Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Я несу мышьяк в крови, которым брызгал на тебя. В моем блокноте остался последний листок, а мне, думается, - последний вздох. Отгоняю эти мысли, потому что во мне бесится Темный. Он хочет забрать все воспоминания о тебе, фанфарами скандировать твое имя и впиться в синяки на шее. А я хочу… нет, сейчас не время. Не дошел и до каюты, как рука после невесомости пошла новой кровью. Мне больно, Энни. А когда мне особенно больно тебя рядом не бывает. Сломанная стерео не играет. Точно? Сажусь к ней и не боюсь поймать короткое замыкание на себе. Ток в мышцах - не страшно. Колонки выплевывают остатки воды толчками, я прислушиваюсь и наклоняюсь ближе, слышно хриплый шум, но только если сидеть близко-близко. Там и останусь. Кручу в руках листок. Некрасивый, пока неполный. Я обещал написать тебе письмо и думаю, пока еще не лишился рассудка, это сделать. Кладу сверху на проигрыватель, прижимаю больной кистью. Она у меня дрожит и ткань от того промокает. Что я бы хотел сказать Энни? Из руки не выходит и одной полноценной строчки. Мне следует извиниться? Следует признать, что твои слезы из-за меня? Я не знаю. Будь ты рядом, все бы повторилось. Пожалуй, скажу все вслух. Подцепляю из кармана осколки галеты. Верчу в руках ее корочку, смотрю на круглые вырезы в старом хлебе. Сначала воды, да. Отхлебываю, следом зажимаю между потрескавшимися губами сухарь. Энни, я выполняю обещания. Серые штаны пачкаются раной. Видно, ты пережала слишком туго, сместила швы и они пропитались неприличной алой. Шмыгаю носом, чувствую как в горло входит размоченная каша. Она все таки не похожа на консервы, все таки из твоих рук. Зря отказывался. Смотрю на листок и сворачиваю. Осторожно, пополам, убираю левой под простыню нетронутой кровати. На нем уже застыло твое имя, но больше ничего. Одно короткое «Энни» на целом, пустом, помятом. Осознаю, что это неплохая метафора к нашей встрече, вспоминаю под последние вздохи музыки нашу невесомость. Потом хожу, а на меня уже не обращают внимания. Тащусь по стенам, как и тогда, а тебя не вижу. Захожу в тридцать седьмую. По суткам - ночь. Осматриваю пол, прохожусь своими неправильными карими по острию ножа, но поднять не решаюсь. Вместо этого запускаю левую руку в какую-то тумбу. Правая с несколько часов больше не двигается, не могу разжать посиневших пальцев, не могу увести в сторону локоть. Ожидал, что такое случится. У тебя какой-то бардак. Сажусь на корточки, чтобы посмотреть внимательнее, нахожу снятую с глаза повязку. Кто-то запихал ее сюда после твоего отлета, чтобы не делила судьбу кровавого ножа. Еще вещи, много. Я не привык лазать в таком, но сегодня не идет из мыслей, что там лежит что-то мое. Вот, точно. Выуживаю из глубины ящика открытку. Улыбаюсь. Зачем мне писать тебе? Я ведь уже все написал, еще с десяток лет тому назад ровными буквами, повесил на букет. Розы вянут быстро, но мой почерк не стерся. Провожу по тонкому картону пальцами. Я помню эту странную записку еще чистой, без гребешков неровных краев, без желтизны. Я же дарил белую, такой и помню. Минут двадцать сквозь молоко тумана разглядываю свое признание. А ты скучала? Энни? Хоть раз по мне и моим преданным рукам? Мне будет достаточно одного «да», оно упадет в чашу моих весов и перевесит все разы, когда я знал, что с тобой у нас не клеится. Мне жаль. За то, что один твой глаз все время смотрит в прошлое, что вторым не видишь настоящего, что меня теперь тоже не видишь. Подожду тебя здесь, чтобы увидеть твой притворный смех еще раз. Возвращаю все обратно, кроме открытки. Ее беру к себе в карман. Ты же украла мои часы, рассматривала стрелки, слушала тики. Я за ними ухаживал. И свой подарок тоже возьму. Обменялись. Держу бумажку с позолоченными краями в нагрудном и сажусь на кровать. Ты так говорила, разрешила оставаться на ней, а не на полу. Что ж, я подожду. Извинюсь и, если нужно, выпью с твоих рук воды. Ты меня простишь? Я все еще скучаю, Энни. Никогда не врал. Руку мелко дергает, а я не могу сбежать от этой боли. Укладываю правую на простынь и ложусь сам спиной. На потолке вижу ржавчину и наш рычажок. Один полет, который мне не понравился больше всего, был в этой комнате. Левой достаю открытку, кладу рядом с головой. Ну, когда же ты вернешься, Энни? На меня накатывает волна спокойствия, когда в ушах снова ноет «Изи-стрит». Я под нее спал, помню что это такое. Я под нее и умер, тоже помню. Приоткрываю губы, чтобы повторить вслух слова, что ложатся на музыку. Чувствую себя, как в ней - сладко. Даже хлопки не мешают, не пугает закрытая дверь и темнота, потому что знаю - за ней набираются цветом бутоны, за ней где-то ходишь ты. Я завтра посмотрю, уже не могу бороться с сонливостью. Так и закрываю глаза. Прости, Энни, я, кажется, не дождался. Не смог сказать вслух, не написал в письме. Потому что через три часа мое тело сливается с температурой в твоей каюте, а рука перестает кровоточить и пальцы разжимаются. Не осталось Кристофера, который просил от тебя боли, Каспера, который потерялся на твоих глазах и вернулся, пока тебя не было. Прости, Энни. Я самый дерьмовый друг. Так я умер. Никогда бы не подумал, что засну, и случайно оставлю слабое тело. Никогда бы не подумал, что захочу сделать это на твоей постели. А мне было так хорошо, не представляешь. Перед сном понравилась пыточная и твоя попытка вылизать гнилые раны. Ты так пыталась. Я тоже, тоже хотел. Не успел. Если бы я только мог, Энни… Если бы знал, что сердце не выдержит тебя еще раз... Я не думал, что будучи мертвым, можно ожить и оно вдруг откажет… Нет. Умирал много раз, но эта смерть наконец настоящая. Наконец приятная, когда во снах держу тебя за руку и ощущаю тепло. Умер Каспер, но все то, что я ношу в себе годами; оно вот тут. Около моей холодной головы - моя записка. Всегда буду скучать. Дурак, я такой дурак. Прости меня. Если бы мог, то умер в твоих руках. Прости меня, Энни. Прощай.