Призрак отеля Риверхолл

1

      Я ворвался в номер, едва не выбив дверь плечом.       Вэй Усянь сидел на подоконнике и лениво подбрасывал в руке металлическую деталь, кажется, защелку от сейфа Германа. Свет луны падал на его плечи, прорисовывая каждую складку плаща, каждый непослушный вихор на затылке. Он выглядел возмутительно, невыносимо.       Он — моя красная тряпка. Он ходячее отрицание всего, чему меня учили пять лет в институте и три года на стройплощадках. Всё должно иметь массу, объем и предсказуемый коэффициент расширения. А Вэй Усянь? Он — энтропия в кедах.       — Ты быстро, — бросил он. — Охрана ушла в сторону кухонного блока.       Я не ответил. Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Внутри закипала ярость, замешанная на страхе, который я только что испытал.       — Ты… просто исчез.       Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло искреннее недоумение.       — Архитектор, о чем ты? Я спрятался. Там была ниша.       — Не лги! — я крикнул и схватил его за края плаща. — Я прижимался к этой нише всем телом! Ты испарился, как чертов дым. Я стоял там один и думал, что схожу с ума!       Я сжал ткань его одежды так сильно, что костяшки побелели. Я искал под пальцами плоть, кости, тепло — всё то, к чему я так привык за это время. Вэй Усянь замер, глядя на мои трясущиеся руки.       — Ты привык, что я человек, архитектор, — произнес он. Его голос вибрировал где-то у меня в грудной клетке, а не в ушах. — Для тебя это всего секунда страха, а для меня — единственный способ не дать им нас поймать.       Он накрыл мои ладони своими. Они были теплыми. Снова. Этот контраст сводил меня с ума.       — Не делай так больше, — я отпустил его. — Никогда. Либо мы оба здесь, либо… либо я не хочу в этом участвовать.       — Прости, — растерянно сказал он.       Между нами осталось недопонимание.       Он не понимал. Он действительно не понимал, что для меня его исчезновение было хуже любого фильма ужасов. Это было напоминанием о том, что наш союз — это постройка на зыбучих песках.       Я сел на кровать, не глядя на него, и потянулся к графину с водой.       — Я нашёл кое-что, — буркнул я. — Навряд ли это Герман.       Вэй Усянь ничего не сказал, и это молчание было слишком громким.       — Ты не согласен?       — Я тебе доверяю, — сказал он наконец. — Если это не он, то ладно. Поищем ещё что-нибудь.       — Уже уходишь?       Вэй Усянь застыл у двери.       — Найду Германа, спрошу, он ли убийца, — улыбнулся он. — Увидимся вечером, ладно?       Если Риверхолл — сложная, выверенная система резонанса, то Усянь — это хаос, который пытается играть на органе кувалдой. В моем мире, если балка не держит нагрузку, здание падает. В его мире он, кажется, готов подпереть небо парой сомнительных шуток.       Когда Вэй Усянь ушёл, в номер вошла Елена.       — Мы с Терри фильм нашли неплохой. Пойдёшь смотреть?       Это была не та Елена, к которой я привык за месяцы работы. На ней было вечернее платье глубокого винного цвета, из шелка, который мягко переливался в свете моей настольной лампы.       Она застыла в проеме, непривычно прямая и молчаливая. Весь её вид так диссонировал с моим заваленным столом и сквозняком из окна, что я невольно поднялся.       — Ты… отлично выглядишь, Лена, — выдавил я, чувствуя себя крайне неловко под её выжидающим взглядом. — Платье… очень подходит к интерьерам главного зала.       В этот момент в коридоре послышались шаги. За спиной Елены возник Терри. Он был в костюме, с неизменной улыбкой на губах.       — Я же говорил тебе. Но нашей Елене, как всегда, мало одного комплимента.       Он перевел взгляд на меня.       — Ну же, шеф, не скупись на эпитеты. Она полчаса терзала горничную из-за разреза. Скажи ей, что она затмит всех на балу, и пойдемте уже смотреть фильм.       Елена покраснела — редкое зрелище — и поправила складку на бедре.       — Хорошо, пару часов у меня найдётся.       Поздним вечером я тайно вынес из Трапезной термос с чаем и две фарфоровые пиалы, которые спрятал в коробке из-под датчиков.       Вэй Усянь обожает греть руки о пиалу.       Мы расселись в капелле.       Вэй Усянь обычно устраивается на престоле или прямо на полу, прислонившись спиной к холодному постаменту.       Фрески на стенах в капелле не похожи на классическую церковную живопись. Это не библейские сюжеты, а мрачные, аллегорические полотна, выполненные в приглушенных тонах сепии, кобальте и выцветшем золоте.       Центральная фреска на северной стене изображает людей. Их тела плавно переходят в музыкальные инструменты. Их пальцы становятся струнами, а ребра — трубами органа. Лица искажены не то экстазом, не то агонией.       Потолок уходит в такую вышину, что в сумерках он кажется открытым небом. Ребра сводов острые, как лезвия.       Я направил луч фонаря на северную стену, где фреска уходила в самую густую тень под куполом. Пальцы, сжимающие холодный пластик, вдруг сомкнулись так, что из-за раздавшегося треска мне показалось, что корпус лопнул.       Среди переплетения тел, ставших частью органных труб, я увидел фигуру, которую раньше не замечал. Она была нарисована с пугающей, фотографической точностью, выбивающейся из общего стиля.       Это был мужчина в современной куртке, с лицом, которое я видел каждое утро в зеркале своей ванной. Тот же изгиб бровей, та же складка у губ от вечного напряжения, тот же смертельно усталый взгляд. Его руки были вскинуты над клавиатурой, но пальцы не касались клавиш. Они врастали в них. Тонкие латунные жилы прошивали его запястья, становясь продолжением сухожилий.       — Это… — мой голос сорвался, превратившись в невнятный хрип.       Краска казалась влажной, будто она только что проступила сквозь штукатурку.       Я выключил фонарь. Темнота капеллы мгновенно сомкнулась вокруг нас, но образ человека, ставшего инструментом, остался выжженным на сетчатке.       — Напуган?       Я кивнул, не в силах выдавить ни слова.       — Не списывай это на мистику, архитектор. Поверь, всё куда проще.       Его голос прозвучал раздраженно. Он знал, кто убийца. Я был уверен. Почему он не говорит?       Я вспомнил о VR-шлеме, который принёс с собой. Мне уже давно хотелось отвлечься от всего этого и отвлечь Вэй Усяня. Кто знает, может, призракам это тоже нужно?       Вэй Усянь с опаской принял из рук гладкое, футуристичное устройство, но, несмотря на всё, тут же нацепил его на голову. Его волосы запутались в ремешках крепления, и мне пришлось осторожно выпутывать их.       — Ты же не знаешь, что это, зачем на голову-то сразу надеваешь?       — Это маска для снов? — спросил он.       Когда я запустил рендер «Золотого атриума», он вздрогнул. Его руки вцепились в мой локоть.       — Архитектор! Стены… светятся! — он начал крутить головой, черные волосы хлестали по плечам. — Это золото? И почему здесь так много света?       Вэй Усянь протянул руку, пытаясь погладить виртуальную бархатную штору, которую Елена отрисовала с маниакальной точностью. Его пальцы хватали холодный воздух капеллы.       Я сидел рядом, придерживая его за локоть.       — Здесь ходят люди, архитектор! — Вэй Усянь рассмеялся, пытаясь увернуться от виртуальной модели туристки. — Она прошла сквозь меня!       Через десять минут я мягко снял шлем. Контраст, наверняка, был убийственным. Яркое золото атриума сменилось синими тенями и камнем. Вэй Усянь моргнул, его глаза, расширенные от света, медленно привыкли к сумраку.       — Красивая ложь, архитектор, — прошептал он.       Тогда я ещё не думал, чем это обернётся для нас обоих.

2

      Я спускался в атриум.       Я рассчитывал на ночное безлюдье, но забыл про Зимний бал. Послеполуночная вечеринка только-только начала перетекать из банкетного зала в атриум. Когда лифт беззвучно раскрыл двери, я замер.       Дамы в вечерних шуршащих платьях и мужчины в смокингах праздно прохаживались по коврам, держа в руках бокалы с шипящим шампанским. В воздухе стоял гул голосов, смех и запах дорогого парфюма.       И в самом центре этого лоска находился Вэй Усянь.       Как будто кто-то занёс открытый огонь в пороховой погреб. Его длинные черные волосы на фоне золотых панелей казались слишком реальными, слишком темными.       Камеры медленно поворачивали объективы.       «Уходи, дурак, уходи!»       Моя красная тряпка только что сама выбежала на арену, дразня быков.       Вэй Усянь проскальзывал между гостями. Его волосы мелькали то за спиной банкира, то у самого локтя смеющейся девушки. Вэй Усянь едва не коснулся плеча Елены, которая стояла у бара, спиной к нему.       Его азиатская внешность, обычно незаметная для людей, сейчас казалась огромной мишенью. Но Вэй Усянь, никем не замеченный в своей запредельной ловкости, подошел к центральному зеркалу и с детским восторгом прижал к нему ладонь. Белое пятно расцвело на стекле.       Мне казалось, что каждый взгляд, брошенный в сторону зеркала, направлен на него. Я видел, как Шейла, стоящая на балконе второго яруса, медленно обводит зал глазами. Если она посмотрит вниз, она его увидит.       — Господин архитектор? — раздался рядом голос инвестора. — С вами всё в порядке? Вы бледны.       Я вздрогнул.       — Просто… мигрень, — выдавил я, не смея повернуть головы.       Вэй Усянь на секунду замер и посмотрел прямо на меня. Его лицо озарила широкая улыбка. Если он сейчас помашет рукой или сделает шаг навстречу, нас засекут.       Я резко вышел из лифта и, имитируя приступ дурноты, двинулся наперерез Вэй Усяню.       Елена стояла всего в двух шагах. Она уже медленно поворачивала голову, словно уловила в воздухе запах извести, который никак не вписывался в аромат её дорогих духов.       В ту самую секунду, когда Вэй Усянь уже открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, ладонь стальным капканом сомкнулась на его запястье.       Вэй Усянь, не ожидавший этого, споткнулся. Елена обернулась ровно в то мгновение, когда край плаща Вэй Усяня исчез за тяжелой бархатной портьерой технического входа.       Как только за ними захлопнулась дверь, ведущая в служебные помещения, я вжал Вэй Усяня в стену. Здесь не было золота и шампанского, только голый камень и тусклый свет дежурных ламп.       — Ты… безумец! — прошипел я. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Там Шейла! Там камеры! Там сотни людей. Что на тебя нашло?       — Я хотел посмотреть на Атриум, полный людей, — улыбнулся он, будто в самом деле ничего не осознавал.       С чем была связана его неосторожность? Наверняка ведь что-то случилось…       Я смотрел на его сияющие глаза и чувствовал, как мой хвалённый рассудок горит адским пламенем. Я все ещё сжимал руку Вэй Усяня.       — Если они тебя увидят… Если они поймут, что я тебя прячу…       В этот момент за дверью послышался приглушенный голос Елены:       — Ван Ибо? Ты здесь? Я уверена, что видела тебя секунду назад…       Я замер, перестав дышать, и одними глазами приказал ему: «Исчезни». Вэй Усянь бесшумно скрылся в лабиринте стальных стеллажей и кабельных коробов.       Я поправил пиджак, стряхнул с лацкана пыль и, сделав глубокий вдох, открыл дверь и отодвинул портьеру.       Я шагнул в сияющий Атриум. Свет люстр ударил в глаза.       — Я здесь, Лена.       Елена стояла прямо перед портьерой и всё ещё держала в руках бокал. Она прищурилась, изучая моё лицо.       — Ты выглядишь так, будто боролся с привидением, — она подошла ближе, и я почувствовал её удушающий парфюм. — Что ты там делал? И почему у тебя…       Она не договорила. В центре зала раздался резкий голос Терри, усиленный акустикой собора.       — Внимание! Всем оставаться на местах! — Терри стоял у зеркала, указывая стилусом на белый отпечаток ладони. Титановые часы светились зловещим пульсирующим пурпуром. — Служба безопасности, заблокируйте сектора 4 и 5! Мы зафиксировали загрязнение неизвестного происхождения. Это… это известковая взвесь... высокого давления!       Я замер, но почти рассмеялся. Что за чушь он сказал? Но толпа испуганно зашумела. Елена вздрогнула и обернулась на крик Терри, на мгновение забыв обо мне.       Я снова посмотрел на белый отпечаток ладони Вэй Усяня, который выглядел как мишень под прицелом сотен глаз.       — Персонал ещё не протер зеркала! — холодно произнес я, стараясь перекричать нарастающую панику. — Терри склонен к драматизму. Пойдем, Лена. Нам здесь нечего делать.       Терри выждал паузу, наслаждаясь тем, как вытянулись лица моё и Елены. Его титановые часы издали короткий победный писк, и он расплылся в своей самой мальчишеской улыбке.       — Боже, шеф, ты видел свое лицо? — Терри картинно вытер руки шелковым платком. — Пять баллов за театральность! Ты побледнел в тон этому несчастному зеркалу.       Он подошел к отпечатку ладони, который только что объявил биологической угрозой, и стер его одним движением ладони.       — Спокойно, господа, — Терри развернулся к собравшимся туристам, которые уже пятились к выходу. — Это всего лишь быстросохнущий аэрозольный мел из моей новой партии для маркировки кабелей. Хотел проверить, насколько быстро служба безопасности среагирует на вторжение инопланетянина!       Напряжение в атриуме лопнуло. Гости заворчали, кто-то облегченно рассмеялся, возвращаясь к шампанскому. Елена в ярости стукнула Терри кулаком по плечу.       — Ты идиот, Терри! — выкрикнула она. — Проект и так, мягко скажем, «так себе», а ты устраиваешь тут дешевые перформансы!       — Люди с деньгами всегда такие впечатлительные, — все ещё улыбаясь, помотал он головой.

3

      Я встретил Лизу Шафранову на застекленной террасе. Она сидела в плетеном кресле, в огромном сером худи, и безучастно смотрела, как мокрый снег облепляет перила. Лиза была странным ребенком: в отличие от своего отца Петра и деятельной матери, она существовала в Риверхолле как тихая и невидимая, вечно в наушниках и с отсутствующим взглядом.       Я привалился на край соседнего стола, потирая переносицу. Мои мысли были заняты Вэй Усянем. Я хотел признаться ему в чувствах. Я хотел уже того, ради чего вообще приехал сюда. Да, обстоятельства немного другие… тем не менее…       — Вы выглядите так, будто спорите со стулом, — произнесла Лиза.       Её голос был ровным, лишенным всякого любопытства. Своей бездушностью напоминал голос Шейлы.       — Просто стресс, Лиза. Здание слишком шумное.       — Странно под «шумным» иметь ввиду не людей, а здание.       Она повернула голову. Её глаза за толстыми стеклами очков казались огромными и пугающе проницательными.       — У папы были галлюцинации, когда мы ещё жили в Твери, — сообщила она так, будто речь шла о насморке. — Слышал голоса, видел что-то. Знаете, в чем секрет галлюцинаций в таких местах?       Я невольно повернулся. Каждый в Риверхолле хотел уличить меня в сумасшествии.       — В чем же?       — Они — эхо вашего собственного распорядка, — проговорила Лиза. — Мозг зацикливается. Галлюцинация привязана к действию, которое вы совершаете каждый день, механически. Это как зажеванная пленка. Чтобы образ исчез, нужно просто прекратить это делать. Сломать паттерн.       — Но я много чего делаю каждый день, — я хмыкнул, посмеявшись над её словами.       — Конечно, вы же архитектор. К тому же… такой зануда.       Я даже встал.       Она снова отвернулась к окну и надела наушники.       Я шел по коридору к своему номеру, и её слова звучали в моей голове.       «Действие, которое вы совершаете каждый день…»       Я замер перед дверью. Что я делаю каждый день с тех пор, как приехал в Риверхолл?       Я… работаю. Я спорю с Еленой. Я… я оставляю на столе мусор. Я отодвигаю стул от стола, освобождая место для Вэй Усяня.       Неужели Вэй Усянь — это всего лишь моя фантазия?       Я вошел в комнату. В углу, в глубоком кресле, сидел он. Он подбрасывал в руке мой рапидограф, который я не разрешал трогать даже Елене и Терри. Слишком дорогая вещь и слишком хрупкая, чтобы с ней так обращаться.       — Ты поздно. Я уже начал думать, что Кроу тебя съели.       Лиза была просто подростком, но она дала мне самую страшную инструкцию.       Что будет, если я завтра не отодвину для него стул? Что если я на корню изменю свой распорядок дня…. Исчезнет ли он вместе с моим паттерном?       Ночью метель перешла в ледяной дождь. Снаружи собор покрылся тонкой, как слюда, глазурью. Я сидел в номере, не в силах коснуться чертежей. Ветер бил в стекла.       Внезапно раздался соскальзывающий удар металла о камень. Я рванул створку окна настежь. В лицо ударил ледяной ветер, и в свете комнатной лампы я увидел его. Вэй Усянь висел на одной руке, зацепившись пальцами за узкий сток. Его волосы намокли и потяжелели, хлестая его по глазам, а лицо, обычно такое живое, сейчас застыло в напряжении.       Я перегнулся через подоконник так далеко, что носки оторвались от пола, и вцепился в предплечье Вэй Усяня.       — Держись! — выкрикнул я.       Я тащил его вверх, сдирая кожу на запястье о ледяную корку карниза. Когда Вэй Усянь наконец рухнул на пол номера, я захлопнул окно и дрожащими руками задернул шторы.       Вэй Усянь лежал на полу и тяжело дышал, по его бледным скулам стекала вода. Но уже через секунду он ожил. Он перекатился на спину и хрипло рассмеялся, глядя на меня, побелевшего от ужаса.       — Ты слышал? Розетка резонирует, когда обледеневает. Я чуть не остался там, чтобы дослушать финал.       — Ты сумасшедший! — я сорвал с него мокрый плащ. — Какая к чёрту Розетка? Пятнадцать метров вниз, Вэй Усянь! — напомнил я в очередной раз. — На острые пики забора!       Вэй Усянь сел, отжимая волосы, и на дорогом паркете расплылось белое меловое пятно.       — Я не упаду, пока ты открываешь окно, архитектор.       Телефон зазвонил в тот момент, когда я пытался оттереть подоконник от следов на карнизе. На экране высветилось имя: Фредрик.       Я замер. Это он выдернул меня из бюро, вручил папку с объектом и отправил сюда, пообещав, что этот проект сделает мне имя.       Я нажал на прием, стараясь придать голосу бодрость, подобающую успешному архитектору.       — Ван Ибо! — голос Фредрика в трубке звучал чисто, без помех и чертового резонанса. — Как там поживает наш Риверхолл? Елена присылает сухие отчеты, но я хочу услышать живого человека.       Я посмотрел на Вэй Усяня. Тот сидел на краю стола, снова подбрасывая в руке мой рапидограф, и наблюдал за мной.       — Привет, Фредрик. Работаем. Проект оказался сложнее, чем мы думали, — я старался не смотреть Вэй Усяню в глаза. — Здание… капризное. Но мы справляемся. Терри возится с гидравликой, Елена строит подрядчиков.       — Слышал, там у вас снег в коридорах? — Фредрик рассмеялся. — Ван Ибо, серьезно, реши что-нибудь с вентиляцией. Герман платит за уют, а не за ледяные пещеры.       — Это временные трудности, — отрезал я. Внутри нарастало раздражение. — Фредрик, тут ходят слухи… про рабочих. Пропавших. Ты ведь знал, на что меня подписываешь?       В трубке повисла пауза. Я почти слышал, как Фредрик на том конце провода перекладывает бумаги.       — Ван Ибо, — его тон мгновенно стал деловым. — Ты архитектор. Твоя задача — камень и структурная целостность. Не превращайся в детектива. Риверхолл всегда был полон легенд, это часть его стоимости. Просто доделай проект. И, ради бога, закрой окна, а то Елена пишет, что ты скоро начнешь спать в сугробе.       — Да, — тихо ответил я. — Окна. Я понял.       — Вот и славно. Жду финальный план к концу недели. Не подведи меня, Ван Ибо. Это твой билет в высшую лигу.       Я нажал на отбой. Смартфон в моей руке казался бесполезным куском пластика. Фредрик был там, в мире, где стены — это просто кирпич и раствор.       — «Высшая лига», — негромко повторил Вэй Усянь, спрыгивая со стола. Его голос вибрировал в унисон с гулом стен. — Хитрый парень этот Фредрик.       Его звонок только подтвердил мою догадку: я должен разобраться в этом один. И мой единственный союзник — это галлюцинация, которая сейчас ехидно улыбалась, глядя на мой закрытый телефон.       — Тебе нужно кое-что увидеть, архитектор, — вдруг сказал он. — Я пришёл не просто так.       Мы спускались по широкой парадной лестнице. Звук шагов казался оглушительным. Вэй Усянь шел впереди, перепрыгивая через две ступени, его плащ развевался, и он что-то увлеченно рассказывал о корнях старого тиса в саду.       А я его почти не слышал. В моей голове, как заезженная пластинка, прокручивались слова Лизы.       «Галлюцинация привязана к действию, которое вы совершаете каждый день. Механически».       Что я делаю каждый день? Ответ лежал на поверхности, холодный и прозрачный, как наледь на подоконнике. Окно.       Я зациклился на этой мысли так плотно, что мир вокруг начал сужаться до размеров оконной рамы в моем номере. Каждый вечер, едва переступив порог, я подхожу к нему. Я открываю створку и впускаю внутрь сквозняк, запах реки и ледяной горный воздух. Я сплю с открытым окном даже тогда, когда столбик термометра опускается до критических отметок, а Елена ворчит, что я сожгу всё казенное отопление Риверхолла.       Я открываю окно, и появляется он. Вэй Усянь всегда приходит с той стороны. Он вваливается с карниза, садится на подоконник, который я для него освободил.       — Архитектор, ты заснул на ходу? — Вэй Усянь обернулся на нижней площадке, прищурив один глаз. В свете ламп он выглядел пугающе настоящим: взъерошенные волосы, пятно извести на щеке.       А что, если Лиза права? Что, если мой мозг, истощенный резонансом, просто создал этот образ? Не зря ведь Герман об этом так часто говорит. Просто я слишком сильно впечатлился смертью Вэй Усяня, и именно поэтому оказался здесь, в этой ситуации?       «Сломать паттерн», — пронеслось в голове.       Если сегодня вечером я закрою окно на все защелки. Если я задерну шторы… придёт ли Вэй Усянь?       «Почему твоя подруга Елена не зашторивает окна?»       — Иду, — сухо бросил я, ускоряя шаг.       Я смотрел на него и пытался найти изъян, доказать себе, что он лишь плод моего воображения.       Мы спустились в дендрарий. Аромат цветов ночью стал удушающим, и я шёл, прикрывая нос рукой. Вэй Усянь привел меня к фонтану.       — Здесь убийца оставил автограф, — фыркнул он.       Я направил фонарь на ледяную глыбу. Внутри был заморожен металлический шнур, тонкий, острый, в точности такой, каким убили физика. Шнур был натянут между двумя статуями греческих героев.       — Это струна… — прошептал я.       Вэй Усянь коснулся её, и по саду пронесся низкий, вибрирующий звук, от которого зазвенели стеклянные стены купола.       — Убийца настраивает собор как музыкальный инструмент, — сказал он. — Каждое тело — это новый зажим, новая точка давления.       — Может, попытаться её извлечь?       — Ты брал с собой инструменты?       Я полез в рюкзак.       В этот момент в глубине сада хрустнула ветка. Я вскинул фонарь.       Место считалось заброшенным, но пожилая баронесса фон Шварц, страдавшая бессонницей, решила именно в два часа ночи подышать ароматом ночных лилий.       Когда двери скрипнули, я успел только оттолкнуть от них Вэй Усяня. Спрятаться здесь было физически невозможно.       — Кто здесь? — голос баронессы прозвенел в тишине.       Мы замерли. У меня в руках был разводной ключ, а Вэй Усянь стоял в чёрном плаще, перепачканный, мокрый после лазаний по стенам, и с паутиной на плече. Бежать было некуда, единственный выход перекрывала её фигура в шелковом халате.       — Доброй ночи, баронесса, — я шагнул вперед, стараясь загородить Вэй Усяня своим плечом. — Решил проверить, как обстоят дела в знаменитом дендрарии. Немного тут посетителей…       Её взгляд медленно переместился за мою спину. Я почувствовал, как Вэй Усянь одеревенел за мной.       — А это… ваш ассистент? — протянула она. — Какой бледный молодой человек. И почему он в такой… экстравагантной одежде? Это сейчас так модно в столице?       Вэй Усянь выпрямился.       Если он сейчас исчезнет, баронесса упадет с инфарктом, и Герман поднимет на ноги всю охрану.       — Я не ассистент, сударыня, — произнес он удивительно светским голосом, от которого у меня самого поползли мурашки. — Я постоялец из западного крыла. Томас Эванс. Прошу прощения за мой вид, я… заблудился в поисках библиотеки и встретил господина архитектора. Мы разговорились об устройстве сводов.       Баронесса замерла. Вэй Усянь отвесил почтительный поклон — так, как это делали, наверное, лет пятьдесят назад.       — Эванс? — она задумчиво прикусила губу. — Кажется, я слышала эту фамилию. Вы из тех самых Эвансов, что занимались судоходством?       — В некотором роде, — Вэй Усянь покосился на меня. — Мы всегда были связаны с… потоками. Воздушными и водными. Скажите, баронесса, вам тоже кажется, что лилии сегодня пахнут слишком резко?       — О да! — она всплеснула руками, совершенно забыв о подозрениях. — Я именно это и говорила горничной! Молодой человек, у вас поразительное чутье. Ван Ибо, ваш знакомый гораздо более тонкий собеседник, чем мой спутник Брэд.       Они проговорили минут пять. Я стоял рядом, сжимая в руке гаечный ключ и чувствуя себя третьим лишним. Я видел, как Вэй Усянь внутренне дрожит; его пальцы, спрятанные за спиной, сжимали край плаща.       Когда баронесса наконец ушла к себе, пообещав непременно пригласить мистера Эванса на партию в бридж, Вэй Усянь просто сполз по стене на пол.       — Еще бы минута, и я бы посыпался, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Она спросила про бридж, архитектор! Я даже не знаю, сколько карт в колоде!       — Ты был великолепен, мистер Эванс, — я протянул ему руку. — Только в следующий раз постарайся не обещать постояльцам свои визиты. А то Герман очень удивится, обнаружив нового жильца, который не платит за аренду.       Мы быстро ушли из дендрария, но я еще долго вспоминал, как естественно он выглядел в свете луны — просто человек, способный очаровать даму.

4

      Я стоял перед окном, сжимая в руке холодную латунную ручку.       «Сломать паттерн».       Я закрыл створку. Резко, до упора, так что уплотнитель жалобно скрипнул. Повернул защелку. Один раз, второй. Я задернул тяжелые шторы, отрезая себя от ночного сада и карниза, с которого всегда приходил Вэй Усянь.       В комнате мгновенно стало душно. Воздух начал застаиваться, пропитываться запахом старой бумаги. Пыль, которая беспокоила меня ещё в первую неделю в Риверхолле, снова начала вихриться, скапливаться в углах. Откуда её столько, чёрт её знает…       Я лег в кровать, не раздеваясь. Натянул одеяло до самого подбородка и уставился в потолок.       Прошел час. Потом второй. И несколько ночей прошли так же.       Тишина была абсолютной. Ни скрипа половиц, ни шороха. Ничего. Я перестал видеть его даже днём.       — Видишь? — прошептал я в темноту. — Лиза была права. Ты просто сквозняк, Вэй Усянь. Ты просто открытое окно.       Внутри всё сжалось от какой-то позорной, детской тоски. Оказалось, что признать себя сумасшедшим гораздо легче, чем признать, что ты снова остался один в этом каменном склепе.       И вдруг…       Тук.       Короткий, отчетливый удар по стеклу. Я замер, перестав дышать.       Тук-тук.       Звук был сухим и настойчивым. Кто-то снаружи, на высоте пятнадцати метров, требовал впустить его внутрь.       Я вскочил с кровати и одним рывком отдернул штору. За стеклом, в синеватом свете луны, я увидел его. Вэй Усянь прижимался к карнизу, пальцы судорожно стучали по стеклу.       Я распахнул окно. Ледяной воздух ворвался в комнату, сбивая меня с ног, и вместе с ним на пол рухнул он. Он был холодным, как глыба льда, и его била такая крупная дрожь, что зубы стучали.       — Ты… ты чего окна закрываешь, придурок! — он сжал кулаки и тут же встал.              Я был удивлен такой реакции не меньше, чем его появлением. В любом случае, к драке я не был готов.       — А ты чего исчезаешь? — оправдался я. — Я думал, ты расхотел дружить, вот и закрыл! Где ты был целую неделю?       Лиза Шафранова ошиблась. Вэй Усянь не был галлюцинацией. Он был чем-то гораздо более страшным и прекрасным, и его жизнь зависела от моей готовности оставить для него открытую дверь.

5

      Ночь в Риверхолле превратила пустую капеллу в штаб заговорщиков. Свет исходил только от планшета и нескольких свечей, которые я принес из номера.       Я разложил чертежи на полу. Вэй Усянь сидел напротив. Его чёрный плащ в этом свете казался пеплом, готовым рассыпаться от малейшего вздоха.       «Просто скажи это, Ван Ибо. Без драмы», — уговаривал я себя.       Я не собирался лезть к нему с объятиями. Я знал, что это табу, что он дикий, как сквозняк в подвале. Мне просто нужно было, чтобы он знал: в этом здании, полном убийц и загадок, есть один человек, которому он по-настоящему дорог. Не как ключ от загадки, а как… Вэй Усянь.       — Смотри сюда, — он прошептал, указывая на план. — Полиция думает, что место убийства физика случайное. Но этот коллектор — не просто труба. Это акустический канал. Если заблокировать его телом, резонанс в восточном крыле усиливается вдвое.       Он наклонился над чертежом. Его пальцы, белые от мела, замерли над изображением Розетки.       — Убийца ищет частоту. Физик был пробкой. Теперь, когда канал перекрыт, здание начало копить звук здесь, — он постучал по центральному узлу фундамента.       Я сглотнул. Я чувствовал эту вибрацию подошвами ботинок, мелкая, тошнотворная дрожь, от которой вода в бутылке шла рябью.       Вэй Усянь поднял на меня глаза.       — Он взял твой диплом и превратил его в партитуру для казни.       — Это Шафрановы или Кроу? — снова попытался выпытать я.       Вэй Усянь замолчал. Я выждал эту тишину, рассчитывая хоть на какой-то ответ, но ничего не услышал.       — Ты всё знаешь. Не прикидывайся.       Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь сухим треском камня где-то под куполом. Ну и чёрт с тобой…       Если стены Риверхолла — это огромный резонатор, то люди, живущие внутри него, самые чувствительные датчики.       Отчеты намеренно стерильны. В них нет места инею в коридорах или шепоту из вентиляции. Чтобы найти настоящие зацепки, нам нужны были не цифры, а субъективные, грязные данные, те самые странности, на которые жалуются постояльцы, но которые администрация списывает на капризы и плохую погоду.       Мы решили прощупать жилой сектор. Постояльцы Риверхолла люди состоятельные и крайне капризные, но именно их обостренное внимание к комфорту часто подсвечивало то, что мы с Еленой списывали на технические погрешности. Библиотека — место, где они обычно теряют бдительность за томиком Пруста или бокалом хереса.       Я торчал у стеллажей с редкими изданиями, а Вэй Усянь… Вэй Усянь изображал из себя часть интерьера.       Он умудрился втиснуться в узкую нишу между глобусом и портьерой.       У камина сидела миссис Кларенс — пожилая вдова с невероятно острым слухом. Она была из тех, кто замечает даже неправильный наклон ворса на ковре. Я хотел поспрашивать её, вдруг Вэй Усянь услышал бы в её словах что-то, что не заметил я, но она заговорила первая:       — Ван Ибо, голубчик, — проскрипела она, не отрываясь от книги. — Вы не находите, что в этом крыле завелись… крупные грызуны? Вчера ночью я слышала, как за стеной кто-то сопел. И, кажется, насвистывал джаз.       Я замер с книгой в руках. Из-за глобуса донеслось едва слышное, задушенное фырканье.       — Это акустический эффект, миссис Кларенс, — бодро отозвался я, делая шаг к её креслу, чтобы перекрыть обзор на нишу. — Трубы отопления входят в резонанс с ветром. Иногда это напоминает музыку.       — Музыку? — она подняла голову. — А этот глобус… мне всегда казалось, что у него не было ног в кедах.       Я похолодел и взглянул через плечо. Из-под тяжелого бархата портьеры действительно торчал носок поношенного кеда Вэй Усяня.       — О, это… это новая подставка! — я буквально прыгнул к глобусу, наступая Вэй Усяню на ногу. Раздался тихий, мученический писк. — Специальная антивибрационная система. Видите, как она… пружинит?       Я изо всех сил навалился на глобус, прижимая Вэй Усяня к стене. Миссис Кларенс подозрительно прищурилась и начала медленно подниматься с кресла.       — И всё же, Ван Ибо, — она подошла ближе, — Почему она… дрожит?       — Дрожит? — выпалил я, чувствуя, как по спине катится пот. — Это всё тот же резонанс. Здание буквально ходит ходуном.       В этот момент Вэй Усянь, которому я, видимо, отдавил все пальцы, не выдержал и резко сместился вверх, зацепившись за карниз. Портьера колыхнулась, глобус опасно качнулся, а миссис Кларенс вскрикнула, выронив книгу.       — Боже мой! Оно живое! — она прижала руки к щекам.       — Это просто сквозняк, миссис Кларенс! — я подхватил её под локоть, разворачивая к выходу. — Видите, окно открыто. Пойдемте, я провожу вас в чайную комнату, там гораздо спокойнее. И никаких умных подставок.       Когда я вернулся, библиотека была пуста.       — Ты невозможен, — прошептал я в пустоту.       Глобус затрясся, и из-за него начало зло выкарабкиваться тело.       — Ты отдавил мне ногу! — зашипел Вэй Усянь.       — У тебя обет молчания, забыл?       Наше расследование было нелепым, опасным и совершенно непрофессиональным.       Я сидел на краю стола, вертя в руках складной метр. Лишних слов не хотелось. Вэй Усянь стоял у стены, проверяя зазоры в кладке, и в полумраке его силуэт казался частью армирующей сетки.       — Может, персонал пораспрашивать? Или в других местах поискать. В библиотеку почти никто не ходит, кроме миссис Кларенс, дочери этих… Кроу и… тебя, зануда.       — Слушай, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично… как при обсуждении марки бетона. — Я привык к твоему присутствию. И, честно говоря, ты мне симпатичен. Сам по себе. Мне бы хотелось, чтобы это… продолжилось.       Признание в симпатии — это констатация факта, ведь так? Система стабильна, объект представляет ценность. Да, это было неуместно в этот конкретный момент, но с другой стороны каждый день в Риверхолле такой. Когда ещё?       Вэй Усянь замер. Его рука, тянувшаяся к медному штырю в стене, так и осталась в воздухе. Он не рассмеялся и не отпустил колкость. На его лице отразилось нечто среднее между коротким замыканием и тихой паникой.        Да может он вообще по девушкам? Может, для него это тема — табу? Табу, которое я только что нарушил мимоходом, между делом.       — Архитектор… — он запнулся. Я видел, как он лихорадочно соображает. Ему нужен был мой доступ к архивам, мои ключи, мои знания о планах Германа. Я был его единственным рычагом. Я знал всё это. Но я тоже хотел от этого что-то получить.       Он посмотрел на меня растерянно, чуть ли не испуганно.       — Нам нужно проверить… пятый узел, — выдавил он.       В ту же секунду контуры его фигуры начали дрожать, как марево над раскаленным асфальтом. Свет фонаря прошел сквозь то место, где он только что стоял, и уперся в холодный мрамор.       Я остался один, глядя на пустую стену.       «Переборщил с давлением», — сухо констатировал я про себя.

6

      Работа полиции в Риверхолле выглядела как попытка измерить глубину океана детской линейкой. Я шел по главному холлу, стараясь не привлекать внимания, и наблюдал, как этот чужеродный, стерильный мир закона разбивается о холодное безразличие мрамора.       В центре холла двое оперативников в куртках безуспешно пытались разговорить баронессу фон Шварц. Она смотрела на них как на назойливых насекомых, лениво обмахиваясь веером.       — Офицер, я уже сказала вашему коллеге: в три часа ночи я слышала только гул в вентиляции, никаких криков, — её голос сочился аристократическим пренебрежением. — Если ваше ведомство не может починить акустику в этом месте, зачем вы вообще здесь находитесь?       Полицейские устало переглядывались, раздражаясь всё больше. Они искали логику, улики, свидетелей, но Риверхолл подсовывал им только туманные жалобы на плохой сон и гул. Знакомо.       У стойки регистрации я увидел еще одну группу. Они окружили Елену и начальника охраны. Тот с каменным лицом демонстрировал им мониторы системы видеонаблюдения.       — Послушайте, — донесся резкий голос следователя, — на записях за прошлую ночь сплошная рябь. Камеры исправны, питание в норме.       — Магнитные бури, — отчеканила Елена, даже не моргнув. — Специфика местоположения. В Риверхолле электроника часто сбоит из-за высокого содержания металлов в породе.       — О, Ван Ибо! — заметила меня в тени Елена. — Подойди. Это ведущий архитектор, — она снова обратилась к мужчинам, — всё, что вас интересует, можете спрашивать у него.       Я посмотрел на неё раздраженно, но она просто отвела глаза.       — Товарищ Ван Ибо, — вздохнул один из них, он уже ни на что явно не рассчитывал. — Мы не можем понять одну вещь, — он ткнул пальцем в распечатку плана этажа. — Горничные утверждают, что слышали шум борьбы в районе прачечного коллектора. Но, согласно этому плану, там глухая стена. Мы простучали её, звук монолитный. Камеры в том коридоре ослепли.       Я посмотрел на чертеж. Это был Б-12, который хотели залить бетоном.       — Там не монолит, — произнес я. Елена вскинула бровь. — Это кессонная конструкция. Внешний слой — пятисантиметровая плита мрамора, но за ней техническая полость для демпфирования вибраций насосов. Если бить по плите, она звучит как глухая стена из-за высокого давления внутри зазора.       Следователь оживился, выхватывая ручку.       — Значит, там есть пространство? Как в него попасть?       — Через ревизионный люк в щитовой, — я на ходу выстраивал схему, которую зарисовал ещё когда меня провёл в Б-12 Вэй Усянь. — Но есть деталь, которую вы упускаете. Проверьте вентиляционные фильтры в этом секторе. Если там была борьба, ворс от одежды, фрагменты волос, возможно, капли пота или крови — вентиляция затянет; частицы осядут на электростатических сетках. Они работают в режиме реального времени и сохраняют события лучше, чем видеокамеры.       — Электростатика… — пробормотал следователь. — Слышали, лейтенант? Снимайте фильтры в Б-12. Немедленно.       Елена проводила их взглядом и повернулась ко мне.       — Ты слишком разговорчив сегодня, Ибо, — негромко сказала она. — Надеюсь, на этих фильтрах не окажется ничего, что заставит Германа пересмотреть твой контракт.       — Если это Герман устроил, то наше сотрудничество с Риверхоллом — уже репутационный риск для бюро.       — И то верно…       Я помог полиции найти улики, которые Шафрановы не успели забетонировать, но теперь я наверное сам стану мишенью.

7

      Я нашел Елену по звуку: гулкому шипению распылителей. Я замер в дверях.       Елена, облаченная в неизменный антрацитовый костюм, руководила бригадой химзащиты. Воздух пропитался едким, стерильным запахом хлора и полимеров.       Елена обернулась на звук шагов.       — А, Ван Ибо. Хорошо, что ты пришел, — произнесла она, поправляя респиратор. — Я решила не ждать твоего одобрения. В этих шахтах недопустимый уровень органических отложений и белого налета. Я распорядилась провести дезинфекцию агрессивными составами. Это очистит не только воздух, но и твою голову от мыслей о призраках. Герман подсказал мне это сделать. Сказал от этой дряни бывают галлюцинации.       Я почувствовал, как внутри всё обрывается. Через тридцать секунд яд заполнит нишу. Почему Герман так быстро среагировал? Он среагировал на полицию, на мою подсказку?       Мне показалось, что из глубины шахты донесся захлебывающийся кашель. Я вздрогнул. Так кашлял Вэй Усянь, когда мел забивал ему легкие.       — Елена, останови это! — я сделал шаг к пульту, но она преградила мне путь.       — Нет, Ван Ибо. Это называется санитарный протокол. Если там кто-то есть — пусть выходит и сдается охране. А если там никого нет, кроме твоих фантазий, то этот газ никому не повредит. Ты сам учил меня, что здание — это машина. А машину нужно чистить от паразитов.       Я действовал в состоянии транса. В голове больше не было этических дилемм, только тиканье секунд, за которые Вэй Усянь мог задохнуться в шахте.       Я резко развернулся, игнорируя крик Елены, и бросился к терминалу управления климатом в конце зала.       Пальцы летали по сенсору. Я перенаправлял потоки.       — Ван Ибо, отойди от терминала! — Елена бросилась ко мне, но я уже замкнул контакты.       Мощные турбины начали высасывать ядовитый туман из шахт и под огромным давлением гнать его по магистральным трубам в вентиляционные выходы атриума и жилых люксов.       Через секунду из динамиков системы оповещения раздался первый сигнал тревоги. Сверху, из залов, донеслись крики туристов, звон разбитой посуды и резкий, надрывный кашель десятков людей. Газ вырывался из позолоченных решеток, превращая элитную вечеринку в зону экологического бедствия.       Елена замерла, глядя на экран монитора, где красные зоны заражения стремительно расползались по карте отеля. Она обернулась ко мне, её лицо было искажено ужасом.       — Ты… сошел с ума! — прошептала она. — Ты травишь гостей! Ты уничтожаешь наше бюро!       — Останови это, Елена. Сейчас же. Иначе я открою клапаны пожаротушения, и в номера пойдет инертный газ. Люди начнут задыхаться по-настоящему.       Елена дрожащими руками ударила по кнопке «Аварийный стоп». Подача яда в коллекторы прекратилась. Турбины начали выкачивать газ из Атриума, но ущерб уже был нанесен.       Я только что совершил террористический акт. Елена смотрела на меня так, словно видела перед собой чудовище.

8

      Она зашла в номер, когда я в очередной раз замерял инфразвук. Подошла и выключила микрофонный массив.       — Ты архитектор из бюро с мировым именем, а ведешь себя как безумная старуха с картами таро. Я подала запрос на отстранение тебя от полевых исследований. Ты переходишь на дистанционную работу в Милане. Завтра за тобой приедет машина.       Весь оставшийся день я просидел над чертежами Миланского собора и уснул за столом. Я проснулся посреди ночи в постели. Вэй Усянь сидел на полу рядом, положив голову на край матраса. Он спал. Я, ещё не до конца проснувшись, протянул руку и убрал волосы с его лба. Я чувствовал его ровное дыхание, пыль вокруг медленно оседала в лучах лунного света.       Цифры в моей голове не сходились. На одной чаше весов был Вэй Усянь. На другой — сухой отчет службы безопасности: сорок два постояльца с химическим ожогом слизистой, паника в Атриуме и сорванный Зимний бал.       Я презирал мать за её иррациональные порывы, но сам совершил нечто куда более страшное. Мораль кажется такой же четкой, как лазерная линия нивелира, вот только нивелир в Риверхолле только и делал, что фиксировал несостыковки.       Елена и Терри теперь будут смотреть на меня как на монстра. И самое страшное — я согласен с ними. Я совершил преступление, и я совершил бы его снова, если бы в шахте снова оказался он.       Я даже хотел поцеловать его, пока он спит и не знает — в отместку за то, что лишился работы, и завтра еду домой. Но и этого я не стал делать. Кто знает, может этот призрак с очень тонкой душевной организацией? Как минимум, физически он точно уязвим.