Лирен не смогла разомкнуть глаза сразу. Она смутно помнила Нижний Город, вероятно, очередную перепалку, и в конце концов — ножевой удар. Под ней — деревянная поверхность, неприятно ощущающаяся между лопаток. Боль прошлась от шеи до поясницы, неприятно сдавливая, так что ей показалось, будто нахождение здесь — сплошная пытка, и находится она никак не на столе, а как минимум в мясорубке. Открыть глаза ей удалось только тогда, когда густую тишину прервали тихие, практически неслышные шаги, но для Лирен, привыкшей предвкушать опасность каждой клеточкой тела, это прозвучало как метроном. Она резко повернула голову, так что голова внезапно закружилась вновь, а свет рябил в глазах. — Сеньорита, будьте осторожнее. Голос Элеонор — сладостный мёд, не иначе, — проникает в сознание Лирен медленно, смертельным ядом, к которому привыкаешь, если принимать понемногу. Если Лирен и больна — от самой Элеонор в частности, — то и стопроцентно излечима. Если нет, то хронические боли от чужого присутствия она более чем готова стерпеть. Аверрис усмехается нарочито громко, зная, что эта привычка неоднократно вызывала у Элеонор тяжёлые вздохи и демонстративно закатанные глаза. В этом было что-то невероятное — доводить до белого каления, вызывать эмоции на привычно спокойном лице. — Что за настроение, Эл? Не рада меня видеть? Элеонор ничего не отвечает. Она подходит ближе, и тогда Лирен удаётся разглядеть девушку, её длинные ресницы и переливающуюся радужку глаз. Она вся состоит из переплетений противоречий и красоты, и от этого дыхание сбивается напрочь, словно чужие лёгкие она сжимает самостоятельно. Лирен ощущает, как мурашки пробегают по телу, от головы до пят. Её волосы раскиданы по деревянному столу — в последний раз их встреча состоялась здесь же. Элеонор в своих методах лечения не церемонилась, а если и делала это, то явно не по отношению к Лирен, которая, вероятно, вызывала в ней исключительный прилив раздражения. Лампа, свисающая с потолка, была тусклой, и всё же это не мешало свету болезненно бить в веки, проникать сквозь кожу и давить на роговицу. Лирен чувствует привкус крови на языке — разбитая губа напоминала о себе болезненной пульсацией и лёгкой влагой. Для Лирен подобные встречи здесь — не более чем небольшое недоразумение. Её жизнь, с самого детства ограниченная лабиринтами катакомб и наспех заштопанными шрамами, вынуждала использовать самые радикальные методы лечения, лишь бы быстрее встать на ноги и поживиться золотом. У Элеонор его с лихвой. Если способ залатать рану побыстрее — лечь под нож этой ненормальной, то Лирен совсем не против. — Не двигайся. — Элеонор вздыхает тяжело, полной грудью, и поворачивается к ней спиной. Она рассматривает медикаменты, инструменты и много думает. О самой Лирен, тяжёлой ношей оказавшейся на её плечах уже который раз за месяц, о её ранах и аккуратных швах, которые самолично накладывала на чужую кожу раз за разом. Оплатой являлись оставленные на столе золотые, никогда не дотягивающие до обычной суммы, за которую Элеонор готова оказывать такие услуги, но она не могла объяснить самой себе, почему не выгоняла Лирен, как только та появлялась в поле зрения. Вопреки ожиданиям самой Лирен, Элеонор не жадничает ни своим временем, ни медикаментами, благополучно предоставляя девушке таблетки обезболивающего и с особым вниманием зашивая ножевые ранения. В этом не было объективной причины — такого внимания она не уделяла ни Ашриэлю, ни Сайлену, ограничивая тех перевязками и жаропонижающим. И всё же Лирен по какой-то необъяснимой причине оставалась особенной среди тех, кто неоднократно появлялся на её столе. — Ты слишком долго. — Лирен вздыхает недовольно и касается низа живота. Пальцы пачкаются в крови, а боль, прежде притупленная адреналином, с каждой секундой напоминает о себе с новой силой. Элеонор надевает перчатки и подходит ближе. Её ладонь скользит сначала по волосам девушки, отбрасывая их в сторону, затем по тонкой шее. Большой палец ложится на сонную артерию, ощущая чуть замедленное сердцебиение. Лирен натыкается на прямой, откровенно изучающий её взгляд девушки: глаза чуть прищурены, её губы вздрагивают, чуть приподнимаясь уголками, чтобы изогнуться в расслабленной улыбке. — Не дёргайся. Тогда, возможно, жить будешь. Вопросы жизни и смерти — чистая дилемма, на которую Лирен давно перестала обращать внимание. Она ходит по лезвию ножа ежедневно, ощущает его между лопаток, у груди, у границы сонной артерии, а конкретно сейчас — у самого сердца, и не только потому что близость Элеонор вызывает в ней трепет предвкушения, но и потому что девушка медленно расстёгивает пуговицы её потрёпанной рубашки. Насколько Лирен помнит, та ей даже не принадлежит. Пальцы Элеонор — тонкие и длинные, напоминающие о её прошлом виолончелистки, — распахивают старую, грязную рубашку, успевшую пропитаться алой кровью в области живота. Она не хочет думать, как именно Лирен оказалась в чём-то подобном. — Глубоко, — констатирует Элеонор, склоняется ближе, чтобы рассмотреть рану лучше, и проводит ладонью по краю. — В следующий раз может быть хуже. От прикосновения — осторожного, практически нежного — всё внутри переворачивается, и дрожь пробирается под кожу. Сознание смутно цепляется за остатки здравомыслия, которое покидает Лирен с каждой секундой. — В следующий раз я могу умереть. Надеюсь, тебя это утешит. Слова Лирен не удивляют Элеонор от слова совсем, и тем не менее вызывают тяжесть в сердце. Она молчит несколько секунд и заостряет внимание на чужом лице: Лирен болезненно поджимает губы, хмурит тонкие брови и жмурит глаза. Элеонор не отвечает. Иголка в её руках оказывается быстро, практически автоматически — многолетний опыт делает из неё практически робота, который способен выполнять работу в совершенстве за самые короткие сроки. Возможно, слова Лирен и не требуют ответа, потому что их взаимоотношения не тянут ни на дружбу, ни на вражду, но тем не менее имеют ноты напряжения, которые невозможно проигнорировать. Лирен привыкла к извечной боли и шрамам, поэтому ощущение иглы, скользящей под плотью, заставило лишь недовольно стиснуть зубы и сжать ладонями попавшийся под руку платок. У той хватка крепкая — Элеонор знает это не понаслышке, помня, как в первый раз та оказалась на её столе и болезненно сжала её запястья в порыве испуга или особенно острой боли, — поэтому ткань в ладони Аверрис практически трещит. Элеонор двигается медленно, осторожно, в ровном темпе, чтобы быстрее прекратить мучения Лирен, и это кажется особенно странным, потому что прежде она никогда не волновалась об ощущениях остальных, вынуждая их сидеть положенное время. Сейчас же она не могла отвести взгляд от чужого лица. Левая ладонь Лирен испачкана в собственной крови, и она нервно проводит ладонью по своему лбу, ощущая, как липнут волосы к коже и испарина стекает к линии бровей. Алый след пачкает её бледную кожу, витиеватыми узорами касаясь скулы и щёк, покрытых блёклыми веснушками. Элеонор замирает на мгновение, пальцы с иглой зависают в воздухе, когда взгляд цепляется за этот алый росчерк на чужой скуле, напоминающий со стороны болезненный шрам, которыми тело Лирен было украшено в больших количествах. Нить скользила медленно, стягивая плоть крепче с каждым разом, и наконец Элеонор отложила иглу в сторону, рассматривая аккуратный шов, проходивший по низу её живота. Лирен дышит тяжело, но с долей облегчения — она предпочитает думать, что просто не хочет умирать от рук тех уродов, — и наконец устало приоткрывает глаза. — Не двигайся, — тихо проговаривает Элеонор, обрабатывая инструменты антисептиком. — Тебе нужен покой. Она осторожно касается лица Лирен — уже рукой без перчатки — и вытирает алую кровь с её лица, ощущая, как влага остаётся на кончиках пальцев. Дрожь пробегает по спине, переходит на низ живота, и тогда Элеонор указательным пальцем проводит по губам Лирен, убирая кровь и оттуда. — Кажется, они решили изуродовать не только твоё тело, но и лицо? Лирен улыбается широко, почти хищно, словно это вовсе не она лежала на столе, ощущая, как её зашивают заживо. — Изуродовать? Эл, чтобы испортить моё лицо, им нужно хорошенько постараться. Элеонор молчит. Она смотрит на эту улыбку — наглую, кровоточащую, вызывающую, — и чувствует, как где-то в груди завязывается тугой узел. — Твоё самомнение, — наконец произносит она ровно, отворачиваясь к столу с инструментами, — заживает быстрее твоих ран. Печально, что я не могу его зашить. Элеонор отворачивается. Идёт к раковине, вмонтированной прямо в стену этого подвального помещения — её личного кабинета пыток и исцеления, — и долго трёт пальцы, смывая чужую кровь. Лирен рассматривает потолок: паутина в углах, слабый свет лампы. Она бывала здесь достаточно, чтобы выучить расположение каждой трещины, каждого сучка в досках, но сейчас всё кажется чужим, словно она видит это впервые — сквозь пелену боли и мутного сознания, всё ещё цепляющегося за реальность кончиками пальцев. Элеонор возвращается к ней быстро, держа в руках вату, пропитанную антисептиком. — Сиди смирно. Нужно обработать губу. Элеонор вновь оказывается слишком близко. Лирен не может лежать на месте и слегка приподнимается на локтях — осторожно, всё ещё ощущая боль и тяжесть внизу живота, — и смотрит на девушку с особым вниманием, потому что подобной близости между ними она прежде не ощущала. — Для начала вытри кровь. Элеонор кивает, глазами пытаясь отыскать чистую тряпку или остаток ваты, но тогда Лирен тяжело вздыхает, обхватив пальцами её тонкое запястье. — Другим способом. Элеонор глупостью не отличалась и намёки схватывала на лету, поэтому фраза Лирен, сказанная таким тихим голосом и с долей неуверенности в устах, вызвала у неё секундное замешательство. Секунду она стояла неподвижно, чувствуя, как чужое тепло просачивается сквозь кожу запястья, поднимается выше, путая мысли, которые всего мгновение назад были такими чёткими, выверенными, словно швы на чужих телах, выкроенные с профессионализмом и уверенностью. Элеонор думает, что Лирен больная — нет, вовсе сумасшедшая, — но не может найти причины отказывать, пусть и её рациональный разум, запертый и похороненный под кирпичной кладкой, умоляет её прекратить. — У тебя кровопотеря, — сквозь тихий вздох бормочет Элеонор и наконец протягивает руку. Пальцы приподнимают подбородок Лирен аккуратно, словно та была фарфоровой куклой, а не сумасбродной девушкой, для которой катакомбы являются естественной средой обитания. Элеонор не может вспомнить, когда она обращалась с кем-то подобным образом, и от этого происходящее кажется ещё более сюрреалистичным. Она проводит по нижней губе Лирен большим пальцем, размазывает кровь по верхней и прищуривает глаза, полностью фокусируя внимание на чужом лице. Аверрис красивая — до головокружения, — и алые разводы не могут испортить её лицо, как и шрамы — крепкое женское тело, закалённое невзгодами. Лирен растягивает губы в довольной улыбке и вглядывается в тёмную помаду Элеонор. Желает размазать, ощутить на вкус и зарыться пальцами в тёмные волосы, спадающие на плечи. Она чувствует, как с каждым вздохом дышать становится тяжелее, и отныне дело было совсем не в ране, боль от которой отошла на второй план. — Иногда мне кажется, что ты лезешь под нож специально. — Не доводилось. Но если это возможность оказаться здесь, то буду. Лирен кожей ощущает, как Элеонор усмехается ей в губы, когда они наконец соприкасаются. На кончике языка — привкус металла, крови и её помады, и это ощущается ошеломительно. Никакой передышки не даётся: сразу же за этим Элеонор льнёт к её губам вплотную, целуя с жадной настойчивостью, обхватывая лицо холодными ладонями. Лирен послушно приоткрывает губы и тянется навстречу медленно — сил всё ещё не хватает, чтобы полностью вернуть себе власть над телом, — но это в любом случае даёт Элеонор понять, что останавливаться не стоит. Лирен протягивает ладонь и требовательно сжимает пальцы на чужой шее. Те оставляют кровавые отпечатки, и это не кажется ни одной из них мерзким — даже наоборот, безумно возбуждающим, — и Элеонор шумно выдыхает ей в губы, надавливая ладонью на грудную клетку Лирен, вынуждая ту обратно лечь на стол. Аверрис может наблюдать за девушкой, нависающей над ней, и это её в действительности радует. Она улыбается, облизывает губы и по-кошачьи щурит глаза. — У тебя вся шея в отпечатках. Элеонор на это лишь выгибает бровь. Она касается пальцами кожи, слегка размазывая кровавые следы, оставшиеся после хватки Лирен. Думает недолго, склоняясь ближе: — У тебя теперь тоже будут. Губы Элеонор мягкие, даже нежные, когда она касается шеи. Это не поцелуй вовсе, скорее обещание, лёгкое касание, от которого по коже бегут мурашки, сталкиваясь где-то в районе позвоночника холодными волнами. Лирен кажется, она теряет способность дышать, мыслить и существовать. Она запрокидывает голову, подставляя шею под эти осторожные, почти исследовательские прикосновения, и затылком чуть не ударяется о деревянную поверхность стола. Элеонор аккуратно придерживает её голову, не позволяя удариться, и пальцами зарывается в мягкие пряди. Её губы скользят по шее Лирен медленно, словно не в силах оторваться, и тогда она наконец прикусывает кожу, сжимая её зубами. Девушка под ней вздрагивает, выдыхая рвано, и пальцы впиваются в плечи Элеонор, оставляя новые алые росчерки на безупречной блузе. Элеонор движется выше, оставив на губах ещё один поцелуй, проводит кончиком носа по скуле и наконец касается виска. Язык аккуратно проходит по коже, слизывая почти засохшую кровь, и металлический привкус ощущается слишком ярко. Лирен вздыхает сквозь стиснутые от напряжения зубы и приоткрывает глаза с ленцой. Элеонор замирает, чувствуя этот взгляд на себе — тяжёлый, мутный, но всё ещё цепкий, как у раненого зверя. Она проводит большим пальцем по чужой скуле, стирая последний кровавый след, и думает о том, что Лирен права — её лицо действительно невозможно испортить. Её рука движется ниже, оглаживая живот медленными движениями, ощущая каждую мышцу, рубцы шрамов и швы. Многие из них она сделала сама, и от этого появляется особая гордость, какой она прежде почти не испытывала. Пальцы Элеонор замирают у края свежего шва — там, где ровная линия стежков разделяет бледную кожу. Лирен заметно дрожит — не от страха и не от боли, а от интимной близости, и всё же это вынуждает Элеонор обеспокоенно поднять взгляд. — Больно? — Привыкла. Элеонор думает обо всём, что она могла бы сделать с Лирен, но всё же решает оставить это на будущее — она достаточно волновалась о её ранении и боялась причинить боль лишний раз, — поэтому с особым трепетом обвела шов большим пальцем и опустила ладони ниже, поддевая кончиками резинку трусиков. Лирен выдыхает с хрипом, когда прохладные пальцы касаются горячей кожи ниже живота — контраст вызывает ряд мурашек и предвкушения, давящего приятной тяжестью между ног. Она непроизвольно подаётся бёдрами навстречу, позволяя Элеонор стянуть ткань и откинуть её куда-то на пол. Теперь руки Эл кажутся и вовсе горячими, когда крепко сжимают внутреннюю сторону бедра и скользят по коже ногтями. И то, насколько безнадёжно мокрой, попросту истекающей Лирен себя обнаруживает, в действительности удивляет. Она ощущает жар внизу живота, лёгкое головокружение и учащённое сердцебиение. Прежнее лёгкое возбуждение сменилось настоящим безумством, жаждой, необходимостью, так что лёгкая мольба в полуприкрытых глазах не может не вызвать у Элеонор удовлетворение. Лирен невольно дёргается, ощущая, как волосы липнут к лицу, щекотно задевая щёку. Она ощущает горячие пальцы Элеонор так близко, что становится тяжело дышать, но девушка не предпринимает никаких действий. Лицо Эл кажется слишком серьёзным, сосредоточенным, словно она проводит операцию, а не... — Эл... — практически умоляюще выдыхает Аверрис, когда кончики чужих пальцев осторожно касаются клитора. — Ты специально? Она не отвечает сразу, прижимаясь почти вплотную. Лирен уверена, что та искренне наслаждается её реакциями, беззвучными мольбами и тяжёлым дыханием. Стоит пальцам Элеонор двинуться ближе, коснуться клитора более настойчиво, она стискивает зубы и прикрывает глаза, ощущая, как начинает рябеть под веками. — Вовсе нет, — Эл вновь склоняется к её шее. — Просто мне нравится, как ты дрожишь. Она касается кожи её шеи осторожно, сначала губами, а затем аккуратно обхватывает, медленно посасывая. Элеонор невольно задерживает дыхание, и когда отстраняется, не без удовольствия разглядывает постепенно краснеющий след и оттенок своей помады. А затем она резко уводит руку в сторону и невинно укладывает её на бедро Лирен, рассеянно поглаживая. — Стерва, — тихо бормочет Аверрис, ощущая, как возбуждение и влажность сводят с ума. Элеонор усмехается и кладёт ладонь между её ног, настойчиво коснувшись пальцами горячей промежности. Лирен кусает губы, чувствует привкус крови, и тогда Эл начинает двигаться, лаская клитор между пальцев, словно девушка под ней была струнами, которыми она владела без затруднений. Лирен не может сдержать тихий, сдавленный стон, когда пальцы Элеонор наконец перестают дразнить и начинают полноценное движение — уверенное, ритмичное. Она громко втягивает носом воздух, и это смешивается со стонами, с хлюпающим звуком влаги, разносящимся по помещению и отбивающимся от стен эхом. Другой ладонью Элеонор касается её губы, двумя пальцами собирает кровь и опускается к низу живота, размазывая узорами по бледной, вспотевшей коже. Лирен кажется, она вся горит — от невероятного наслаждения, от головокружения, от касаний Эл, которые становятся для неё жизненно необходимыми. Лирен кусает костяшки пальцев, желая скрыть стоны, потому что она не привыкла отдаваться настолько ярко, не привыкла демонстрировать свои чувства, но Элеонор забирает всё без остатка. И когда её настигает оргазм, разливающийся по телу теплом и вынуждающий ощутить поразительную вязкость между ног, она устало прикрывает глаза, жадно глотая воздух. Её бёдра невольно дёргаются, желая то ли поймать больше чувств, то ли сбежать от них. Послеоргазменная слабость вынудила её устало прикрыть глаза. Она ощутила, как пальцы Элеонор, всё такие же горячие, с особой заботой поправляют её волосы, прилипшие к вспотевшему лбу. — Лежи, — приказывает тихо, когда Аверрис делает попытку приподняться. — Я принесу воду. Тебе нужно пить. У Лирен не остаётся сил на разговоры, и она прикрывает глаза. Рана начинает болеть снова, более остро, но реагировать на это больше не хотелось.