Closer to you

      Он видит её настоящую не реже раза в полгода, а то и за целый год, и от этого ни разу не становится легче.       Невыносимо тяжело наблюдать за оболочкой вместо той девчонки, что обычно радовала глаз своими четверными прыжками да арабскими сальто, вместо которой ему глаза мозолит непонятно кто, выглядевший точно также, как Мэй, разговаривающий с той же интонацией победителя по жизни, звучавший всё чаще как поставивший на кон целое состояние и проигравший всё подчистую, хотя в азарных играх равных ей на памяти Цзин Юаня нет и не было.       Эта не та Лин, что светила улыбкой да новым маникюром в соцсетях, не та безобразница, что разбила своему бывшему лобовое стекло на машине, застукав на измене.       Не та, что танцевала танго на школьном выпускном вместо вальса под учительские возмущения и угрозы вызвать родителей, хотя в зрительном зале её мать поддерживала больше всех вместе с новоявленной мачехой на зависть многим. Цзин Юань помнит в точности собственное удивление, выкрученное на максимум. Как и помнит бешеный стук собственного сердца да горящие адским пламенем кончики ушей и щёки, вспыхивающие при виде задиравшегося до середины бёдер красного платья во время взмахов ногами, какие ему до сих пор хочется вновь увидеть на себе вместе с ней всей.       Он ищет лишний повод заглянуть в нутро этой чирлидерши глубже. Расковырять фундамент пальцами, проникнуть под нервные оболочки глубже и не получить за это по рукам, наблюдая за тем, как лицо Мэй искажает болезненная гримаса, как светлые брови ломано изгибаются, с губ срывается прокуренным хриплым «не сейчас», а пальцы ложатся на щёку в подобии ласки, так как на удар не хватает сил.       Даже на пощёчину — все силы свои Лин тратит на то, чтобы отдышаться после пробежки перед тренировкой, собрать себя по кусочкам и прилюдно не вдарить баскетболисту в паховую область за нарушение личного пространства. Коленом, желательно со всей накопленной за полтора часа экзекуции дури.       А этот ублюдок, судя по виду наблюдавший Мезозойскую эру, тренер, блядь, подгоняет да свистит в свой видавший виды металлический свисток практически в самое ухо, приправляя командами, словно перед ним нашкодившие псы, а не студентки, практически выпускницы с имеющимися делами и личной жизнью. А некоторые ещё и с семейной, о чём кричат обручальные кольца на безымянном. Придурку без разницы, словно его предмет самый главный, и колледж они должны посещать лишь ради физкультуры. Бред сивой кобылы.       Пары прогуливать перед стремительно приближающейся сессией тоже не вариант, да и как-то не хочется на преподавательские нотации нарываться — их уже хватает здесь в достаточном объёме для траты нервных клеток и посыла мысленно в одно причинное место, на каком обычно люди сидят, а некоторые ещё и думают.       Иначе как объяснить тот факт, почему чужие проблемы ложатся на плечи поверх собственных и ощущаются удавкой, сдавившей гортань. Если бы не сломанная рука Кафки перед важными соревнованиями, то Мэй бы гуляла, как в поле ветер, свободно и после пар шла домой, но приходится тащиться в спортзал, где уже баскетболисты привычно наматывают круги и разминаются перед матчем через неделю, отлавливать своих девчонок в углу и привычно объяснять, что к чему и как обстоят дела.       Ответственности становится больше, со-капитана возвысив до направляющего этих сонных студенток в бодрую колею, потому что иначе их разнесут на соревнованиях «Вороны» — клоунессы под барбитуратами, кому баллы неоправданно завышают то за техники с видными невооружённым глазом косяками, то за артистизм.       Его просто нет.       Всё гораздо проще. «Вороны» из университета, что автоматически значит выше и престижнее колледжа, а потому первых можно возвысить на пьедестале почёта, пока «Драконы» будут всегда третьими, если не четвёртыми — в самом низу таблоида. Подобное не на шутку злит первое время, но к последнему курсу становится уже всё равно на цвет медали и размашистую каракулю в грамоте: это ни на что не повлияет. Главное — выступить, показать команду во всей красе и артистичности, принципиально не играя грязно и не опускаясь до уровня соперниц. Хотя иногда Цифер порывалась пару купюр всунуть в карман нужного человека, получая недовольное шиканье и угрозы закрыть её в деканате.       Так и сейчас. На бизнес-управлении большинство, видимо, без президента в голове: вся абсолютная власть в руках демократии, требующей хлеба, зрелищ и побольше денег. Цифер утащит больше, чем даст на лапу. К этому можно привыкнуть за три года тренировок и близких взаимодействий за пределами спортзала и убедиться в шабутной натуре девушки, надень на которую уши — вылитая кошка, гибкая, пластичнаяя и падкая на блестяшки и всё неровно лежащее.       — Нет, Цифер, мы не будем никому платить, ещё раз говорю, — шикает раздражённо Мэй на неё, ощутив фантомную головную боль. Она когда-нибудь доиграется и получит. — Нас вообще снимут с номера, и получится, что зря мы возимся с хореографией, как червяки в навозе. Мы погрязнем в дерьме.       Но когда это срабатывало? Никогда.       — Скучная ты, Мэй-Мэй, так нехорошо, — глаза Цифер сверкают ярко, хитрые искорки расползаются вокруг синей радужки — плохой знак, на него не стоит обращать внимания и действительно пустить всё на самотёк. Лин же не Кафка, у неё нет столько терпения и выдержки возиться с каждой чирлидершей по отдельности и объяснять промахи. — Обычно ты бы плюнула и сделала всем назло и ушла с видом победителя. Где та Мэй, которую я знаю, а? — она продолжает, подскакивая на два шага ближе и вцепляясь острыми золотистыми ногтями в плечи. — У тебя случилось что-то? Ты не молчи, мы ж это, если что, поддержим.       Мэй морщится, поджав губы, но не отстраняется, использовав всю хвалёную выдержку. Не зря ж арабские сальто крутит: после них всегда больно и жёстко падать и впоследствии тяжело ходить и не кривить лицо в болезненной гримасе. Эта хватка — ничто, её можно вытерпеть, как учили на танцах при растяжке. Чем больше занимаешься, чем больше ломаешь тело, гнёшь во все стороны суставы до автоматизма, то со временем перестанешь чувствовать это неприятную тяжесть и забываешь о ней. Она потом напомнит о себе в самый последний момент, но это будет не сейчас, а когда накатит удушливой слезливой волной бессилия над собственным телом, растёкшимся желе по паркету.       Сейчас просто не хочется ни думать, ни чувствовать, ни делать что-то вообще. Каждая тренировка сидит в печёнках, каждый взгляд чирлидерш пилит в боку чёрные дыры, и порой она искренне не понимает, почему из всех людей на эту кандидатуру выбрали именно её — предпочитающую курить, пить всё, что горит и пенится, и прогуливать пары из-за итогового похмелья, и это говорит не об ответственности, а о его отсутствии, — и приходит к неутешильному выводу, что человеческая логика не поддаётся ни одному разумному объяснению.       Мэй с трудом удерживается от закатывания глаз и язвительного ответа на вопрос Цифер. Где старая Мэй Лин и почему эта какая-то не такая, как раньше? Всё до безобразия просто и не нужно гадать на кофейной гуще на суженого, чей плюс только в его полном отсутствии в размеренном течении жизни без лишней нервотрёпки, единственное средство от которой — положить болт и позволить себе расслабиться.       Поэтому Мэй быстро отмахивается от дальнейших расспросов, старательно изображая полную занятость имитацией звонка по телефону с матерью, вместо которой на самом деле на другом проводе Кафка интересуется ходом тренировок, сбегает из спортзала под осеннее ласковое солнце, согревающее по-летнему.       Она лишь глупо надеется, что никому в голову не придёт навязаться следом за ней и выяснить подробности, давящие на мозги, и это почему-то волнует всех, кроме неё самой, хотя должно быть наоборот.       В такие моменты до страшного хочется тишины и спокойствия, выкурить старое доброе «Собрание» и, благоухая табаком вперемешку с цитрусами, радовать и бесить этот мир вокруг своим присутствием. Идиллия.       Но всё, что приходится получать и довольствоваться, завязывается не на построенном маршруте в курилку и не на одиночестве в кирпичных стенах замкнутого пространства, а на присутствии знакомого баскетболиста. Мэй ещё на пороге замечает белобрысую длинную шевелюру и накаченные руки, тонкими пальцами которой Цзин Юань сжимает сигарету, поднося к приоткрытым губам, но увидев её, тут же салютует зажигалкой и подставляет к кончику никотиновой палочки, давая прикурить.       Обжигающая затяжка, пара-тройка вдохов в самые лёгкие, и Лин уже растекается по скамье, подмяв под себя подушку самым наглым образом, вытянув ноги вперёд. На несколько мгновений действительно становится легче дышать, самочувствие от крайне дерьмового повышается до менее критического по десятибалльной шкале — на троечку с плюсом. На лице баскетболиста такая же усталость и лёгкое раздражение, адресованное ей, и это отчего-то греет изнутри, а тишина до странного успокаивает.       Никаких слов не нужно: она давно мысленно задаётся вопросом, как так вышло, что между ними нависшая неопределённость более шести лет, перепады настроения от вцепиться в глотку до довести до пика одни на двоих одновременно, косые взгляды исподлобья и подобие неприкрытого оценивания.       Как хищники, кружащие вокруг друг друга под высоким напряжением, взгляды скользят по изгибам тел изучающе, будто прицениваются и решают, какой кусок конечности оттяпать первее: в шею вонзиться зубами и оставить там засос или осторожно прикусить внутреннюю сторону бедра.       Так странно ощущать себя рядом с этим парнем один на один спустя столько времени, а всех тех выпадов в раздевалке и поползновений в спортзале не было, как и поцелуев украдкой и всей той нежности, что существует в вакууме между. Странно приятно и одновременно легко, с сознанием того, что у Цзин Юаня все признаки нервозности и возбуждения, и всему виной, кажется, она.       Всегда она, всегда Мэй Лин, всегда смотрит на неё, выуживая в толпе непослушную пепельную копну и невысокую фигурку в красной форменной юбке, под которой красиво покачиваются бёдра при ходьбе, вынуждая пульс подскакивать до критических отметок и давиться слюной от одного вида студентки с юридического.       Так, видимо, ощущается зависимость от человеческого присутствия. От тепла рук, стискивающих друг друга до дрожи и нежелания выпускать из хватки объятий. От солёного привкуса кожи на языке, растекающегося по полости приятной цитрусовой кислинкой. Это всё знакомо до боли за грудиной и скачка удара сердца на грани взаимности.       Цзин Юань старается не думать о её руках слишком много, ни когда Мэй так близко перед ним так расслабленно курит, зажав сигарету аккуратными губами, которые слишком приятно целовать, и никакой табак это не портит.       У неё красивый рот так близко от его собственного, гибкое тело и сексуальный низкий голос, пробирающий до дрожи, когда её ладонь ложится на его колено, другой скользит по груди и цепляет подбородок у самой родинки, собирающейся на коже в созвездия.       Каждое из которых её губы целуют, вкладывая в жест всю имеющуюся нежность и соединяя в линии и причудливые изгибы дразняще, чуть покусывая мурашечную дрожь, ощущает напряжение в его руках, сжавших резко талию. Цзин Юань, будто опомнившись, разжимает подрагивающие от адреналина пальцы — не хочет делать больно. Только ослабить напряжение и позволить Мэй побыть главной, взяв ситуацию под контроль, если от этого ей станет легче.       Пальцы Лин потому слегка подрагивают, путаясь в его волосах на затылке, давая выбор: отстраниться или податься вперёд за продолжением — всё должно быть обоюдно.       Напряжение в этот момент можно резать ножом и обмазаться им с ног до головы. Голос даёт петуха предательски, наливаются краснотой щёки, в самом низу живота вот-вот лопнет пружина, погружая в предвкушающий трепет от дальнейших действий.       Цзин Юань после согласного кивка тянется навстречу, оттягивает мочку уха губами, чуть прикусывая кожу под сдавленный всхлип, сорвавшийся с губ Мэй внезапно для неё же самой. Жаром окутывает внутренности, прострелив позвоночник волной электротока в самый низ, пальцы крепче сжимают затылок и царапают скальп ноготками, вырвав из его горла хрип.       Для неё этот миг давно схлопнулся до него одного, отрезав от остального мира, где как минимум одного из них ищут товарищи по команде, а её телефон разрывается от многочисленных сообщений в рюкзаке от взволнованных чирлидерш.       Позже.       Чем глубже поцелуй, тем сильнее хочется раствориться в человеке напротив, сжать до самого хруста и вдавиться под кожу, лишь бы чувствовать-чувствовать-чувствовать тактильно чужую дрожь как свою собственную.       Так правильно, так необходимо они сплетены в плотный клубок из тел на узкой лавке в курилке вдали от посторонних глаз. В этом чувствуется что-то особенное, эфемерно вплетается в шум дыхания, осев плотным облаком, а в каждом поцелуе читается отпечаток друг у друга на коже.       Мэй не жалеет связок, а его широкие ладони, устроившиеся на ягодицах под юбкой по-хозяйски, будто бы правильно, и их место именно там, до вереницы приятных колючих мурашек, прошивают тело насквозь. И это тоже правильно. Необходимо. Сразу же выстрел в упор, заставивший вцепиться в широкие плечи в качестве опоры, опуститься на Цзин Юаня полностью, оседлав крепкие бёдра, и ощутить характерное возбуждение, натянувшее шорты, а сейчас упирающееся в промежность так необходимо.       Да зуда. До мурашек. До шороха одежды и дыхания в унисон. Нет в этом чего-то неправильного — удовольствие никогда не будет лишним переменным в системе давно намеченных жизнью координат. Когда есть только двое за пределами собственной вселенной, когда можно быть ближе друг к другу и дышать одним кислородом на двоих в замкнутом пространстве.       — Ты очаровательна, когда краснеешь, кисунь, — растягивая слова напевно, издевательски медленно, баскетболист толкается бёдрами вперёд, сильнее сжав мягкую плоть, не давая девушке сказать ни слова, и вновь впивается в чужие губы поцелуем.       Позже, всё это позже. Опять.       Цзин Юаня от юркого женского язычка на его собственном кроет не по-детски, оставив в голове только пустоту и гуляющий по задворкам разума пустынный ветер. Кожа Мэй под его пальцами невыносимо горячая, тонкая фигурка своим весом на его коленях ощущается приятной тяжестью и скопившимся в паху напряжением, стоит ей начать ёрзать уже намеренно, специально сдавливать коленями бока до рычания в её губы от ощущения влажного пятна на ткани шорт.       Каждое действие срывает ограничители, игнорируя время, места и обстоятельства — давно ничего значение не имеет, оставляя только руки, шарящие по телу судорожно до трясучки, губы, сминающие друг друга в давно забытом ощущении особенного вкуса, не прочь который ещё раз вкусить и задохнуться в нём вновь. Цзин Юань взгляд от неё не отрывает, слегка сжав чужое горло ладонью, перекрывая кислород до расширившихся зрачков напротив и всхлипов, пока фаланги размашисто двигаются внутри, подушечкой большого лаская клитор, а Мэй лишь сильнее трётся об него, пытаясь насадиться на такие идеальные пальцы, сжимается вокруг них и ничего вокруг себя не видит, погрязнув с головой в ощущениях подкатывающего оргазма.       Какая же она всё-таки иногда извращенка.       Слишком громкая. В этот миг даже кажется, что не её трахают пальцами, выбивая звуки из охрипшего горла, а Цзин Юань получает удовольствие лишь оттого, с какой искусностью превращает это бренное тело в кашеобразное состояние, способное лишь лениво водить губами по коже и шептать всякие глупости, о каких, возможно, вспомнит через несколько часов.       Или нет.       Ей просто нравится целоваться и быть в этом моменте немного кому-то важной. Это не лечится, не выходит из головы, застревая там вместе с идеей фикс «продолжить в более комфортной обстановке», и противиться этому никто не собирается.