Почувствовать снова

      В мире, утратившем для него любые краски феромонов, Феликса пробирает до мурашек, когда он слышит в воздухе своей общажной комнаты тонкий шлейф, будто намёк на что-то давно забытое. Презентация с докладом тут же отставляются на второй план, и Феликс, сидя на стуле без спинки, оборачивается к вернувшемуся из душа Джисону.       — Я чуть по ошибке в соседнюю комнату не зашёл, — смеётся он, вытирая потемневшие и потяжелевшие от воды волосы полотенцем. — Хоть бы листочки с фамилиями повесили, а то как-то неловко врываться к кому попало.       — Да нам номеров комнат хватает, — пожимает плечами Феликс, — привыкли. — и внимательного взгляда с друга не сводит. Лишь когда Джисон, совершенно не стесняясь, принимается переодеваться в любезно отдолженную ему одежду Феликса, сглатывает шумно и отворачивается обратно к экрану ноутбука.       «Я слышу его феромон» — панически бьётся в голове, вытесняя любые другие мысли. Он в неверии сначала принюхивается снова, но ощущение никуда не пропадает, наоборот, будто крепчает. Феликсу хочется хорошенько ударить себя по лицу, чтобы прийти в себя. И, очевидно, чтобы на почве самокопания не сойти с ума. Потому что он уже и забыл какого-то это — чувствовать кого-то, по феромонам в запахе отличать омегу от альфы. Ему казалось, он давно и навсегда утратил эту способность.       Феликс размышляет над этим какое-то время, даже не сразу замечает, что Джисон уже успел провалиться в дрёму на его кровати. Он смотрит на его размеренно вздымающуюся спину и всё ещё, даже сильнее прежнего, хочет себя ударить. Но вместо этого захлопывает давно потухший экраном ноутбук, встаёт и взбирается на кровать, нависая над едва приоткрывшим глаза Джисоном. Со спины тот не может нормально разглядеть Феликса и понять его намерений, оттого думает, что просто пришло время подвинуться, ведь заранее был предупреждён, что спать придётся вместе. Ночёвка в общаге как никак, тут редко найдётся не занятое никем спальное место. В комнате Феликса, по крайней мере, такого места не наблюдалось. К счастью это или, наоборот, к несчастью, Феликс ещё не определил.       Хан очень лениво и неловко приваливается к стенке. А рука Феликса тем временем настойчиво пробирается ему под грудь, и вот, одним ловким движением Джисон снова оказывается посередине кровати, а нависший Феликс склоняется к самому затылку, дышит горячо в шею. Он чувствует, как бегут мурашки по чужой коже и как напрягается спина Джисона, ухмыляется такой реакции и опирается ладонью на его поясницу, чтобы подогнать под себя собственные колени, согнуть и опереться на них, дабы случайно не навалиться на друга целиком, когда руки ослабеют.       Джисона от всего этого колотит волнением; это читается в его аромате, — а потому он вымученно стонет и резко поднимает голову, едва не влетев затылком в нос Феликса, активно обнюхивающий его пахучую железу.       — Я устал пытаться понять! — выдыхает он с некой предъявой в голосе, снова падая лицом в подушку и сжимая её вокруг своей головы. Он бьёт ногами по матрасу и что-то безостановочно бормочет, пока дышать не становится совсем тяжело, а как воздух заканчивается, вновь поднимает голову и резко переворачивается под Феликсом. — Я запутался, — шепчет он теперь чуть ли ни в лицо Феликса. — Я не понимаю, кто ты. Альфа? Омега? Ты на подавителях, что ли? Твои запах и феромоны почти неощутимы.       Феликса пробирает колючая и костодробящая дрожь, и болезненный укол в области груди напоминает ему о своей неприятной особенности. Он пытается отшутиться:       — Для тебя, пупсик, я буду кем угодно, — а сам внутри разбивается, потому что понимает, что его запах всё же меняется, раз Джисон не может определить, судя по всему, с самого их знакомства, и что все те курсы лечения ему ничего не принесли в итоге. Он всё так же грозится остаться никем. Слишком слаб для альфы, но слишком силён для омеги. Он даже не бета. Ни родить, ни зачать ему, видимо, будет не под силу. Пустышка.       — Без шуток, Ликс, пожалуйста…       Феликс чувствует тёплую ладонь, коснувшуюся плеча. Джисон тянется к нему, приподнимается на локте и несмело оттягивает ворот футболки пальцами, чтобы коснуться носом шеи и вдохнуть поглубже запах. Феликс давится вздохом от трепета, но ловит Хана одной рукой поперёк спины и жмёт ближе к себе, точно так же носом в его шею утыкается, жадно вбирает запах всем объёмом лёгких. Чистый, вымытый Джисон больше не пахнет землёй и лесом. Он пахнет чем-то едва сладким. И феромон в нём омежий, лёгкий и ненавязчивый, очень приятный. Феликс не прогадал в этом плане. Он чувствует Джисона. Впервые за долгое время чувствует кого-то. И это даже слегка заводит.       Когда Джисон отстраняется и стремится лечь обратно на подушку, так и не найдя ответов, Феликс его не отпускает, следует за ним, всё дышит и дышит его ароматом, даже не думая, что может вогнать Хана в краску. Ему крайне всё равно, он знает, что по факту ничего плохого не делает, лишь слегка нарушает личные границы. Просто ему вдруг становится нестерпимо страшно. Он хочет запомнить этот феромон, чтобы однажды, в предверии своей течки, уловить его в собственном запахе. Феликс, разгорячившись, губами мажет по коже на стыке плеча и шеи, а носом слепо тычется во влажный загривок, выдыхает с жаром через рот. Его ведёт от волнительного трепета в груди.       «Это просто невозможно»…       — Ты меня пугаешь, — звучит шёпотом в самое ухо, и только после этого Феликс нехотя отстраняется.       Джисон под ним лежит напряжённый и растерянный. Вся его жизнерадостность как будто испарилась в одночасье. И Феликс вмиг остывает, корит себя за то, что довёл друга до такого состояния своими недвусмысленными действиями. Хану совершенно не к лицу быть хмурым, неулыбчивым, как октябрьское небо. Ему куда больше идёт цвести, как весна.       — Я… — хрипит Феликс севшим голосом, но договорить не успевает.       — На будущее запомни, — звучит вдруг со стороны входной двери, отвлекает, и оба парня устремляют всё внимание на обладателя голоса: высокий, светловолосый, с мягкими чертами лица и строгим лисьим взглядом. Он скидывает сырую обувь на пороге и проходит к пустующей кровати, бросая на неё сумку и влажное пальто, не удостоив взглядом вторую половину комнаты. — Вздумаешь заниматься чем-то подобным в нашей комнате снова — повесь на ручку двери носок, и я вас не побеспокою. А ещё лучше напиши мне, чтобы я потерялся где-нибудь на время, а не сидел под дверью.       Феликс краем глаза замечает, как тушуется и ещё больше хмуреет Джисон, молча отворачиваясь к стене. Сам же Феликс вдруг заливается хохотом, но как будто наигранным, через силу, сам себя не понимает, что не так и почему он не может естественно отреагировать на очередной подкол. Он садится на край кровати, свесив ноги к полу. В паху неприятно тянет. Он выдёргивает из-под себя угол заправленного одеяла и укрывает им Джисона, ободряюще поглаживая по спине, пока тот ещё больше скукоживается и кутается, будто не хочет, чтобы его вообще хоть кто-то видел.       — Да нет, Йени, ты всё не так понял.       — Да не оправдывайся, я всё понимаю, — улыбается тот в ответ и шаркает в сторону холодильника. Со скрипом по стеклу вынимает со средней полки кастрюлю со вчерашним рагу и ныряет босыми ногами в тапочки, вновь открывая дверь в коридор. — Пойду поужинаю. И ещё один тебе совет: не водился бы ты с Ханом.       Из под одеяла звучит приглушённое «Пшнх», дверь закрывается, а в голове Феликса разом возникают десятки вопросов.       — Вы с Чонином знакомы? — озвучивает он самый очевидный из них.       Джисон на вопрос только тяжело вздыхает. Молчит упрямо. И Феликс тоже вздыхает, понимая, что не вытянет из него ни слова. Аккуратно ложится рядом, пялится на вихрастый затылок Хана и думает-думает-думает.       Почему именно его? Почему спустя столько времени после потери чувствительности ко всякого рода феромонам, он вдруг почувствовал именно этого омегу? Не значит ли это, что в нём снова начинают преобладать альфьи метаморфозы и ломать устоявшуюся веру в возможность остаться обычным омегой? Его лечащему врачу это точно не понравится. Они так долго и так старательно подбирали лечение, и всё это снова идёт в никуда. Если в следующем месяце к Феликсу не придёт течка, это будет уже не просто звоночек, это будет сигнал, что пора бы уже просто сдаться.       Через время Джисон принимается ворочаться, отвлекает от самокопания и самозакапывания. Он выпутывается из кокона и делится одеялом с Феликсом. Их обоих тянет к центру, в образовавшуюся под их общим весом ложбинку в пружинном основании кровати. Хан упрямо жмётся к стене, а Феликс со вздохом сдаётся, обнимает его поперёк груди и на себя тянет. Шепчет прямо в ухо в надежде, что Джисон расслабится:       — Я омега, — сам себе с трудом верит.       А Джисон действительно расслабляется.