Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Ты приземляешься на ноги, я — немногим хуже. Ушибла колено о каркас кровати, это мелочи. Болванчиком отшатываюсь, когда ты ерзаешь руками по белью, покорно отдаю воду. Забирай все что нужно, тут нет ничего по-настоящему моего. Все «мое» осыпалось о выцветший дешевый линолеум вместе с танцующими пузырьками. Спасибо, Каспер. Но совсем не за простыни. Я не могу двинуться, пока ты не уйдешь. Не знаю, что с моим лицом, не могу контролировать. Наверное, тоже разбилось. Я куда-то долго смотрю, предательски долго ничего не чувствую. Может, тебя здесь и не было? Да, думается, это все какой-то нескладный сон. Бред, осевший в голове после тяжелой вылазки. Вдох. Отрывисто, медленно. Я фокусируюсь на дыхании, чтобы вернуться в мир, в котором под ногами хрустят остатки галет, а брызги на полу украшаются новыми. Течет по шее. Я не хочу касаться мокрой кожи и ощущаю, как снизу вверх по телу тянется болезненная судорога. Это давно, но только сейчас чувствую. Этот напряженный ком перемещает кишечник и почки, накрывает резью сердце, дрожью заражает ослабшие пальцы, спазмом давит грудь. Мне будет плохо, да?.. Успеваю подумать, осознать, но только на миг. Ведь оно уже здесь. Спасибо, Каспер. Но совсем не за встречу. Я все не могла понять, но ты — хороший учитель. Нет, не ты. Этот Браун. Человек с большим ужасом в глазах. От Каспера только чип в вентиляции. Я разбиваюсь коленями о пол. Ручки, ножки — все складывается как у старенькой куклы. Фарфоровой было бы больно, но я ведь тряпичная. Шарниров нет, оболочка совсем мягкая, бей сколько хочешь. На губах виснет немой вскрик. Да, так и правда доходчивее. Рядом с моей и его усталостью нет места больным фантазиям. И на что надеялась? Надеялась ли вообще? Даже океан звездной невесомости не разобьет этой тяжести. Поделенные на двоих воспоминания, игривая нежность, улыбка... Хоть что-то. Что-то кроме давящей виски сложности и без того тошнотворной жизни. Не успела исцелить тогда, так почему сейчас так хотелось?.. Спасибо, Браун. За то, что Каспера со мной больше нет. Сворачиваюсь клубком, сдавливаю агрессию. Это не стрела, это гарпун. Выпущен мной и направлен в меня же. Что за глупости, Анис? Откуда мысли о том, что что-то может быть иначе? Не было тогда, не было на протяжении долгих лет, так почему сейчас? Я совсем потеряла голову. «Ну и дура», — говорил отец, когда очередной раз отказывалась от прогулок с тобой. Ну и дура. Светодиоды в потолочных панелях мигают. Я пытаюсь забыть, что в кейсе у двери лежит снайперское. Стараюсь не помнить про нож под одеждой, не знать про... Господи, у меня так много оружия. Так много способов навсегда остаться там, среди теплого и немного душного воздуха Имиду. Так много шансов открыть дверь мальчику из военной академии, взять его под руку и навсегда замереть в греющих янтарем глазах. Прости меня, Каспер. Сможешь?.. Я не могу кричать, вместо этого скулю подбитой собакой. К щекам липнут крошки, с глаза совсем сползает повязка. Я рада, что не вижу нового тебя обеими. Хотя бы какая-то часть меня запечатала в себе то упущенное и теплое. Как обидно, что я умею врать и самой себе. Как жалко, что я в этом хороша. Как чертовски невыносимо встретить уже умершего и разбудить в себе точно такое же — умершее. Как грустно сделать шаг навстречу, чтобы оказаться не рядом, а над пропастью. Я ведь нарочно, правда? Хотела вспомнить, каково это — когда твоя маленькая шлюпка носом входит в айсберг? Ты чувствовал себя также, Каспер? Все те годы? Кто-то услышал, зашел. Чьими-то руками до санузла и в холодную воду. Помню, как прятались с мамой в ванной, пока ругался отец. Это было нестрашно. Опасаться нужно было, когда он сползал тушей под нашу дверь, когда скребся ногтями в щель, заглядывал перевернутой головой с безумными глазами. И шептал о том, как любит, как никогда и ни за что не навредит. Всегда одно и то же. Мать клянется не открывать, но открывает. И утешает мои слезы, пока еще может говорить. Пока не разбивается виском о кафель. Я прошу того, кто пришел, сделать также. Кажется, молю, спускаясь по штанине вниз. Не хочет. А ты бы захотел? Конечно нет... В этом, новом, нет ничего. Даже ненависти за мой холод. Я ведь уже поняла. Поняла же? Пытаются отвести в кровать, а я — за нож. Прижму к горлу, надавлю, пока не сделает шаг назад. Не вижу, но знаю: мои глаза некрасивые. Одна пустая лунка, один сгорающий от неотступающей боли ореховый. С ними не поспоришь. Как и со сталью, пускающей кровь. Я ведь совсем лишена ума, не пожалею. Лезвие грохотом отлетает в стену. Больше на зайдут, а я хочу держать подальше. Чип. Я помню о нем той частью, которая отвечает не за чувства, а за безопасность. А еще — за то, что надо дышать, если не хочешь кислородную кому. Что-то совсем примитивное. Что-то, что обычно нужно делать, чтобы не упасть замертво. Этот, что остался от тебя, мыслит также? «Я поем», — вторит его последнее. Даже мне не хочется, куда же тебе? Рукой в отверстие за лопастями, после — на мостик под главным ангаром. Лететь без спроса нельзя: попадешь на радары и положишь всю команду. Есть дело? Нет. Но ручное пилотирование — для тех, кто может держать в руках хотя бы себя. Мой выбор — простенький выходной комплект. Температура за бортом высокая, скоро достигнет критических. Зашкаливает как и моя решимость. Густой непрозрачный туман. Даже вблизи звезды сияют пятнами, а сквозь стекло не может, но пробивается серный запах. Вот так и помутнеем с обеих сторон. Я смотрю на кусочек металла зажатый между пальцев. Это все что от тебя осталось. Как правильно? Помолиться, сказать торжественные слова, вспомнить «а как же оно было»? К дьяволу. Я не умею. Я не хочу, но знаю, с чем прощаюсь только потому, что это что-то отрывается от меня также как этот чип — вместе с кожей. Перчатка отпустит, когда мысли еще не готовы. Ведь никогда не будут достаточно. Железка уплывает в бездонную охровую тьму. За ней и часы. За ними... Больше нечего. Уже забывала, уже запирала в сыром склепе, помнишь? Почему-то приходится еще раз. Я не уверена, что выдержу. Хочу туда же, отстегнуть страховку и затеряться, сгореть в атмосфере углекислого, сжариться на 836°C. Спасибо, Каспер Харрис. Ты показал, что бывает иначе. Глупо и уютно, по-доброму и странно. Мимолетно, неосознанно, но навсегда. Легко, больно... И поздно. Одно большое «поздно», что равняется «никогда». От моего дыхания и слез потеет стекляшка. Стою долго. Наверное, слишком, потому что кожу щиплет под защитой, а балонная трубка лопается. Я успею вернуться. Как таракан живучая. Слишком гордая, чтобы дать кому-то тащить меня по гравитационному отсеку. Сил нет. Осяду рядом со стеной, и шлем неприятно дернет волосы, шлепаясь о пол. «Прости», — многократно срывается голодным до кислорода шепотом, пока тону в могильной тьме. Мне так жаль, Каспер, веришь? Я не могу туда, не могу развернуть время, а сейчас — не могу цепляться за твою остывающую тень. Я хочу только то, что было «до», ведь «после» ни у кого из нас не было. Мне было так плохо, не верила, что может быть хуже. Ты показал, что может. Отомстил ли? Пусть так. Ничего из этого не имеет смысла. Нет значения и у моей к тебе привязанности. Это не любовь, ведь будь она, были ли мы так несчастны в конце? Хуже «чужих» только «никак». Я хочу верить, что настоящего Каспера изничтожили, когда я еще была... Хотя бы чем-то. Пусть даже неловким воспоминанием, неудачным опытом, смешной пародией для сравнения с другой. Хочу знать, что он думал обо мне, когда умирал. Хочу думать, что помнил свое «Энни» тогда, когда забыл и свое имя. Достаточно. Так говорю не я, а мое тело. Что-то внутри щелкает ритмом плохой музыкальной шкатулки. Надеюсь, эта часть меня больше никогда не проснется, даже если очухается та, внешняя. Надеюсь, что закрою глаза на подольше, а может — и навсегда. Спасибо, Касатик. Ты показал то, как я не хочу жить.