Призрак отеля Риверхолл

1

      Убийства и «призраки» для Риверхолла не прошли бесследно, это начало сказываться на быту. Горничные отказывались заходить в дальние крылья поодиночке. Лампочки, перегоравшие в тех местах, не меняли сутками, никто не хотел лезть на стремянку в пустом коридоре. Риверхолл начал зарастать грязью, становился небрежным; как живой организм, впал в депрессию.       Постояльцы, которые приехали за атмосферой, теперь выглядели как узники. Снег, который скапливался в углах коридоров, вызывал у них тихую истерику. Миссис Шафранова брезгливо подбирала подол своего платья, обходя очередную кучу ледяной крошки у входа в жилой сектор.       — Это невыносимо, Ван Ибо! — бросила она мне. — Вчера мой муж видел в зеркале отражение человека, которого нет в комнате. А сегодня в коридоре пахнет гарью и под ногами одни сугробы! Мы в отеле или на лыжном курорте?       Они называли это «призраками». Для богатых гостей Риверхолл превратился в дорогой аттракцион ужасов, где грань между красивой легендой и криминальной хроникой стерлась окончательно.       Здание затягивало нас всех в одну общую воронку.       Я шел к себе, чувствуя на затылке взгляды испуганных слуг, и думал только об одном: если люди уже начали видеть тени, то сколько времени у нас осталось?       Вечер выдался удушливым. Я сидел в Трапезной, пытаясь заставить себя съесть хоть что-то, но кусок не лез в горло. Мои мысли были в тринадцатом секторе, рядом с органом, ключи от которого я отдал Вэй Усяню.       Шейла возникла рядом бесшумно. Она опустилась на край длинной скамьи, нарушая дистанцию не слишком навязчиво, но так, чтобы это почувствовалось.       — Ты весь вечер гипнотизируешь вилку, — негромко произнесла она.       Она чуть наклонилась к столу. Шейла смотрела на меня почти равнодушно, как и всегда, но это немного отличалось от того, что я видел обычно.       — Завтра тяжелый день, — отозвался я.       Шейла протянула руку и накрыла мою ладонь.       — У нас в оранжерее расцвели ночные лилии. Запах потрясающий, и там абсолютно тихо. Отвлечешься от завтрашнего совещания.       Её большой палец погладил тыльную сторону моей ладони.       — Спасибо, Шейла, — я высвободил руку. — Но мне еще нужно заглянуть в библиотеку. Кое-что проверить перед сном.       — Библиотека… — повторила она.       Её окликнул брат, появившийся в дверях. Из-за его плеча беспокойно выглядывала мать семейства и смотрела на нас. Шейла встала, поправляя платье.       — Не засиживайся допоздна. Лилии будут цвести еще неделю, так что мое предложение в силе.       Когда она ушла, я остался в тишине, глядя на то место на столе, где только что лежала её рука. Её внимание было приятным, но внутри всё дрожало от предвкушения совсем другой встречи.       Я встал и почти бегом направился к лестнице. Лилии могли подождать.

2

      Совещание в начале месяца казалось обычным бюрократическим ритуалом. Мы собрались в малом зале. На полированной поверхности стола мои чертежи соседствовали с кофейными чашками и невзрачными папками, которые принесли Шафрановы.       Герман сидел во главе. Я объяснял, почему в прачечном коллекторе нельзя закладывать ниши кирпичом, это нарушило бы циркуляцию воздуха.       Герман молча согласился, и в тот момент я еще чувствовал, что мы на одной волне.       И тут подал голос Шафранов. Он прервал меня мягко, почти с отеческой заботой, придвигая к Герману одну из своих папок.       — Безусловно, работа Ван Ибо безупречна, — произнес он. — Но наши замеры влажности в Б-12… тревожат. Видите эти показатели, Герман? Это не просто воздух. Это эрозия.       Я нахмурился.       — Эрозия в сухом коллекторе? Откуда?       — Микротрещины, мой дорогой архитектор, — Шафранов, сидевший поодаль, едва заметно улыбнулся. — Мы обнаружили там каверны, которые могут… скажем так, неприятно удивить при следующей осадке грунта.       Я тогда лишь фыркнул. Мне казалось смешным, что они пытаются учить меня структуре камня. Но Герман задержал взгляд на их таблицах.       — Что вы предлагаете, Шафрановы? — спросил он, и это был первый раз, когда его голос прозвучал тише обычного.       — Возможно, в будущем нам придется рассмотреть более… радикальные методы укрепления.       Они переглянулись. Это был мимолетный жест, который я тогда пропустил мимо глаз. Я был уверен в своей правоте. Я чувствовал себя защищенным авторитетом Германа. Я и представить не мог, что в этой папке, которую Герман задумчиво притянул к себе в конце встречи, уже был набросан первый чертеж будущей бетонной пробки.       Когда мы выходили, Шафранов придержал мне дверь.       — Берегите себя, Ван Ибо. В вашем корпусе сейчас сквозняки… нехорошие. Можно простудиться до самой глубины души.       Я лишь кивнул, не оборачиваясь. Вражда из-за объекта — обычное дело на нашей работе.       Я стоял в коридоре. Шейла не спешила уходить. Елена тем временем уже вовсю гремела папками.       Шейла пошла в мою сторону. Я почувствовал, как воздух вокруг наполняется её духами, и незаметно отступил к окну, из щелей которого поддувал свежий горный ветер.       Она оперлась бедром на край подоконника.       — Может, сделаешь перерыв?       Я понимал, к чему она клонит. Это не было агрессивным штурмом, скорее профессиональной осадой.       — У меня график, Шейла.       — Графики никуда не убегут. Риверхолл — красивое место, если смотреть на него не только как на объект реставрации. Вечером на террасе потрясающий вид на реку. Приходи, я буду там в девять.       Но всё, о чем я мог думать, это связка ключей в кармане Вэй Усяня и жар его кожи. Сравнение было не в пользу Шейлы. Её тепло казалось мне слишком простым, слишком правильным.       — Постараюсь, — соврал я.       Шейла ничуть не обиделась. Она была слишком умна. Когда за ней закрылась дверь, я с облегчением выдохнул.       Я свернул бумаги, собрал сумки и в спешке направился в тринадцатый сектор.       В помещении Органа стояла гулкая тишина.       Я услышал этот звук. Шелест, тихий, крадущийся. Вэй Усянь не колебался и уже был здесь. Я так и знал.       — Да что значат эти грёбанные ноты? Может… попробовать…       Я вышел из тени медленно.       — Ищешь резонансные заслонки, Вэй Усянь? Или сразу клеммы управления?       Он вздрогнул. Резко, всем телом, будто через него пропустили разряд. В свете моего фонаря он замер, прижав связку ключей к груди. Его пальцы, перепачканные в пыли, замерли над клавиатурой.       — Ван Ибо… — он выдохнул мое имя так, будто оно было паролем, который внезапно перестал работать.       — Ты сказал, что орган не заиграет без моего ведома, — я подошёл ближе. — Сказал, что никого сюда не впустишь. Что ты здесь делаешь?       Он посмотрел на ключи, потом на меня. В его взгляде не было раскаяния, только загнанный вид человека, которого поймали на месте преступления. Призрачный флёр слетел с него, передо мной был обычный лгунишка, который только что украл мое доверие во второй раз.       — Ты не понимаешь… — начал он, отступая.       — Я всё понимаю, — я протянул руку, ладонью вверх. — Верни ключи, Вэй Усянь. Игра в прятки окончена.       Я поймал его, но победа была на вкус как горькая корка апельсина.       Гул начался с подошв ботинок.       Вэй Усянь не стал оправдываться. Он отступил к трубам, и его пальцы, всё еще сжимающие связку, метнулись к распределительному рычагу заслонок.       — Ты хотел математику, архитектор? — его голос перекрыл нарастающее гудение. — Получай свою математику!       Он рванул рычаг вниз.       Воздух в помещении Органа превратился в осязаемую стену. Это был инфразвук, критический резонанс, от которого у меня в кармане задрожала рулетка. Вибрация ударила в грудь, вышибая дыхание. Пыль веков взметнулась вверх и закрутилась в безумные воронки.       — Вэй Усянь, стой! Ты обрушишь свод! — закричал я, но голос потонул в реве труб.       Здание отозвалось. Стены жалобно заскрипели. Я рванулся к нему, он стоял в самом эпицентре этого шторма, но пространство между нами будто искривилось, и я встал на месте.       В какой-то момент звук достиг пика, тонкого, невыносимого ультразвука, от которого на стене поползла трещина. Треск. Оглушительный, словно обвал целого здания.       А потом наступила мгновенная, вакуумная тишина.       Я проморгался, избавляясь от белых пятен перед глазами. Уши заложило.       — Вэй Усянь? — позвал я, едва слыша собственный хрип.       Его не было. Возле рычага, на холодном полу, сиротливо лежала связка ключей. Металлическое кольцо еще подрагивало от остаточной вибрации.       Он использовал резонанс как дымовую завесу и исчез.       Я поднял ключи. Я поймал его, да. Но я был лишь архитектором, который остался сторожить пустую клетку.

3

      Между нами теперь был вакуум, зона абсолютного молчания.       Когда я прохожу мимо библиотеки я кожей чувствую его присутствие в стенах, но больше не зову.       Я вижу его иногда в конце длинных коридоров. Тонкий силуэт, который тает в полумраке прежде, чем я успею дойти. Он не подходит близко. Он знает, что я поймал его на лжи, и этот факт заставляет нас держаться друг от друга на расстоянии.       Он больше не призрак, который нужно разгадать. Он — дефект в Риверхолле, который я обязан устранить, но на который у меня не поднимается рука. Я больше не верю его словам, а он, кажется, больше не нуждается в моем понимании.       Герман тоже начал вести себя странно. Сначала это были мелочи. Он всегда верил мне, в мои эпюры и в то, что здание — это сложный, но подвластный механизм.       Но на совещаниях всё чаще звучит чужой, вкрадчивый голос. Шафрановы.       Они не спорили со мной открыто. Они действовали как коррозия, тихая, рыжая, разъедающая металл изнутри.       На утреннем обходе Герман вдруг остановился у восточного демпфера. Я объяснял ему схему тонкой настройки, а он смотрел сквозь меня.       — Ван Ибо, — перебил он. — Шафранов прислал мне отчет по сейсмике. Пустоты нужно не настраивать, а уничтожать.       — Это убьет акустику.       Он ничего не ответил, но в блокноте напротив сектора Б-12 поставил жирный знак вопроса.       В другой день я зашел в кабинет за подписью на закупку латунных трубок и увидел их. Они сидели в креслах, которые обычно занимал я. Шафранов что-то шептал Герману, тыкая пальцем в старую, пожелтевшую карту, которую я раньше не видел. Когда я вошел, они замолчали.       Герман посмотрел на меня с почти виноватым выражением, которое тут же сменилось жесткостью.       — Закупки подождут, Ван Ибо.       Я видел, как его страх перед неизвестным в стенах растет. Шафрановы не просто давали советы, они методично уничтожали его доверие ко мне.       — Они говорят, что бетон — это покой, — сказал он мне вчера, глядя в окно на реку. — Что если залить эти каверны, Риверхолл наконец замолчит.       — Но он не должен молчать, — возразил я, чувствуя, как за стеной, в вентиляции, замер Вэй Усянь. — Если он замолчит, он умрет!       Под «он» я подразумевал совсем не Риверхолл. У этих пустот была одна функция, из-за которых я за них так держался — это дом Вэй Усяня.       Герман покачал головой. В его руках был отчет Шафрановых. «Сектор Б-12: критическая деформация». Я понял, что проигрываю. Они дали ему наводку, представив её как эпицентр заразы. И Герман, измученный Риверхоллом, выбрал самый простой и самый жестокий путь — залить всё бетоном.       Я стоял в узком техническом переходе, пытаясь втиснуть латунный манометр в проржавевшее гнездо. Я развернулся, чтобы поднять упавший ключ, и едва не снес Его плечом.       Вэй Усянь.       Он стоял в двух шагах, прижавшись спиной к стене. В этом узком лазе, где едва хватало места для одного, наше столкновение ощущалось как лобовой удар.       Он выглядел помятым. Без обычной бравады. В полумраке его глаза казались огромными провалами.       — Архитектор, — выдохнул он.       Я замер, сжимая в руке металл. Рассудок требовал либо уйти, либо потребовать объяснений, но тело просто отказалось подчиняться. Мы стояли так близко, что я чувствовал запах гари от его одежды. Гари?       — Пропусти.       — Здесь нельзя находиться, — он проигнорировал мою просьбу, подавшись вперед. Его пальцы дернулись, будто он хотел схватить меня за локоть, но в последний момент отдернул руку.       — Очередная твоя уловка? Чтобы снова устроить обвал?       Вэй Усянь резко выдохнул, и на его лице отразилась такая неприкрытая, физическая боль, что я на секунду осекся.       — Уходи отсюда, архитектор. Просто уйди в восточный сектор, — прошептал он, вжимаясь в стену, чтобы дать мне пройти.       Я прошел мимо, намеренно задев его плечом. Мы не смотрели друг другу в глаза. Эта случайная встреча в коридоре была похожа на короткое замыкание: искры посыпались, но свет так и не загорелся.       Я уходил, чеканя шаги по металлическому настилу, а за спиной чувствовал его взгляд, тяжелый, как кандолийский мрамор, и такой же холодный.       Мы встретились и в другой раз.       Я стоял у окна в переходе между корпусами, пытаясь рассмотреть в сумерках последнюю графу из отчёта Терри (что значит: «Я не помню, что здесь писать, шеф. Напишу потом :)»?), когда Вэй Усянь вылетел из-за поворота. Мы замерли. Расстояние между нами было меньше метра — достаточно, чтобы я почувствовал запах сигарет, исходящий от его плаща, и слишком мало, чтобы сделать вид, будто мы незнакомы.       Закурил? Если не учитывать первые дни нашего знакомство, то даже это странно для призрака.       Я уже собирался развернуться и уйти, как вдруг послышался стук каблуков.       — Молодой человек! Да, вы, в плаще! — раздался дребезжащий голос женщины. Она выплыла из тени коридора, поправляя на носу очки. — Я вас уже видела возле вентиляционных шахт утром. Вы из бригады наладчиков? Почему у вас нет бейджа?       Вэй Усянь окаменел. Его пальцы вцепились в край рукава. Он не умел врать людям вроде неё. Он был частью здания, а не социальной иерархии. Его призрачность сейчас работала против него: в свете ярких ламп перехода он выглядел как обычный воришка.       Женщина сложила руки на груди, прищурившись. Еще секунда, и она позовет охрану.       — Он со мной, Элеонора Марковна, — я сделал шаг вперед, перекрывая ей обзор и почти касаясь плечом Вэй Усяня. Мой голос звучал буднично-устало, хотя сердце колотилось о ребра, как отбойный молоток.       Она перевела колючий взгляд на меня.       — Совсем распустились, Ван Ибо. Что это за вид? И почему он молчит?       — Это мой… внештатный консультант. Он помогает мне с картами старых дымоходов. У него обет молчания по семейным обстоятельствам, очень религиозная община.       Вэй Усянь стоял за моей спиной, не шевелясь. Я чувствовал затылком его лихорадочные кивки, подтверждающие каждое мое слово.       — Обет молчания? В наше-то время? — фыркнула она, но подозрение в её глазах исчезло. — Вечно вы тащите в дом всякий сброд. Идите, и чтобы я его без сопровождения не видела.       Когда её шаги наконец стихли в конце коридора, я резко отстранился. Неловкость навалилась на нас бетонной плитой. Я спас его, но это не значило, что я его простил. Я просто не мог допустить, чтобы его повязали раньше, чем я сам пойму, что с ним делать.       — Мог бы и сам что-нибудь придумать, — бросил я, не глядя на него. — «Обет молчания» — это было тупо даже для меня.       — Ибо… — тихо начал он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между благодарностью и тоской, от которой у меня сводило зубы.       — Забудь, — я перебил его, разворачиваясь к выходу. — Мы всё еще не разговариваем.       Наше перемирие напоминало наскоро заделанную трещину в несущей стене: внешне ровно, но внутри всё гудит от напряжения. Теперь мы сталкивались там, где игнорировать друг друга было физически невозможно: в узких технических узлах, которые начали сбоить после того, как Вэй Усянь открыл заслонки в Органной комнате.       Тем утром Елена заставила меня спуститься в шахту грузового лифта.       — Там заклинило противовес. Терри не полезет, а у меня отчеты. Разберись, — бросила она, вручая мне фонарь.       Я вспомнил, что вообще-то у Терри должно быть «отчёты», потому что прошлый я не принял.       — У них кончились техники? Пускай обученные люди этим занимаются…       — Обученные люди потом всем расскажут, что в Риверхолле лифты не работают, а сверху напридумывают ещё. И не будет у Риверхолла запланированных панорамных лифтов в Южной башне, а у тебя — гонорара. Посмотри, что там, а? Если ничего серьёзного, то позовём техника.       Переживания Елены можно было понять. Но если там… трещина? Если какая-то серьёзная поломка; точное подтверждение тому, что никаких лифтов быть и не может, нужно ли будет это скрывать? По итогу не имеет значения, я туда полезу или болтливый техник.       — Ладно, Лена.       Я спустился на дно шахты, и тут же наткнулся на чьи-то ботинки. Луч фонаря выхватил из мрака Вэй Усяня. Он сидел на корточках, пытаясь разблокировать заевший трос.       Мы оба замерли. В замкнутом пространстве три на три метра наше молчание ощущалось очень громко.       — Я первый здесь был, — буркнул он и тут же отвернулся.       — Поздравляю. Но инструменты у меня, — я подошел ближе, намеренно громыхнув ящиком. — Подвинься.       Ему пришлось отстраниться, но места было так мало, что его колено уперлось в мое бедро. Я чувствовал его прерывистое дыхание у себя над ухом.       — Посвети сюда, — холодно скомандовал я, протягивая ему фонарь.       Он взял его, и наши пальцы соприкоснулись. Я почувствовал короткий удар тока, или это был статический заряд от тросов? Вэй Усянь сжал фонарь так сильно, что побелели костяшки, но луч направил точно на задвижку.       — Здесь не просто заклинило, — произнес он, глядя, как я борюсь с гайкой. — Здание сжимает шахту. Четвертый этаж дает осадку. Если ты нажмешь на рычаг, нас обоих раздавит противовесом.       Я хотел съязвить, спросить, не очередная ли это уловка, но по его профилю, освещенному снизу, понял — он не врет. В такие моменты наши обиды казались мелкими перед лицом этой каменной махины.       — И что ты предлагаешь, «консультант»?       — Нужно ослабить натяжение синхронно. Ты здесь, я — на втором ярусе. На счет «три».       Мы работали в полной тишине, общаясь только короткими кивками и жестами. Когда трос наконец сорвался с места и лифт наверху глухо лязгнул, мы оба выдохнули.       — Получилось, — Вэй Усянь первым нарушил тишину, вытирая испачканный в масле лоб тыльной стороной ладони.       — Уходи, пока Елена не спустилась, — я начал собирать инструменты.       — Ибо… спасибо, что не сдал меня. В коридоре.       — Я сделал это не ради тебя, — соврал я, защелкивая ящик.

4

      — Возьми, поешь, — Елена на бегу сунула мне в руки что-то, завернутое в пакет.       — Что это?       — Булочка с сахарной пудрой. Поешь и напомни Терри отправить тебе отчёт. И нам нужно будет ночью сесть и всё собрать для бюро, — договаривала она уже в конце коридора и свернула на лестнице, после чего послышался торопливый стук ее каблуков. — Вернусь вечером!       Наше с Вэй Усянем противостояние превратилось в какой-то затянувшийся фарс. Мы оба слишком гордые, чтобы заговорить первыми, и слишком заперты в этом здании, чтобы не сталкиваться лбами в самых неподходящих местах.       Утром, проводив Елену, я зашел на общую кухню, мечтая только о кофе. Вэй Усянь уже был там. Он стоял у окна, ковыряя ложкой в пустой банке из-под джема, и делал вид, что пейзаж за стеклом — самая захватывающая вещь в его призрачной жизни.       Я подошел к кофейнику. Пусто.       — Кто-то выпил последний кофе и не сварил новый? — спросил я в пространство, обращаясь к висевшему на стене календарю. — Какое вопиющее отсутствие воспитания. Видимо, резонанс вымывает из мозга остатки приличий.       Вэй Усянь даже не обернулся, но его плечи напряглись.       — Некоторые люди слишком заняты спасением жизней, чтобы следить за уровнем кофеина у заносчивых архитекторов, — бросил он, обращаясь к оконной раме. — К тому же, кофе им вредит. От него руки дрожат, как у неврастеников.       Я стиснул зубы. Это было ударом ниже пояса. Я демонстративно достал пачку зерен и начал молоть их с таким грохотом, будто пытался разбудить целый корпус.       — Осторожнее, архитектор, — съязвил Вэй Усянь. — Ты так неистово крутишь ручку. Сейчас полки полетят.       — Полки выдержат, в отличие от чьей-то совести!       В этот момент банка с джемом выскользнула у него из рук. Он попытался поймать её в воздухе, но в узком кухонном закутке только врезался локтем в мой бок. Я дернулся и рассыпал молотый кофе прямо ему на ботинки.       Мы замерли, глядя на этот беспорядок.       — Браво, — прошипел я. — Кто теперь будет это убирать?       — Это ты меня толкнул! — он наконец развернулся, и его лицо было опасно близко к моему. В глазах полыхала ярость и та самая мальчишеская непокорность, которая когда-то меня покорила.       — Я молол кофе! Ты сам в меня впилился!       Мы стояли посреди рассыпанных зерен, тяжело дыша и испепеляя друг друга взглядами. Это было неловко: два взрослых человека, один из которых ведущий архитектор, а второй — как минимум, призрак, спорят из-за грязного пола.       — У тебя нос в муке, — вдруг буркнул он, как последний свой аргумент.       — Это сахарная пудра! — я вытер лицо рукавом, пафос момента окончательно разрушился.       Он подобрал банку и вышел из кухни. Я остался один с веником в руках, понимая, что наша холодная война превращается в ситком. Самое обидное было то, что, несмотря на злость, я поймал себя на мысли:       «Черт, а ведь без него было бы смертельно скучно».       На следующее утро я стоял посреди ванной комнаты, сжимая в руке зубную щетку, и тупо смотрел на душевую кабину. Стекло было запотевшим. По нему стекали капли и оставляли прозрачные дорожки в густом паре.       В воздухе висел влажный аромат хвои.       — Быть не может, — прошептал я в пустоту.       Мозг, вышколенный годами, выдал критическую ошибку. Я ведь уже почти убедил себя, что Вэй Усянь — это какая-то сложная физическая аномалия, дух, призрак. Но призраки не принимают горячий душ. Призраки не расходуют мой дорогой гель и уж точно не оставляют после себя мокрые следы босых ног на кафеле.       Я перевел взгляд на вешалку. Там висело чужое полотенце, брошенное в спешке, криво, одним краем оно едва касалось пола. Оно было влажным. Настоящим.       Мало того, что он шпионит за моими чертежами, так он еще и пользуется моей сантехникой? Призрак-взломщик с тягой к гигиене?       Я представил, как это «приведение» тайком пробирается в мой номер, пока я на совещании с Германом, и с невозмутимым видом намыливает голову.       Это было невыносимо. Это нарушало все границы моей частной жизни.       Я подошел к раковине. Там, рядом со стаканом, лежала его расческа. Простая, деревянная, с застрявшим в зубчиках темным волосом. Она лежала так уверенно, будто имела на это полное право.       Во мне проснулась мелочная, чисто человеческая мстительность.       — Хочешь играть в сожителей, Вэй Усянь? Хорошо.       Я схватил его расческу. Моим первым порывом было выкинуть её в окно, прямо в заросли, но я нашёл более изящное решение. Я открыл верхнюю полку шкафчика, задвинул расческу в дальний угол, за коробку с приборами, и сверху придавил тяжелым справочником по сопромату.       Пусть поищет. Пусть поймет, что в этом номере законы физики устанавливает архитектор, а не призраки.       Выходя из ванной, я намеренно громко хлопнул дверью, на случай, если он где-то в стенах сейчас подслушивает.       Вечером я сидел за столом, углубившись в расчеты армирования, но мои уши были настроены на шорохи за дверью ванной. Я ждал. Инженер внутри меня замер в предвкушении, ловушка скоро сработает.       И вот оно началось.       Сначала послышался тихий скрип половицы. Затем долгая, звенящая пауза. Я кожей чувствовал его недоумение, когда его рука шарила по пустому мрамору раковины.       — Да ладно… — донесся до меня приглушенный, сдавленный шепот.       Затем послышался хлопок дверцы шкафчика. Вэй Усянь начал поиски.       Шорох.       Это он сдвинул мои запасы антисептика.       Клацание.       Это задел чашку для бритья.       Глухой удар.       Видимо, локтем зацепил зеркало.       Я сидел неподвижно, сжимая карандаш, и изо всех сил старался не рассмеяться. Моя обида трансформировалась в какое-то злорадное удовлетворение. «Ищи-ищи, приведение», — думал я, выводя окружность.       Внезапно раздался тяжелый «БУМ».       Это мой четырехсотстраничный справочник по сопромату — монументальный труд в жестком переплете — соскользнул с полки и, судя по звуку, приземлился на что-то мягкое. Или на чью-то ногу.       — Черт! Проклятье! — Вэй Усянь уже не шептал. Он зашипел, как рассерженный кот. — Ибо, я знаю, что ты это слышишь!       Я не выдержал. Отложил карандаш и громко, на весь номер, произнес:       — Знаешь, Вэй Усянь, сопромат — наука суровая. Она не прощает неучтенных нагрузок. Особенно если эти нагрузки не числятся в ведомости проживающих.       Спустя минуту дверь приоткрылась. Вэй Усянь высунул голову, волосы были растрепаны, а в руке он сжимал злосчастную расческу.       — Ты мелочный.       — Это порядок, — отозвался я, поворачиваясь к нему на стуле. — И в следующий раз я положу сверху атлас по гидродинамике. Поверь, он в два раза тяжелее.       Он фыркнул и наскоро выбежал из номера, на удивление, через дверь. Я встал и вернулся в ванную, попытался найти его лаз. Как он каждый раз попадает сюда?       Следующее утро было подозрительно тихим.       Я зашел в ванную, щурясь от яркого света, отраженного от кафеля, и потянулся к стакану. Моя рука замерла в воздухе.       Вэй Усянь нанес ответный удар с изяществом садиста.       Моя зубная щетка не просто стояла в стакане. Она была намертво вморожена в прозрачный блок льда, заполнивший емкость до краев. Это выглядело как гребаный экспонат в музее.       — Поверить не могу… — пробормотал я, осторожно приподнимая ледяной монолит.       Как он это сделал за одну ночь? В моем номере нет морозилки. Я тут же начал выстраивать теории: Использование хладагента? Или он просто выставил стакан за окно, а потом притащил обратно?       — Очень зрело, Вэй Усянь! — крикнул я в сторону вентиляционной решетки, уверенный, что он где-то там, по ту сторону стен, давится смехом.       В этом раунде сопромат проиграл обычной термодинамике.       Этим же вечером я сидел за столом, сгорбившись. В висках пульсировала тупая, изматывающая боль. Архивный план расплывался перед глазами в желтое пятно. На правки ушёл не один час, они должны были стать невидимыми и превратить пустоты в монолит. На внутристенные пути Вэй Усяня я накладывал слои фальшивого армирования. Никаких черновиков, только этот чистовой план и никакого шанса на ошибку. Я хотел спрятать его от глаз Германа.       За этим занятием я заметил, что я далеко не первый. Те несостыковки, что я находил со дня приезда — тоже результат постороннего вмешательства. Тот, кто перерисовывал план до меня, что-то прятал. И я был соучастником, я тоже превращал Риверхолл в Франкенштейна. Прятал ли он что-то другое или, как и я, Вэй Усяня?       Я подбирал нажим карандаша так, чтобы он мимикрировал под выцветшую за десять лет бумагу. Если Шафрановы увидят на плане свободные проходы, они тут же подскажут Герману залить всё бетоном. А я создавал иллюзию того, что здание уже плотное, надежное и не требует вмешательства.       Пальцы затекли. Я на секунду зажмурился, чувствуя, как под веками перекатывается песок.       Вентиляционные карманы я превратил в сплошные стены. Стыки затёр так, будто их никогда и не вскрывали.       Я выпрямил спину, позвоночник хрустнул. Работа была закончена. План официально подтверждал мою ложь.       Я потянулся за стаканом, не отрывая взгляда от узла примыкания придуманной мной чуши к несущей балке, и моя рука не рассчитала траекторию.       Короткий, звонкий стук стекла о край стола. А затем звук, который для архитектора звучит как смертный приговор: жадный, хлюпающий плеск.       — Нет… нет, нет, нет! — выдохнул я, вскакивая со стула.       Вода растекалась по ватману. На моих глазах тонкие, выверенные линии, над которыми я горбатился последние двенадцать часов, начали расплываться.       Я схватил край листа и попытался стряхнуть влагу, но сделал только хуже. Бумага пошла уродливыми волнами. Тушь поплыла, оставляя грязные разводы. Хитрая геометрия таяла, превращаясь в акварельный кошмар.       — Черт бы тебя побрал, Ван Ибо…       Я зашел в подсобку на четвертом этаже, чтобы найти сухую ветошь. Там, среди баков с чистящими средствами и рулонов крафтовой бумаги, я наткнулся на Грету, одну из старших уборщиц.       Она сидела на перевернутом ведре, вцепившись в край своего передника, и смотрела в угол, где из вентиляционной решетки на пол намыло лужу белого месива.       — Грета? — негромко позвал я.       Она вздрогнула так сильно, что задела швабру, и та с грохотом повалилась на кафель.       — Ох, господин Ван Ибо… — она прижала руку к груди. — Вы меня до смерти напугали. Я думала… я думала, это опять он.       — Кто «он»? — я подошел ближе и поднял упавшую швабру.       — Да тот, в чёрном, — прошептала она, косясь на дверь. — Третий раз за утро его вижу. Мелькнет в конце пролета — и в стену. А за ним холод такой, что зубы сводит. Девчонки из прачечной говорят, что это Стефан, который в прошлом месяце домой уехал и повесился. Говорят, он пришел, чтобы свои ключи забрать.       По затылку пробежал холодок. Я знал, что «в чёрном» — это, скорее всего, Вэй Усянь, который снова носится по коридорам. Но как объяснить это ей?       — Это просто сквозняки, Грета. Здание старое, акустика играет с нами злую шутку.       — Сквозняки не оставляют следов ног, господин Ван Ибо, — она указала дрожащим пальцем на налёт у решетки.       Я присмотрелся. Там, на белой поверхности, виднелся отпечаток подошвы и пальцев. У меня внутри всё похолодело. Вэй Усянь становился неосторожным.       — Я сегодня не пойду в восточное крыло, — твердо сказала Грета, поднимаясь и подбирая ведра. — Пусть Герман там сам полы моет. Там в коридорах шепот стоит, Ван Ибо. Нечеловеческий.       Она ушла, торопливо крестясь и гремя ведрами. Быт Риверхолла разваливался. Страх персонала стал реальным. Люди перестали верить строителям, мне и Герману: «расширящийся металл», «старые конструкции», «плохая звукоизоляция» — всё это стало для них оправданием, они начали верить в мистику.       Я задвинул решетку ногой, затирая след.

5

      Завтрак с Еленой это всегда испытание на прочность. Она сидела напротив и методично уничтожала омлет, попутно зачитывая мне список дефектов в обшивке.       — Ван Ибо, ты меня слушаешь? Достань карандаш, запиши цифры, пока я помню.       — Да, конечно, — я машинально кивнул, все ещё думая о Грете.       Я полез во внутренний карман куртки. Пальцы нащупали пучок тонких, гладких палочек. Я сжал их и с уверенностью выложил на стол перед изумленной Еленой.       Вместо графитовых карандашей на белой поверхности стола сиротливо раскатились деревянные палочки от леденцов. Вылизанные, липковатые и пахнущие карамелью.       На одной из них была выцарапана надпись:       «Слишком остро затачиваешь мысли, архитектор. Попробуй сладкое».       Елена замерла с вилкой в воздухе. Её брови поползли вверх, к уложенной чёлке. Она посмотрела на палочки, потом на меня.       — Ты решил чертить сахарным сиропом? — ледяным тоном осведомилась она.       Я почувствовал, как мои уши начинают гореть ярче, чем аварийное освещение в атриуме. В голове тут же зазвучал хрипловатый смех Вэй Усяня, который, я был уверен, сейчас сидел где-нибудь в вентиляции над нами, задыхаясь от восторга.       — Это… эксперимент, — выдавил я, соображая, как спасти остатки репутации. — Проверка тактильной чувствительности пальцев после работы… в холодных условиях. Очень важно для… эм…       — Ибо, — Елена положила вилку и посмотрела на меня с сочувствием, которое было хуже любого выговора. — Тебе нужно выспаться. Сначала ты датчики ломаешь, теперь носишь в кармане мусор из буфета.       Я быстро сгреб палочки обратно в карман.       — Я сейчас принесу нормальный карандаш. Извини.       Я встал и почти выбежал из Трапезной. Проходя мимо большой декоративной решетки в коридоре, я негромко, но отчетливо произнес:       — Это война, Вэй Усянь. Тотальная. И я найду, где ты прячешь свои запасы сахара.       В ответ из темноты воздуховода донесся тихий, торжествующий свист. Он не просто вернул мне долг за расческу, он разрушил мой образ серьёзного человека перед лицом Елены.       Моя месть созревала в мастерской среди банок с грунтовкой. Я нашел их в кладовой бывшей столовой: пыльные, но пугающе реалистичные гипсовые муляжи апельсинов, которые когда-то украшали столы.       Я потратил два часа, смешивая охру и кадмий, чтобы добиться оттенка спелой цедры. Я даже покрыл их матовым лаком, чтобы на ощупь они казались слегка шероховатыми.       Вечером я пробрался в капеллу. Там, в плетеной корзине, лежали его сокровища. Три настоящих, источающих аромат плода.       Настоящие апельсины перекочевали в карман пальто, а гипсовые заняли их место. Они выглядели идеально. Даже вес был соответствующим. Гипс был тяжелым, холодным и абсолютно несъедобным.       — Физика против интуиции, Вэй Усянь, — прошептал я, поправляя салфетку под корзиной.       Я затаился в тени за стульями, зажав в зубах настоящую дольку.       Спустя десять минут послышался шорох. Вэй Усянь скользнул в помещение, как тень; насвистывая. Он выглядел довольным собой. Видимо, палочки от леденцов в моем кармане всё еще грели его душу.       Он подошел к корзине, не глядя протянул руку и схватил апельсин. Я затаил дыхание.       Вэй Усянь подбросил его в воздух… и тут же охнул, когда тяжелый гипсовый шар с глухим стуком приземлился ему обратно в ладонь. Он нахмурился, поднес его к лицу и попытался вонзить ногти в кожуру.       Раздался скрежет.       — Что за… — Вэй Усянь замер. Он попробовал укусить его.       Теперь это был стук зубов о камень.       Я не выдержал.       — Ну как? — я вышел из тени, победно помахивая настоящим апельсином. — Вкусно? Это тебе за палочки. И за Елену. И за мой подорванный авторитет.       Вэй Усянь посмотрел на гипсовый шар в своей руке, потом на меня. Его лицо медленно расплылось в улыбке, на этот раз не издевательской, а почти искренней. Он с размаху запустил в меня гипсовый снаряд.       — Ты маньяк, Ибо! — крикнул он, хохоча так, что пыль посыпалась со стен. — Ты потратил вечер на то, чтобы подделать фрукты! Ты безнадежен!       — Я перфекционист, — поправил я, бросая ему настоящий плод. — И в следующий раз я залью твои лазы строительной пеной, если еще раз найду сахар в карманах.       Мы сидели на пыльном полу капеллы, перебрасываясь корками.       Внезапно смех Вэй Усяня оборвался.       — Шаги, — одними губами произнес он. — Тяжелые. Справа, со стороны галереи.       Я мгновенно подобрался. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Герман. Его походку, размеренную и властную, я узнал бы из тысячи. Он не должен был быть здесь, по графику у него встреча с юристами в гостиной.       — Прячься! — шепнул я, озираясь.       Но прятаться в открытой капелле было негде. Вэй Усянь, не теряя ни секунды, скользнул за престол. Я остался сидеть на полу, запихивая остатки апельсинов в карманы и пытаясь придать лицу выражение глубокой думы.       Двери распахнулись. В проеме выросла фигура Германа в костюме. Он вошел, неторопливо оглядывая своды, и его взгляд остановился на мне.       — Ван Ибо? — его голос прогрохотал в тихой капелле, как гром. — Что вы здесь делаете в такой час?       Я медленно поднялся, отряхивая колени. В одном кармане у меня предательски выпирал гипсовый муляж, в другом — липкие корки.       — Я… Услышал странный дребезг. Решил проверить.       Герман сделал несколько шагов внутрь и прошёл в метре от того места, где замер Вэй Усянь. Я видел, как край его плаща чуть колыхнулся. У меня перехватило дыхание. Не спались, я умоляю тебя.       — Дребезг? — Герман остановился и покрутился на месте. — А запах? Похоже на… фрукты. Вы что, едите здесь?       — Это… — я лихорадочно искал оправдание, — это специальная мастика для полировки дерева. На основе цитрусовых масел. Очень старый рецепт.       Герман медленно повернулся ко мне. По взгляду было видно, что он сомневается. В этот момент один из гипсовых апельсинов, который я плохо засунул в карман, решил, что закон всемирного тяготения важнее моей карьеры. Он плавно выскользнул и со стуком приземлился на пол, покатившись к ногам владельца Риверхолла.       Герман опустил взгляд на круглый, ярко-оранжевый предмет.       Я замер, глядя, как мой крашеный гипс весело ударился о носок лакированного туфля. Тишина в капелле начал меня душить, с каждой секунды всё плотнее сжимались пальцы на моей шее. Я кожей чувствовал застывшего Вэй Усяня всего в паре метров от нас. Он, наверное, сейчас проклинал мою неуклюжесть.       Герман наклонился, поднял апельсин и взвесил его на ладони.       — Странная мастика, Ван Ибо. Тяжелая. И на ощупь напоминает… строительный мусор, — он поднял на меня взгляд, его холодное любопытство смешивалось с раздражением. — Вы превращаете капеллу в филиал столовой?       Я выдохнул. Сочинять уже не было сил. Ложь накладывалась на ложь.       — Да, Герман. Я ел здесь апельсины, — я выпрямился, стараясь придать голосу усталость. — У меня был тяжелый день с графиками, и это единственное место в Риверхолле, где можно посидеть в тишине. А это… — я указал на гипс в его руке, — просто глупая шутка. Мы с коллегами проверяли плотность материалов.       Герман молчал долго. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь: и мои карманы с корками, и тень за престолом. Я был уверен: сейчас он прикажет охране обыскать каждый угол.       — Еда в капелле — это неуважение к объекту, Ван Ибо, — наконец произнес он, и в его голосе проскользнула почти человеческая усталость. — Но я ценю вашу честность.       Он аккуратно положил гипсовый шар на престол.       — Жду вас с финальным планом по пустотам. Постарайтесь, чтобы к этому времени от вас не пахло цитрусовой рощей.       Когда тяжелые двери за ним закрылись, я рухнул на тот же престол. Колени дрожали. Из-за плеча бесшумно высунулся Вэй Усянь. Он выглядел так, будто едва сдерживал приступ хохота.       — «Проверяли плотность материалов», — передразнил он шепотом, усаживаясь рядом. — Ты почти не соврал, архитектор. Это был самый твердый апельсин в моей жизни.       — Замолчи, — я закрыл лицо руками. — Из-за тебя я чуть не лишился работы.

6

      Вечерний обход завел меня в прачечную, большое помещение, где обычно стоял невыносимый пар и шум центрифуг. Но сегодня там царила звенящая тишина, прерываемая ритмичным капанием воды.       Я увидел Николу, молодого парня из технических ассистентов, которого Елена приставила следить за котлами. Он стоял у распределительного щита, но не работал. Его ладони были прижаты к ушам, спина вздрагивала.       — Никола? Работаешь? — с подозрением спросил я.       Парень обернулся. Его лицо было бледным. Он не убрал руки от головы.       — Вы слышите это, господин Ибо? — прошептал он, озираясь на ряды стиральных машин. — Оно… выстукивает.       Я прислушался. Сначала я слышал только обычный фон Риверхолла: далекий вздох вентиляции и скрежет металла. Но потом, сквозь шум воды, пробился звук. Тук. Тук-тук. Тук.       Это не был случайный стук расширяющихся труб. Это был ритм. Кто-то или что-то находилось внутри бетонной стены.       — Это кавитация в трубах, Никола, — соврал я, чувствуя, как у самого по позвоночнику пробегает холод. — Воздушная пробка.       — Нет, — он замотал головой. — Я слышал, как оно звало Стефана. Оно скребется там, за бетоном.       Он схватил меня за рукав.       — Господин Ван Ибо, почему в раздевалке на шкафчиках каждое утро появляется иней? Даже если отопление на полную? Мы боимся переодеваться. Мы боимся закрывать глаза под душем, потому что кажется, что за шторкой кто-то стоит…       Я осторожно высвободил руку.       — Иди наверх, Никола. Выпей чаю в буфете. Я сам проверю задвижки.       Когда он почти бегом скрылся в дверях, я подошел к той самой стене. Стук прекратился. Вместо него из-за бетона донесся тихий свист.       — Ты их до инфаркта доведешь, — негромко сказал я в пустоту прачечной.       Из глубины стены раздался смешок, а по полу пополз тонкий слой морозного узора. Быт Риверхолла превращался в хронику психоза, и я был единственным, кто знал, что этот психоз имеет имя, фамилию и очень скверное чувство юмора.       Совещание в кабинете Германа проходило под градом, барабанившим снаружи. Стоял тяжелый запах табака и антисептика, Герман маниакально следил за чистотой рук. На столе были развернуты планы, испещренные моими пометками о структурных деформациях.       — Ван Ибо, вы проделали колоссальную работу, — Герман произнес это устало. — Но меня беспокоит секция Б-12.       — Там аномально высокий уровень шума, — согласился я. — Стены вибрируют. Я предлагаю вскрыть обшивку и проверить состояние опорных балок.       Б-12 — тупиковая ниша. Ни попасть туда, ни выбраться нельзя. Я проверил это, когда Герман ещё в первый раз выявил желание залить всё бетоном. Поэтому я был спокоен за Вэй Усяня, когда предлагал Кроу вскрыть это место.       Герман медленно поднял на меня взгляд. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, на мгновение показались совершенно пустыми.       — Вскрывать ничего не нужно, — отрезал он. Его палец с подстриженным ногтем замер на пятне, обозначавшем старый отстойник. — Мы просто зальем этот сектор быстротвердеющим бетоном.       — Если там есть каверны, бетон может создать избыточное напряжение, — я едва не вскочил. — Мы не знаем, что там внутри. Может быть, там сохранились старые коммуникации или…       — Там нет ничего, кроме пустоты, Ван Ибо, — Герман улыбнулся, но эта улыбка не затронула его лица. — Иногда, чтобы здание стояло, нужно похоронить ошибки прошлого под слоем цемента. Навсегда.       Он взял со стола тяжелое серебряное пресс-папье и с глухим стуком опустил его на чертеж сектора Б-12. Звук был коротким и окончательным, как захлопнувшаяся крышка гроба.       Сейчас, глядя на то, с какой настойчивостью Герман требовал герметизации именно тех пустот, где датчики фиксировали странные органические помехи, у меня по спине пробежал ледяной холод.       — Вы выглядите бледным, — заметил Герман. — Слишком много времени проводите за работой. Тут плохой воздух, Ван Ибо. Застойный. От него начинаются галлюцинации.       Я сглотнул.       — Я просто… не выспался, — выдавил я, собирая чертежи. — Я подготовлю расчеты по бетонированию.       Выходя из кабинета, я не мог избавиться от ощущения, что Герман не просто строит Риверхолл. Он использует его как огромный, величественный саркофаг, который скрывает то, чему не суждено выйти на свет. И если я продолжу задавать вопросы, следующая порция бетона может предназначаться для заполнения пространства, которое занимаю я.       Мы с Вэй Усянем сидели в капелле. Я выложил всё: и странную спешку Германа с бетонированием, и Шафрановых, которые слишком крепко взялись за пустоты.       — Я думаю, он прячет там что-то, — я произнес это тихо, глядя в упор на него. — Возможно… тела. Как думаешь? Или орудие убийства? Может, жертв намного больше?       Я ловил каждое движение зрачков, изменение ритма дыхания, дрожь пальцев, сжимающих край парапета. Мой мозг требовал подтверждения гипотезы: если Герман — убийца, то Вэй Усянь — его главная улика.       Но Вэй Усянь был виртуозом. Его лицо не дрогнуло. Он не побледнел, не отвел взгляд. На мгновение мне показалось, что он вообще перестал существовать как физический объект. Просто застывшее облако из теней.       — Почему ты так на меня смотришь? — смутился он. — Думаешь, я что-то знаю?       Он не ответил. Не подтвердил ничего, не рассказал про свой последний день. Моя попытка следственного эксперимента провалилась. Вэй Усянь запер информацию в такой глубокий подвал, куда не проникал даже мой самый мощный строительный фонарь.       Но когда я уже собирался разочарованно встать, он вдруг протянул руку и взял мою ладонь.       — Я помогу тебе, — твердо сказал он. — Я проведу тебя по техническим полостям. Мы посмотрим, что он пытается замуровать.       Он встал.       — Но учти, архитектор. Если мы откроем эту дверь, назад пути не будет.       Я посмотрел на свои руки, которыми всю жизнь строил стены, чтобы защищать людей. А теперь мне предстояло их вскрывать, чтобы найти правду.       — Пошли, — отозвался я. — Инструменты у меня в сумке.       Мы начали спускаться. Я так и не узнал, как он погиб, но теперь у нас была общая цель.       Мы пробрались в сектор через вентиляционный короб, который не числился ни в одном из моих планов. Я в спешке заносил его контуры в свой блокнот. Вэй Усянь двигался впереди, его силуэт периодически мерцал в свете моего фонаря, сливаясь с грязными пятнами на стенах. Здесь воздух был другим, с металлическим привкусом и запахом сырой земли, который не должен был проникать так глубоко в здание.       — Здесь, — выдохнул Вэй Усянь, останавливаясь перед глухой стеной, заваленной старыми мешками из-под цемента.       Я прижал ладонь к камню. Вибрация была хаотичной, рваной. Я достал монтировку и начал аккуратно расширять стык между плитами. Камень поддавался подозрительно легко, будто его сложили в спешке.       Когда первая плита с грохотом вывалилась внутрь, обнажая полость, я направил туда луч фонаря. Сердце пропустило удар.       Это не было тайной комнатой пыток или братской могилой, которую я ожидал увидеть. За стеной открывался глубокий, естественный разлом в скальной породе, на которой стоял Риверхолл. Но ужас был в другом: края разлома были искусственно укреплены старыми железными скобами, а по всему периметру тянулись ряды медных трубок, напоминающих корни или вены.       — Что это за чертовщина? — прошептал я, заглядывая глубже.       На дне разлома лежали вещи. Старая кожаная куртка, разбитая каска и… детская туфелька, наполовину ушедшая в ил. Но никаких тел. Никаких прямых улик.       Вэй Усянь резко отшатнулся, его лицо в свете фонаря стало серым.       Я осмотрел крепления. Маркировка на медных зажимах была стерта, но шрифт… это был шрифт старой мануфактуры. Если это и был саркофаг, то построили его задолго до прихода Германа. Герман нашел этот гнойник и теперь в панике пытался залить его бетоном?       Мои подозрения к нему как к хладнокровному убийце пошатнулись. Он не выглядел как палач, скорее как испуганный страж, который пытается заткнуть дыру в плотине пальцем. Но тогда кто оставил здесь эти вещи?       — Вэй Усянь, ты это помнишь? — я обернулся к нему, но он уже пятился назад, в темноту коридора. — Эти трубки… они как-то связаны с тем, что случилось с тобой?       Он не ответил. Его взгляд был прикован к детской туфельке на дне разлома. В этот момент я понял: Герман, возможно, не убивал этих людей, но он точно знал, что их забрало.       Я поднял фонарь выше и увидел на своде разлома свежую надпись, выцарапанную чем-то острым:       «Резонанс требует плоти».

7

      Вэй Усянь повел меня по внутренним ходам и вентиляционным галереям, которые не значились ни на одном цифровом плане, и я снова плёлся за ним с блокнотом. Я чувствовал себя гостем в собственном проекте. Вэй Усянь шел впереди, его тёмная фигура была почти неразличима, если бы не тихий шелест, звук трения сухой ткани о камень.       — Он хочет, чтобы собор рухнул, — прошептал Вэй Усянь. — Он создает вибрации там, где камень всего тоньше. Если мы не найдем его, Риверхолл станет братской могилой.       Я посмотрел на него и не смог сдержать язвительность.       — Он мог стать ею, ещё когда ты запустил Орган.       — Я виноват, — тут же процедил он сквозь зубы.       — Ты так и не объяснил мне, зачем туда забрался.       Он промолчал и, когда я попытался спросить снова, ответил:       — Архитектор, отвали.       Я замер, так и не донеся карандаш до бумаги. «Отвали» повисло в воздухе.       Меня, привыкшего к словесному фехтованию, техническим терминам и полутонам, такая прямая, почти уличная грубость, выбила из колеи. Но я был слишком гордым, чтобы опуститься до словесной перепалки.       Я медленно выпрямился.       — Конструктивно, — сухо отозвался я. — Видимо, твой запас оправданий сегодня достиг критической точки.       Я просто вернулся к своим цифрам, вычерчивая линию с таким нажимом, что грифель едва не прорезал бумагу. Внутри всё кипело, но я не собирался давать ему удовольствие видеть мой гнев. Если он хотел тишины — он её получил. Такую плотную и ледяную, какую ещё не видел.       Мы крались к кабинету Германа, прижимаясь к стенам коридора. Я слышал его прерывистое дыхание рядом, видел, как блик от дежурного освещения мазнул по его плечу. Но когда в конце коридора ударил луч фонаря и послышался тяжелый, узнаваемый шаг начальника охраны, всё изменилось за доли секунды.       — Сюда! — выдохнул я, ныряя в узкую нишу за декоративной колонной.       Места было в обрез. Я прижался спиной к камню, ожидая, что сейчас почувствую жесткое плечо Вэй Усяня, его локоть, врезающийся мне в ребра, его горячий шепот у уха.       Но сзади была только пустота.       Я повел рукой в темноте, ища его плащ, его ладонь, хоть что-то осязаемое. Мои пальцы встретили лишь ледяной воздух и шероховатую поверхность стены. Вэй Усянь не просто отошел. Он испарился. Ни звука шагов, ни стука каменных плит, ни малейшего колебания воздуха.       Луч фонаря прошел в дюйме от моего убежища. Я замер, боясь дышать, но пульс колотил в виски. И это был не страх перед охраной.       Это был первобытный, липкий ужас перед тем, кем на самом деле являлся Вэй Усянь.       Темнота ниши вдруг стала густой. Я стоял, вжавшись в мрамор, и понимал, что мой друг — это нечто, что может просто выключить себя из этого мира.       — Вэй Усянь? — беззвучно, одними губами позвал я в пустоту.       В ответ из глубины стены донесся вибрирующий гул, похожий на вздох. По спине пробежал настоящий холод.       Я привык к тому, что Вэй Усянь — это вес на краю моей кровати, это тепло кожи, это тихий хруст апельсиновой корки. Его материальность стала для меня аксиомой, фундаментом, я отвык бояться его, и теперь это ударило по мне с силой обрушившейся балки.       Когда шаги охраны стихли, я еще долго не решался выйти. Я ждал, что он высунется из своей прятки, какой-нибудь самой очевидной и глупой, снова станет теплым и понятным. Но коридор оставался пустым.       Я пробрался в кабинет Германа один. Я искал подтверждение того, что старик как-то причастен к гибели людей.       Я сломал замок нижнего ящика стола, того самого, за которым Герман поил меня чаем и называл сыном.       Вместо оккультных схем или списков жертв, на свет появилась пачка банковских выписок. Я разложил их на столе. Взгляд, привыкший к чтению сложных спецификаций, мгновенно выхватил суть: ежемесячные транзакции на один и тот же счет в Шанхае. Суммы были астрономическими.       Рядом с выписками лежал бумажный конверт. Внутри был лист, исписанный дрожащим, почти нечитаемым почерком Германа.       «Я не смог вытащить его из петли. Теперь я заперт вместе с ним. Пусть эти деньги помогут тебе забыть о том, что твой брат стал частью этих стен. Прости меня. Я лишь старый сторож у гробницы, которую не строил».       Я сидел в кожаном кресле Германа, и мне казалось, что я зашёл в тупик.       Если Герман не палач, то кто натянул струну? Рассудок подсказал новое уравнение: Герман берет на себя вину, чтобы защитить кого-то. Кого? Шейлу? Шейла убийца? Я откинулся на спинку стула. Навряд ли. Или он искренне верит, что здание — живой бог, требующий крови, а он — его смиренный казначей?       Я аккуратно сложил бумаги обратно. На мгновение стало невыносимо стыдно за слежку. Герман не был моим врагом. Он был моим отражением через годы. Таким же одержимым, таким же одиноким и таким же виноватым в том, что полюбил камень больше, чем людей.       Неизвестно, кто такой Герман, кто такие Шафрановы, и кто же, всё-таки, Вэй Усянь… Я не мог в полной мере доверять никому из них.       Я вышел из кабинета, не взяв ни одной бумаги. Теперь я знал: правда гораздо грязнее, чем просто злодей в кресле.