Неподходящее место

      Они вышли из палаты Старателя молча, так, будто лишний звук мог сорвать всё, что держалось на честном слове. У Ястреба вместо роскошных крыльев из спины торчали два обрубка, которые медленно обрастали перьями. Тело было стянуто повязками, на лице кислородная маска: прозрачный пластик, ремешки, влажное дыхание, которое он терпел так же, как терпел всё остальное. Он шёл ровно. Почти красиво. И это выглядело особенно нелепо.       Они свернули в тихий коридор, где почти никто не ходил: технический проход, приглушённый свет, запах антисептика и тишина, похожая на вакуум. Ангел остановилась первой. — Знаешь что? — начала она, и голос у неё дрогнул. Она быстро сглотнула, будто собиралась говорить рационально, а вышло слишком эмоционально. — Я очень переживаю за тебя.       Он не ответил сразу. Смотрел вперёд, как будто выбирал точку на стене и держался за неё взглядом. — Я не могу смотреть, как ты рискуешь собой, — продолжила Ангел тише. — И теперь тебя ещё и ненавидят люди.       Слово «ненавидят» прозвучало неправильно в больнице. Грязное для стерильных стен. — Это пройдёт, — сказал Ястреб, и тон был таким же, как в отчётах. — Нет, — выдохнула она. — Я вижу, как ты это переживаешь. Ты делаешь вид, что тебе всё равно, но…       Она не успела закончить. Ястреб резко сократил расстояние, в один шаг, второй, без рывкв. Просто наступил так, что она рефлекторно отступила, пока не упёрлась лопатками в стену. — Не говори за меня, — произнёс он глухо. В кислородной маске голос звучал глухо и раздражающе тихо, будто и она, и он сами себе мешали.       Ангел широко раскрыла глаза, от неожиданности. От того, сколько в этом движении было злости. — Я не говорю за тебя. — Ты говоришь, как будто я должен быть благодарен, что ты переживаешь, — выдохнул он. — Как будто это решает что-то.       Она замолчала. И в этой паузе стало видно: ей правда больно. Не физически, как ему. Она тянулась к нему руками, но почти не решалась обнять: бинты и маска, всё это было как наклейка «хрупкое». — Я просто… — сказала она едва слышно. — Я не знаю, чем тебе помочь, честно.       Она осторожно положила ладони ему на плечи, настолько легко, что это больше было похоже на жест, чем на объятие. Сжать сильнее, значит причинить ему боль. Отстраниться, значит оставить его одного в этом коридоре.       Он почувствовал эту осторожность и вдруг разозлился ещё сильнее. Ему было недостаточно. Недостаточно того, что можно назвать поддержкой, но нельзя назвать помощью. Он поднял руку к ремешку маски. — Ястреб… — начала Ангел, сразу напрягшись. — Не надо. Тебе же обожгли грудину. — Молчи, — сказал он тихо. Почти приказом.       Он стянул маску вниз. Вдох получился резким, сухим, будто воздух царапал горло. На секунду мир качнулся, но он удержался, упёрся ладонью в стену рядом с её головой, загородил её собой. Ангел не двинулась. Только смотрела на него снизу вверх, не пытаясь остановить. — Мне нужно… — начал он, и слово застряло.       Он наклонился и поцеловал её. Не мягко. А так, как целуют, когда нервная система перегружена, когда внутри шумит, и единственный способ выключить этот шум это почувствовать чужое тепло.       Её пальцы сразу вцепились в его футболку, но осторожно, как будто она держит не ткань, а самого его, не слишком крепко, чтобы не сломать, и достаточно сильно, чтобы он понял: она здесь. Он выдохнул ей в губы — горячо, неровно. — Что ты делаешь? — прошептала она, когда смогла вдохнуть.       Ангел поймала его взгляд почти сразу. Он смотрел не на неё, а в сторону двери, где на табличке было что-то служебное, а за ней, судя по всему, пряталась подсобка: кладовая для санитарок, ведра, швабры, складные тележки. Ничего романтичного. И именно поэтому она поняла, какая мысль его озарила. — Нет, — сказала Ангел тихо, но резко. — Даже не думай. Мы в больнице.       Ястреб не ответил. Он только посмотрел на неё так, как смотрят перед прыжком: уже приняв решение и не желая обсуждать. — Ты в бинтах, у тебя маска, ты… — Я знаю, — оборвал он, и в голосе было больше злости на обстоятельства, чем на неё. — Я просто… знаю. Идём. — Кейго, это плохая идея, — Её ладонь легла ему на грудь осторожно, почти невесомо, там, где нельзя давить.       Он выдохнул, снова дёрнул взглядом к двери и, не давая ей времени продолжать, взял её за руку. — Тогда просто иди со мной, — сказал он глухо. Уже просьбой, от которой тяжело отказаться.       Ангел успела только тихо выругаться себе под нос и пошла следом оглядываясь через плечо.       Подсобка встретила их запахом хлорки и мокрой тряпки. Тесное помещение, где всё было рассчитано по миллиметру: ведра, губки, перчатки, стопки полотенец. Любая нормальная пара развернулась бы на пороге.       Ястреб закрыл дверь и на секунду прислонился к ней спиной, словно проверяя, что их действительно никто не видит. Потом оглядел пространство и вдруг почти хищно ухмыльнулся. — Что? — спросила Ангел шёпотом, уже понимая ответ. — Ничего, — сказал он тихо. — Просто забавно.       Она только сейчас заметила: без полноценных крыльев ему не нужно расправляться, разворачиваться, прятать размах. Он мог двигаться здесь иначе, не как птица в клетке. И это, похоже, добавляло ему злого упрямства. — Ты сумасшедший, — прошептала Ангел, но голос дрогнул не от злости.       Ястреб молча отодвинул в сторону ведра и швабру, сдвинул коробку с расходниками. Делал это бережно — не потому что уважал инвентарь, а потому что любое резкое движение отдавало в перевязках. Он шикнул сквозь зубы, но не остановился. — Ты с ума сошел? — начала Ангел. — Тсс, — снова попросил он.       Именно попросил. Он притянул её ближе и усадил на небольшой стол, слишком холодный на ощупь. Сам встал между её коленями, почти упираясь бёдрами в край стола, и замер на секунду, словно собирался сказать что-то важное.       Ангел смотрела на него снизу вверх. Её пальцы поднялись к его лицу, поправили ремешок маски, который он снова натянул, очевидный компромисс между «мне надо» и «я всё-таки в больнице». — Ты понимаешь, как это выглядит? — спросила она шёпотом. — Я не для «выглядит», — ответил он так же тихо. — Ты ведь тоже этого хочешь.       Её выражение лица смягчилось. В нём было и отчаяние, и нежность, и та самая усталость человека, который слишком долго держал себя в руках. — Ты меня пугаешь, — призналась она честно. — Набрался у меня всего самого плохого. — Я тоже себя пугаю, — ответил он. И это было едва ли не самым откровенным, что он мог сказать.       Он наклонился ближе, медленно, чтобы она могла отстраниться, если захочет. Её ладони легли ему на плечи, легко, с учётом бинтов.