Противостояние

Принято считать, что удар делает человека сильнее, но это ложь. Удар делает человека надломленным, злым или мертвым. Сильным его делает не сам удар, а то, как он решит срастить свои кости, как встать на ноги и начать действовать дальше. Кто-то позволяет трещинам превратиться в пропасть и безбожно падает вглубь, к самым недрам темноты, а кто-то голыми руками зачерпывает раскаленный свинец ярости, чтобы залить им каждый свежий надлом. Ведь настоящая сила рождается не в момент падения, а в ту секунду, когда ты понимаешь, что тебе больше нечего терять. Когда в пустоте не остается места для сомнений или жалости. Человек, у которого отобрали всё, на чем держался его мир, перестает быть жертвой. Он становится самым большим кошмаром. Силой, которую невозможно остановить, потому что у неё больше нет слабостей. Для Чонгука этот момент настал в тени бетонных стен «точки зеро». Он перестал ждать спасения, а дни слились в один бесконечный серый цикл. Время теперь измерялось не часами, а количеством подтягиваний и вспышками боли в заживающей ране. Каждый день повторял предыдущий с пугающей точностью. Его утро неизменно начиналось в пять. Изнуряющий забег по периметру продолжался до предела — пока легкие не начинало обжигать изнутри, а каждый удар сердца не отдавался в висках острой вспышкой боли. Именно в такие моменты, на пике истощения, он останавливался, упираясь ладонями в колени, и жадно глотал спертый воздух. В эти секунды тишины сквозь барьер изнеможения проскальзывало то, от чего он бежал упорнее всего. Если бы вы спросили, о чем он думал, ответ был бы настолько же прост, насколько и сложен — ни о чем. Пытался ухватиться хоть за что-то, но поток мыслей был таким лихорадочным, что в попытке сконцентрироваться он просто тонул в пучине эмоций. Тэхён, конечно же, замечал, как Чонгук порой замирал, глядя в пустоту, и взгляд его в такие моменты становился беззащитным. Он понимал, что Чонгук уходит в себя, поглощенный чувствами, которые не может контролировать. Но стоило сделать шаг навстречу, как челюсти принца снова сжимались. Секунда — и от растерянности не оставалось и следа. Он выпрямлялся и продолжал с такой силой, будто эта короткая перезагрузка давала ему удвоенную решимость. Днем же, после изнурительных тренировок, наступал черед оружия и спаррингов. Тэхён, словно чертов волшебник, умудрялся непонятно откуда доставать лучшее снаряжение, и каждый раз — что-то новое. Сегодня это была штурмовая винтовка с потертым прикладом, завтра — кинжал, будто украденный у какого-то «принца Персии», а послезавтра он учил использовать подручные средства: от карандаша до обрывка кабеля, превращая любой предмет в оружие. Самым странным занятием, по мнению Чонгука, стал день, когда Тэхён протянул ему обычное перышко со словами: «Причини мне им боль». Чонгук тогда сказал, что он сумасшедший. Тэхён ответил, что в курсе. В вопросах рукопашного боя Чонгуку не требовалось проходить обучение с самых основ, так как база была заложена еще в раннем детстве. Несмотря на то, что практически всю жизнь его скрывали от общественности ради безопасности, королевский двор выделял неограниченные ресурсы на его физическую подготовку. В закрытую резиденцию, где он проживал, регулярно и в строгой секретности доставляли лучших инструкторов по различным боевым искусствам. У него была безупречная, почти академическая база и отточенные движения, однако всё это носило кабинетный характер. Его годами учили защитным приемам с мягкими матами, где любой спарринг заканчивался по первому сигналу наставника, соблюдающего этикет. Тэхён же, в свою очередь, слова «стоп» не признавал и целенаправленно выбивал из Чонгука эту излишнюю вежливость. Он был беспощаден и не ждал, пока Чонгук поднимется с пола, продолжая атаку до тех пор, пока тот не научился предугадывать подвох раньше, чем он случится. Особый упор Тэхён делал на философию выживания: он методично вдалбливал Чонгуку, что для победы в реальной драке нужно сначала до совершенства освоить искусство правильного падения и блокировки ударов, и только после этого переходить к атакующим приемам, способным нейтрализовать противника. Процесс обучения часто выглядел комично. Тэхён мог внезапно подставить подножку Чонгуку, когда тот просто шел за стаканом воды, и, пока тот летел на пол, невозмутимо комментировать: — Неправильно приземлился, как мешок с картошкой.  Когда Чонгук пытался применить какой-нибудь красивый, техничный захват из своей прошлой программы, Тэхён просто давал ему легкий щелчок по носу или хватал за край футболки, нарушая всю эстетику приема. — Слишком красиво, Чонгуки. Ты в балете? — посмеивался Тэхён, в очередной раз роняя его на маты. — Пока ты выстраиваешь свою идеальную стойку, я уже трижды успел бы ударить тебя по почкам. Сначала научись не давать себя ударить, закрой дыры в обороне, а потом уже мечтай о том, как уложишь противника на лопатки. В итоге тренировки очень быстро превратились в однообразный, беспощадный цикл падений, подъемов, новых ошибок и регулярного надирания задницы, которое Тэхен, похоже, считал неотъемлемой частью учебного процесса. Иногда Чонгуку казалось, что его тело даже не успевает полностью принять вертикальное положение, прежде чем его снова отправляли его на пол. Но настоящая война велась не в тренировочном зале, а за экранами мониторов. Чонгук сдерживал свое обещание с пугающей точностью. Ровно раз в сутки, когда стрелки часов смыкались на двенадцати, он нажимал клавишу "Отправить", и в сеть улетал очередной пакет зашифрованных данных. Это была его личная цифровая гильотина. Сначала под раздачу пошли мелкие сошки. Те самые жирно устроившиеся паразиты, которые годами существовали в уютной уверенности, что максимум их проблем — это неудачный аудит или внезапно недовольный начальник. Заместители, посредники, финансовые крысы, люди с дорогими часами, безупречно выглаженными костюмами и историей браузера, которая, вероятно, сама по себе уже тянула на уголовное дело. И, если быть честным хотя бы с самим собой, Чонгуку это нравилось сильнее, чем следовало. Он никогда не сказал бы этого вслух, особенно при Тэхене, который и без того уже смотрел иногда так, будто подозревал в нем зачатки особенно изощренного психоза, но наблюдать, как этот самодовольный рой начинал в панике носиться по городу, было почти терапевтично. Никто из верхушки не знал, чье имя высветится на экранах завтра, поэтому предательство внутри системы стало единственным способом выжить: чиновники начали топить друг друга, пытаясь выторговать амнистию еще до того, как их грязные секреты станут достоянием общественности. Чонгук наблюдал за этим с холодным удовлетворением. Он знал каждое слабое звено этой цепи, потому что сам когда-то был её частью. Однако этот паралич власти давал им лишь короткую фору, которую нельзя было тратить впустую.   Посреди ночи их с Тэхёном можно было застать в тусклом свете склонившимися над огромной картой страны с таким сосредоточенным видом, будто от количества их бессонных часов лично зависело, насколько долго эта самая страна еще продержится, прежде чем окончательно скатится в политический ад. Карта была освещена одной-единственной тусклой лампой, хотя электричества в бункере, вопреки драматичным визуальным решениям, хватало более чем. Просто так по мнению Тэхена, было атмосферно, как в кино.  Их работа была налажена беспрекословно. Тэхён короткими, точными движениями отмечал логистические узлы и маршруты эвакуации архива в Сеул под диктовку Чонгука.  Оставаться в “Точке зеро” становилось всё опаснее с каждым днём. Они оба понимали, что само место из временного преимущества постепенно превращалось в потенциальную ловушку. Пока связь с Юнги держалась, у них ещё оставался внешний контроль, информация и хоть какая-то гарантия, но стоило этой связи оборваться, и весь их стратегический центр рисковал превратиться в очень дорогой бетонный гроб с ограниченной вентиляцией. Перспектива, которую Чонгук, мягко говоря, не считал вдохновляющей. Поэтому он почти одержимо выстраивал на карте свою личную монополию. Чонгук планировал создание новых лагерей восстания, безжалостно указывая на слабые места в государственной обороне, которые знал назубок. — Одной “Точки зеро” и по одному пункту в городах недостаточно, — сказал Чонгук, резко проводя ладонью по карте так, словно существующие границы действительно можно было стереть простым движением. — Нам нужна сеть, которая продолжит работать, даже если одна из точек падёт. Он указал на густые лесные массивы и заброшенные индустриальные зоны на окраинах. Его план был дерзким: основать лагеря там, где правительственные радары традиционно «слепли» из-за особенностей рельефа или устаревшего оборудования. — Я выберу места, которые числятся на балансе министерства как «законсервированные объекты». Там есть электричество, есть стены, но по документам лишь пустота и ржавчина. Мы разместим людей Юнги и новых рекрутов из дезертиров. Чонгук взял маркер и начал вбивать в карту жирные точки, формируя созвездие будущих баз. Это был расчет на истощение: он создавал систему, которую невозможно уничтожить одним ударом. Пока армия будет искать их в одном месте, другой лагерь уже начнет перерезать линии снабжения столицы. — Ты хочешь окружить их изнутри, — прошептал Тэхён, осознавая масштаб замысла. — Я хочу, чтобы каждый километр этой земли стал для них враждебным, — отозвался Чонгук. — Нам нужны не крепости, Тэхён, а проходные дворы. Мы превратим Сеул в лабиринт, где каждый подвал — это склад, а каждый чердак — огневая точка. Армия привыкла воевать с фронтом, но они не знают, что делать, когда фронт — это каждая улица. Тэхён молча кивнул и начал быстро наносить поверх жирных точек Чонгука едва заметные цифры, те самые частоты радиосвязи для каждого сектора.  — Иногда я забываю, что тебя действительно готовили к управлению страной. — А потом? Тэхён несколько секунд молча смотрел на него, после чего коротко хмыкнул, продолжая делать пометки. — А потом ты начинаешь говорить вот так, и становится не по себе. — Приму за комплимент. — Не стоит. Пока Чонгук создавал скелет этой войны, Тэхён обеспечивал ему нервную систему.. Чонгук методично превращал разрозненные идеи, компромат и географию в чёткую структуру будущего сопротивления, Тэхён же занимался тем, без чего даже самый безупречный план остался бы просто красивой схемой на бумаге — прокладывал невидимые линии связи, выстраивал каналы снабжения, просчитывал маршруты, контакты, временные окна и те детали, на которых обычно рушатся даже самые амбициозные стратегии.  Они стали командой, ни на секунду не подвергавшейся сомнению в решениях друг друга. Две недели в изоляции научили их многому: меткой шутке в нужную секунду и ювелирному чувству границ. Они выстроили собственный кодекс молчания. Это было понимание без слов: о чем не стоит спрашивать и какие темы навсегда останутся за закрытыми дверями их общего прошлого. К концу второй недели их план был практически завершён. Оставалось только дождаться момента, когда последняя деталь наконец встанет на место и вся эта конструкция либо запустит цепную реакцию, либо похоронит их под собственными обломками. Никто не знал, когда именно наступит этот день и в этом и заключалась худшая часть. Неопределенность раздражала Чонгука сильнее открытой угрозы, потому что с угрозой можно было работать, а ожидание требовало того, что он разучился делать, — бездействовать. Поэтому, чтобы не сойти с ума, они тренировались. Так, буквально в момент разгара их спарринга, и прозвенел этот сигнал.  Чонгук прижал Тэхёна к мату, блокируя его предплечьем, и оба они замерли, тяжело и хрипло дыша в унисон. В комнате для тренировок было душно, пахло цементом и потом. Чонгук нехотя разжал пальцы и поднялся, вытирая лицо краем грязной футболки, сделав пару шагов к телефону. Тэхен остался сидеть на полу, прислонившись спиной к опоре и переводя дух. Экран вспыхнул. Чонгук замер, так и не донеся руку до лица. — Пора? — голос Тэхёна прозвучал низко и сухо. Он даже не смотрел на дисплей, всё читалось по напряженной спине Чонгука. Тот молча развернул экран к нему, где было лишь одно написанное слово от Юнги: «Пора». Лишних слов не потребовалось. Они продумывали этот сценарий раз сто. Оцепенение спало мгновенно, сменившись лихорадочной, но упорядоченной активностью. Спустя двадцать минут оба уже были внизу, в полумраке гаража, где их ждал неприметный, покрытый слоем пыли серый с ржавыми дверями фургон. То, что сейчас именно в эту развалину предстояло загрузить оборудование, зашифрованный архив и достаточно ресурсов для запуска цепной реакции национального масштаба, казалось почти оскорбительно ироничным, но, как любил напоминать Тэхён, именно такие вещи обычно и работают лучше всего. Сборы проходили в почти полном молчании, не считая ударов тяжелых кейсов о пол машины и резких звуков затягиваемых крепежных ремней. Тэхён быстро закидывал внутрь серверное оборудование и портативные рации, проверяя каждую сумку на ощупь. Чонгук в это время грузил ящики, в которых позвякивало железо. — Если нас остановят на выезде, — Тэхён замер на секунду, прижимая к груди последний кейс, — ты знаешь, что делать. Конечно, Чонгук знал, план на случай провала тоже существовал. И, как любой действительно хороший план, был достаточно неприятным, чтобы никто из них не хотел проверять его на практике. Чонгук захлопнул заднюю дверь фургона, и этот звук эхом разнесся по пустому гаражу.  — Нас не остановят, — отрезал он. — Садись.

***

Обычно дорога до Сеула занимала не больше двух часов, но теперь, когда пошел четвертый час в пути, время потеряло смысл. Пытаясь объехать блокпосты и деревни с мародерами, они пробирались по разбитым лесным дорожкам, которые Тэхён кропотливо отмечал на карте.  Как бы тщательно ни Чонгук, ни Тэхён ни прорабатывали маршрут, стараясь миновать каждый патруль, впереди оставался последний рубеж. Узкое горлышко трассы, ведущее прямо в город, которое было невозможно ни объехать, ни проигнорировать. Они знали по указаниям Юнги, где находится блокпост, но то, как внезапно он вырос перед ними, ослепив мощными прожекторами, застало врасплох.  — А говорил, что не остановят, — Тэхён плавно нажал на тормоз. — Пригнись немного. Снаружи послышался хруст гравия под тяжелыми армейскими подошвами. Ослепительный луч фонарика скользнул по лобовому стеклу, замер на лице Тэхёна, а затем бесцеремонно ударил Чонгуку прямо в зрачки. Он инстинктивно зажмурился, и в этот момент его рука, скрытая курткой, намертво сжала рукоять пистолета. — Куда прём в комендантский час? — голос солдата был хриплым, прокуренным.  — На склад, командир, в Ёнсан, — Тэхён высунул руку с пачкой поддельных накладных. — Овощи везем. Если до утра не разгрузимся, к обеду это будет уже не товар, а гниль. А шеф нас за это живьем закопает. Солдат небрежно взял бумаги, но вместо того чтобы изучать их, вдруг рванул вперёд. Резкий луч света в упор ослепил Чонгука, но он не шелохнулся, лишь медленно перевел взгляд на патрульного. В этом взгляде не было ни страха, ни почтения — только бездонная, выматывающая усталость человека, который ненавидит свою работу так же сильно, как и этот блокпост с его армией подчиненных псов. Он демонстративно медленно откинулся на спинку сиденья, не вынимая руки из-под куртки. — Чё ты, блять, вылупился? — хрипло бросил Чонгук, имитируя акцент рабочих окраин. — Ехать можно или нам тут до утра тебе позировать? — Ты че, сука, совсем уже страх потерял? Я тебе сейчас твой язык в жопу тебе же засуну! — прошипел солдат, ткнув дулом автомата в сторону окна.  Чонгук лишь прищурился, не сводя с него глаз. В голове он уже просчитал траекторию: если палец солдата дернется на крючке, он успеет выстрелить первым прямо через дверь. Но в эту секунду Тэхён, сохранив идеальное самообладание, выудил из бардачка пачку сигарет и протянул её поверх накладных. — Командир, не кипятись, — голос Тэхёна был мягким, почти сочувствующим. — Четвертые сутки за рулем, у парня крышак едет. Возьми, за беспокойство. Солдат выхватил пачку, всё еще злобно сверля Чонгука взглядом. Гнев в нем боролся с желанием затянуться качественным табаком. Наконец он брезгливо швырнул бумаги обратно в кабину и сделал знак напарнику отойти от задней двери. Все же импортный табак ценился куда выше, чем сомнительное удовольствие от лишней драки и пустой траты сил. — Проваливайте нахуй, — огрызнулся он, отступая в тень. —  И чтобы больше я вас не видел!  Тэхён не стал ждать второго приглашения. Он плавно выжал сцепление, и фургон, тяжело переваливаясь через ограничители, тронулся с места. В зеркале заднего вида отразилось, как солдат жадно закуривает, провожая их тяжелым взглядом, пока они не скрылись в сумерках. Пару минут в кабине стояла удушающая тишина, нарушаемая только дребезжанием старой приборной панели. — Слишком, Чонгук, — Тэхён заговорил первым, не отрывая глаз от дороги. Его голос был ровным, но пальцы всё еще крепко сжимали руль. — Ты шел по краю. Если бы у него сорвало чеку, я бы не успел выстрелить. Чонгук медленно убрал пистолет за пояс. Острый азарт стычки на посту сменился тяжелым осадком; он прислонился лбом к прохладному стеклу, глядя, как мимо проносятся серые тени пригорода. — Они ищут принца, — негромко произнес он, и его дыхание оставило мутное пятно на окне. — А мы для них теперь — просто еще одни самоубийцы, направляющиеся в город. Обычный шум, Тэхён. На него не тратят пули. — Думаю, ты прав, — косо взглянув на него, вздохнул Тэхён, — но давай впредь без дерзости. Даже у самоубийц есть имена. И я не хочу, чтобы наши высветились в их списках преступников. Когда фургон преодолел последний подъем, Сеул встретил их не сиренами, а низким, утробным гулом, от которого вибрировала приборная панель. Воздух здесь был другим — тяжелым, с отчетливым привкусом жженой резины и пороха. Этот запах въедался в одежду за секунды, оседая на языке горьким металлическим налетом. И чем глубже они въезжали, тем яснее становилось, что их план летит к чертям. Город задыхался под гнетом военного положения. Улицы, затянутые едким дымом, были забиты не только брошенными машинами, но и огромными толпами людей, сошедшихся в схватке с военными. Комендантский час не остановил народ — он лишь превратил панику в неуправляемый поток беженцев и протестующих, пытавшихся прорваться из центра. Все вокруг напоминало бойню. Трупы солдат вперемешку с телами жителей, разбросанные вещи, распахнутые настежь дома.  — Тэхён… Что стало с городом? — наблюдая за хаосом через окно, Чонгук ощутил, как волна тошноты подступает к горлу. — Предлагаю обсудить это позже, — Тэхён коротко кивнул вперед, — сейчас у нас есть проблемы посерьезнее. В паре метров от них дорогу перегораживал перевернутый горящий автобус, ставший импровизированной баррикадой на пути военной техники. — Нам нельзя здесь оставаться. Надо идти пешком, — Чонгук резко обернулся, чтобы схватить набитый техникой и медикаментами рюкзак. — Пойдем через переулки. Если все пройдет успешно, через пару часов будем в точке сбора. — А как же остальные вещи? Хочешь оставить их здесь? Тэхён был прав. Нельзя было оставлять фургон вот так, прямо посреди дороги. У него не было шанса уцелеть даже в течение часа. Единственное, что им оставалось — загнать машину в один из глухих дворов и спрятать ее там, надеясь когда-нибудь за ней вернуться. Он резко крутанул руль, уводя фургон в узкую щель между двумя обшарпанными многоэтажками. Колеса проехались по горам мусора и битому пластику, пока машина не скрылась в густой тени за мусорными контейнерами между столбами с электричеством.  Едва двери открылись, на них обрушилась плотная волна едкого дыма от горящих покрышек и слезоточивого газа. Специфический запах мгновенно заполнил пространство, проникая повсюду; казалось, что от него невозможно скрыться. С каждым вдохом горло и легкие обжигало так сильно, будто внутри начался необратимый процесс разрушения тканей. Не теряя ни секунды, они плотно натянули маски и двинулись вперед. Дорога до места встречи отзывалась в ребрах тупой болью. Крики, плач, мат, удары и взрывы — всё это переплеталось в один бесконечный стон. Слева какая-то женщина истошно кричала, прижимая к груди завернутого в одеяло ребенка; её глаза были расширены от ужаса, а на лице застыла маска страха. Несмотря на шипение Тэхена, Чонгук подбежал к ней и сунул в руки немного купюр, которые достал из кармана куртки. Он помог ей подняться и быстро проговорил уходить с улицы и снять хотя бы номер в отеле. Справа старик тащил за собой огромный чемодан, который постоянно цеплялся за ноги других беженцев. Сзади доносились проклятия парня, с какой-то яростной ненавистью избивающего полицейского. Где-то впереди, за пеленой дыма, вспыхивали «коктейли Молотова». Ритмичный стук дубинок о щиты сливался с воем сирен в один безумный саундтрек. На обочине молодые люди с закрытыми лицами методично разбивали витрину дорогого магазина. Ничего из этого не казалось противозаконным, по сути, закона больше не существовало. И среди этого хаоса двигались они — двое в темной одежде, чьи глаза, в отличие от остальных, не метались в поисках спасения, но были полны глубокой горечи. Пепел падал с неба, как серый снег. Он ложился на плечи, забивался в складки одежды, превращая всех в одинаковые безликие тени. В какой-то момент Чонгук столкнулся плечом с офицером в полном противоударном обмундировании. На мгновение их взгляды встретились через забрало шлема. Чонгук увидел в глазах полицейского не силу, а такую же смертельную усталость и растерянность. Офицер просто оттолкнул его и побежал дальше, в сторону горящих баррикад. Мир окончательно вывернулся наизнанку. Ритмичный гул сирен внезапно оборвался, сменившись резким, пугающим свистом. Чонгук не успел поднять голову, как небо над улицей расцвело ослепительно-белым. Серия светошумовых гранат взорвалась прямо над толпой. Грохот был такой силы, что воздух вышибло из легких, а в ушах остался только высокий, давящий ультразвук. На долю секунды мир превратился в застывшую вспышку: оскаленные в крике рты, занесенные для удара дубинки и пепел, зависший в воздухе. — Зачистка! — этот крик, полный первобытного ужаса, прокатился по каждому кто в этот момент был на улице вблизи взрыва. Следом из боковых переулков, ломая строй беженцев, выросли «черные шлемы». Спецназ двигался монолитной стеной, методично работая щитами и дубинками. В толпу полетели цилиндры со слезоточивым газом, шипя и выплевывая густые облака едкого химического тумана. — Сюда! — Тэхён мертвой хваткой вцепился в рукав Чонгука, буквально выдергивая его из-под ног толпы. Они нырнули в узкую, темную щель между двумя бетонными высотками. Здесь дым был еще гуще, он застаивался между стен, выжигая слизистую. Чонгук прижал ладонь к маске-бандане, пытаясь сделать вдох, но легкие горели. Сзади нарастал топот тяжелых ботинок и крики тех, кого прижали к баррикадам. — Бежим! Не останавливайся! — Тэхён толкнул Чонгука глубже в проход, когда за их спинами раздался удар дубинки о металлические балки.  Они неслись по лабиринту из мусорных баков и ржавых пожарных лестниц. Тяжелые ботинки спецназа грохотали где-то совсем рядом, эхо в узком бетонном логове искажало звуки, создавая иллюзию, что их окружают со всех сторон. Легкие разрывало от нехватки кислорода, а маски намокли от пота и тяжелого дыхания, переставая фильтровать едкую смесь дыма и газа. Чонгук обернулся на бегу, чтобы проверить, не отстал ли Тэхён, как на полном ходу врезался в фигуру, выскочившую из-за угла. Удар был такой силы, что их обоих отбросило к мокрой кирпичной стене. Чонгук уже потянулся за пистолетом, но замер, когда услышал не крик боли, а тихий, низкий смешок, переходящий в хриплый кашель. Прямо из ночи, как сам дьявол, на него смотрели глаза, которые он не забудет до конца жизни. — О-па… — голос Чимина прорезал темноту почти ласково, и почему-то именно это прозвучало опаснее любого крика. — Да ладно. Чонгук даже не сразу понял, что именно поразило его сильнее — сам факт, что из всех возможных людей, из всего чёртового города, охваченного хаосом, стрельбой и зачисткой, вселенная снова с каким-то извращённым чувством юмора швырнула его именно к Пак Чимину… Или то, насколько искренне этот псих, кажется, был доволен происходящим. Он рванул вперед и мертвой хваткой вцепился в воротник куртки Чонгука. Чимин не просто держал его — он притянул его лицо почти вплотную к своему, жадно вдыхая запах гари и пота. В его взгляде не было страха перед зачисткой, только безумное, лихорадочное любопытство. — Видимо, сама вселенная меня всё-таки любит, — выдохнул Чимин с коротким, почти неверящим смешком. И этот звук, на фоне сирен, далёких криков и грохота, прозвучал до странного неправильно. — Как думаешь, Чонгуки? Прибежал прямо ко мне в руки. Какая ирония, если учитывать, сколько сил ты потратил, пытаясь спрятаться. — Руки убрал. Живо, — Тэхён мгновенно оказался рядом. Он не стал церемониться: его ладонь жестко легла на горло Чимина, вжимая его затылком в кирпич. — Еще одно движение, и я вытрясу из тебя твой больной мозг прямо здесь. Чимин даже не взглянул на Тэхёна. Он продолжал смотреть только на Чонгука, и его улыбка стала еще шире. — О, нашел себе песика для компании? — Чимин облизнул разбитую губу. — Слушай, Ваше Высочество… Если мы сейчас не свалим, тебя упакуют в черный мешок раньше, чем ты успеешь произнести мое имя. А я бы очень не хотел видеть, как ты тут ляжешь. — Ты сейчас сам у меня тут ляжешь, псих, — Тэхён еще сильнее прижал его к стене, надавливая на кадык. — Оставь, Тэхён! — выдохнул Чонгук, перехватывая взгляд друга. — Сейчас не время. Снаружи переулка грохнуло совсем рядом. Свет прожектора полоснул по стенам над их головами. — Чимин, патруль! — Хосок возник из тени за их спинами, тяжело дыша. Его взгляд метался между Тэхёном, сжимающим горло Чимина, и приближающимися тенями «черных шлемов». — Ой! Я помешал чему-то? Так-то, ребята, без проблем, развлекайтесь, но у нас десять секунд, пока они не вошли в этот сектор! — Хосок! Смотри, кого мы встретили! Судьбу! — всё так же улыбаясь, Чимин легким движением головы указал на Чонгука. — Срань господня! Щеночек! — радостно воскликнул Хоби, похлопывая в ладоши. — Хватит цирка! — Чонгук резко вырвал руку Тэхена с шеи Чимина. В его глазах плескалась ярость, смешанная с глубоким смятением. — Тэхён, уходим. Сейчас же. Тэхён не двинулся с места. Он смотрел на Чимина как на ядовитую змею — тот был слишком чистым, слишком наглым и слишком хорошо знал имя и положение принца. Тэхён слышал о неком Чимине, видел фото в досье Юнги, видел реакцию Чонгука на его “смерть”, но живьем тот выглядел в сто раз опаснее. — Поздно, — Хосок мгновенно посерьезнел, прислушиваясь к нарастающему скрежету берцев об асфальт. — Бежим! — он резко прервал затянувшуюся паузу, когда на выходе из переулка мелькнул луч прожектора. Они сорвались с места одновременно. Четверо беглецов, превратившихся в тени среди битого кирпича и мусорных баков. Тэхён бежал последним, не спуская глаз со спины Чимина — он не доверял этому парню ни на секунду, готовый выстрелить в затылок при малейшем намеке на предательство. Кислорода в узких кварталах катастрофически не хватало. Чонгук чувствовал, как рюкзак с техникой бьет по спине, а маска и вовсе сползла вниз. На очередном Т-образном перекрестке Тэхён резко затормозил, едва не сбив Чонгука с ног. Справа, всего в тридцати метрах, из дыма вынырнул свет фар военного джипа. — Нас зажали! — выдохнул Хосок, озираясь. Его взгляд встретился со взглядом Тэхёна. В этой секунде было всё осознание, что вчетвером они как жирная огромная мишень для начинающих стрелков.  — Направо! — скомандовал Тэхён, но не успел он закончить, как воздух впереди разрядился от очереди из крупнокалиберного пулемета. Пули выбили осколки кирпича прямо между ними, фактически разделяя переулок пополам стеной из пыли и искр. Тэхёна и Хосока отбросило в одну сторону, в то время как Чонгук, не раздумывая, перехватил руку Чимина, утягивая его в противоположный край переулка. Чонгук не тратил время на крики. Он видел, как Тэхён и Хосок, мгновенно сориентировавшись, рванули в глубину правого двора, увлекая за собой свет прожекторов и основную часть патруля. Это был их шанс. Чонгук рванул вглубь уводя за собой Чимина. Он интуитивно выбирал самые темные углы, уходя от света, который периодически полосовал небо над крышами. Чимин не отставал, двигаясь с какой-то пугающей, кошачьей грацией, словно этот хаос был его родной стихией.  В какой-то момент побега, они осознали, что находятся в ловушке: впереди, на выходе из двора, замерцали красно-синие огни патрульного джипа. Света было слишком много. — Сюда! — короткий, сухой шепот слева заставил его резко затормозить, едва не вывернув лодыжку на груде битого щебня. В узкой щели между домами, прикрытой ржавым листом железа, стояла женщина. Она не была похожа на ангела-спасителя — просто напуганная до смерти жительница этих трущоб, которая всё еще не потеряла остатки рассудка. Они нырнули в проем, когда прожектор патруля полоснул по тому самому месту, где секунду назад стоял Чонгук.  Воздух в прихожей, пропахший старой бумагой и чем-то безнадежно домашним, казался почти осязаемым, пока Чонгук пытался заставить свои легкие работать в нормальном ритме после безумного марафона по задымленным улицам. Он чувствовал, как адреналин, до этого толкавший его вперед, начинает медленно превращаться в дикую злость, и единственным объектом, на который этот поток мог излиться, был стоящий прямо перед ним Чимин. Тот выглядел на удивление помятым для того, кто так легко распоряжается судьбами людей, но в его взгляде по-прежнему читалось то самое невыносимое самодовольство, которое раздражало Чонгука сильнее, чем перспектива военного трибунала. — Ты вообще в своем уме? Какого черта ты забыл тут?! — Чимин первым перешел в атаку, даже не пытаясь понизить голос. — Ты должен был сидеть в своей дыре и не высовываться, пока взрослые разгребают то дерьмо, которое ты наворотил своими разоблачениями. Ты хоть понимаешь, что сейчас каждый патруль ищет твою физиономию? — Я старше тебя, Чимин, и не только по возрасту, имей уважение. Это те “взрослые”, которые позволили спецназу устроить дискотеку со светошумовыми гранатами в жилом квартале? — Чонгук огрызнулся, делая шаг навстречу и совершенно не смущаясь ярости в глазах напротив. — Пока ты там «разгребал», я за неделю сделал больше… — О, ну конечно, наш маленький принц научился нажимать на кнопку «отправить» и теперь считает себя Че Геварой, — Чимин ядовито усмехнулся, картинно поправляя испачканный в пыли рукав. — Ты разрушил систему, не имея ни малейшего понятия, как заставить её работать. Просто капризный тупой щенок. — О, извини, что мой темп не совпал с твоим графиком «как стать богом Сеула за три простых шага», — Чонгук чувствовал, как внутри всё кипит — Твои склады штурмуют, Чимин, а активам почти конец. Ты злишься не на меня, а на то, что потерял контроль.  — Мой контроль был гарантией твоей безопасности, идиот! — Чимин ткнул пальцем ему в грудь. — Если бы ты не вылез из норы раньше времени, я бы зашел в Сеул с козырями! — Да плевать я хотел на твои козыри! — Чонгук внезапно перехватил его руку, сжимая запястье. — Я даже не в курсе что ты задумал, но зная тебя, твой план — это просто другая форма диктатуры, чертов ты сукин сын. — Ой, только не надо этих лекций о морали, у меня от них изжога.  На мгновение они замерли, смотря друг на друга и Чонгук, ведомый каким-то странным импульсом, который он позже обязательно назовет временным помешательством, сделал шаг вперед и просто сгреб этого невыносимого человека в охапку. Объятие получилось коротким и почти агрессивным, лишенным всякой мягкости, но в нем было столько судорожного облегчения, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание от осознания того, насколько сильно он боялся не увидеть его снова.  — Ты жив, — выдохнул он куда-то в район головы Чимина, ощущая, как его собственное тело наконец перестает мелко дрожать от пережитого стресса, хотя разум уже начал подкидывать язвительные комментарии по поводу уместности таких нежностей. Чимин на секунду замер, но затем издал тихий, хриплый смешок и отстранился, глядя на Чонгука с той самой прищуренной ухмылкой, которая всегда предвещала какую-нибудь гадость. — Ты реально думал, что меня может убить какой-то старик? Нет, правда, прекрати разочаровывать меня своим уровнем IQ.  Чонгук посмотрел на него, чувствуя, как внутри снова закипает привычное желание то ли ударить, то ли продолжить прерванное объятие, и его голос прозвучал неожиданно твердо. — Верно, это было бы слишком просто для тебя, — он выпрямился, стараясь придать своему лицу максимально серьезное выражение, чтобы скрыть остатки неловкости. — Единственный, кто тебя убьет — это я сам.  Чимин открыл было рот, явно готовясь выдать какой-то остроумный ответ, но в этот момент в тяжелую входную дверь начали колотить с такой силой, что с потолка посыпалась побелка, мгновенно обрывая их диалог и возвращая к суровой реальности, где им срочно нужно было найти место понадежнее обычной прихожей. Хозяйка дома, которая все это время молча наблюдала за их перепалкой, резким, коротким жестом указала им на неприметный деревянный люк, скрытый под тяжелым ковром в углу гостиной. Чонгук, чувствуя, как внутри разрастается холодное оцепенение, вынудил себя действовать быстро и бесшумно, последовал за Чимином в узкое, пахнущее сыростью и старым деревом пространство подпола. В тесноте подвала, где каждый вдох казался слишком громким и отчетливым, Чонгук максимально плотно прижал Чимина спиной к стене, стараясь слиться с ним в единое целое, чтобы случайное движение не выдало их присутствия. Его ладонь, все еще потная и грязная от следов уличного побега, надавила на губы Чимина, не давая сорваться даже самому тихому звуку. Он чувствовал, как Чимин судорожно выдыхает прямо в его пальцы, и этот влажный, горячий воздух обжигал кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. В то время как над их головами уже вовсю раздавался топот тяжелых армейских ботинок и грубые, лишенные эмоций голоса, методично выкрикивающие приказы, в этом тесном пространстве между ними возникла иная, почти болезненная близость. Чонгук слышал, как переворачивается мебель и бьется посуда, и в этот момент его единственной связью с реальностью было сбивчивое сердцебиение Чимина, которое он ощущал всем телом. Внезапно шум обыска прервал резкий, сухой хлопок выстрела, за которым последовал глухой, тяжелый звук падения человеческого тела на половицы. После этого в доме воцарилась противоестественная, звенящая тишина, которая была куда страшнее предшествующего ей хаоса. В этой пустоте Чонгук слышал только то, как кровь стучит в его собственных висках. Когда звуки отъезжающих машин окончательно стихли, Чонгук осторожно приподнял крышку люка, осматривая комнату, и помог Чимину выбраться наверх, где их встретила картина разорения и неподвижное тело женщины, которая всего несколько минут назад подарила им шанс на спасение. Она лежала среди обломков, и в тусклом свете фонарей, пробивающихся сквозь разбитое окно, казалось, что просто спит, если бы не темное пятно, медленно расплывающееся по доскам пола. Чимин стоял совершенно неподвижно, и эта его внезапная статичность пугала Чонгука едва ли не сильнее всего происходящего. Его широко открытые глаза были намертво прикованы к бледному, стремительно теряющему краски лицу погибшей женщины.  Чонгук, привыкший видеть в нем расчетливого говнюка, невольно отступил на шаг, ощутив почти физическую преграду, возникшую между ними. Он смотрел на Чимина и не узнавал: тонкие черты лица застыли, превратившись в безжизненную маску, а во взгляде, устремленном на тело, отражалась такая бездонная скорбь и одновременно яростное неприятие, что Чонгуку стало не по себе. Ему казалось, что он видит, как внутри Чимина происходит необратимый надлом, превращающий знакомого ему человека в кого-то совершенно иного, чьи дальнейшие поступки невозможно предугадать.  Чонгук чувствовал, как по его собственной спине пробегает холод от понимания того, что эта смерть не стала для этого, на первый взгляд, эгоиста, чем-то, о чем он не стал бы беспокоиться, и это пугающее преображение заставляло чувствовать себя бесконечно далеким от мыслей Чимина. Чонгук подошел к женщине и опустился на колени. Он осторожно закрыл ей глаза, едва слышно пробормотав искреннее «спасибо». В этот момент он дал себе молчаливое обещание сделать всё возможное, чтобы эта жертва не стала напрасной. С трудом взяв себя в руки, он поднялся и перевел взгляд на Чимина, который по-прежнему стоял неподвижно. — Чимин, ради всех святых, что ты творишь? Нам нужно уходить немедленно, каждая секунда сейчас буквально на вес золота, они могут вернуться, — прошептал Чонгук, и в его голосе сквозило отчетливое, почти болезненное напряжение, вызванное тем, как быстро инстинкт самосохранения и тревога за их общую безопасность начали перевешивать естественное человеческое сострадание. Ему было невыносимо жаль эту женщину, чье самопожертвование стало для них спасительным кругом, но стресс последних недель в условиях постоянной угрозы требовали холодного рационализма и немедленного бегства. Однако все его слова, полные логики и обоснованного страха, остались без малейшего ответа, разбившись о непроницаемую стену молчания, которую воздвиг вокруг себя Чимин, полностью игнорирующий любые внешние раздражители. Он, двигаясь словно в трансе, взял женщину на руки и прошел в небольшую спальню. С поразительной, почти пугающей нежностью Чимин уложил тело хозяйки на аккуратно застеленную кровать, расправляя ее одежду так, словно она просто прилегла отдохнуть. Чонгук наблюдал за этим из дверного проема, чувствуя, как внутри него растет абсолютное непонимание, ведь этот ритуал казался ему верхом безумия.  Чимин замер над ней на несколько томительных секунд, его губы едва заметно шевелились, когда он что-то тихо шептал себе под нос — то ли это было обещание возмездия, то ли запоздалая молитва о прощении за то, что их присутствие принесло в этот дом смерть. После этого он так же стремительно, не проронив ни слова, направился на кухню, где с какой-то лихорадочной целеустремленностью принялся методично открывать один шкаф за другим, перебирая содержимое ящиков и создавая тихий шорох, который в наступившей тишине казался Чонгуку оглушительными взрывами. Чимин остановился у кухонного стола, на мгновение зажмурившись, словно пытаясь упорядочить хаос в голове. Его пальцы, до этого перебиравшие вещи, вдруг застыли. Он выудил из стопки квитанций чистый листок и нащупал в подставке простую шариковую ручку. Чонгук молча наблюдал, как тот быстро пишет номер телефона, а ниже добавляет всего несколько слов: «Я вам помогу», не став ничего объяснять. Он вернулся в спальню и аккуратно положил записку на кровать, рядом с рукой погибшей женщины.  Это выглядело странно, предлагать помощь той, чье сердце уже не билось, но Чонгук вдруг понял, что это послание было не для нее. Это был сигнал тем, кто придет сюда позже. Закончив, Чимин выпрямился. Вся недавняя мягкость исчезла, уступив место привычной маске холодного безразличия. Он прошел мимо Чонгука к выходу, на ходу бросив короткий взгляд, в котором не осталось места для сантиментов. Подняв руку, он сделал резкий жест двумя пальцами, приказав следовать за ним. — Пошли, — бросил он, уже не оборачиваясь. — У меня есть безопасное место. Хосок с твоим подручным будут там. Чонгук в последний раз оглянулся на записку и поспешил за Чимином, который уже растворился в тенях.

***

Дорога до убежища напоминала дурной сон. Всю дорогу Чонгук молчал. Не потому, что сказать было нечего — как раз наоборот, за последние полчаса у него накопилось достаточно реплик, чтобы при желании либо придушить Чимина словами, либо хотя бы попытаться. Но после первых же десяти минут он довольно быстро понял простую вещь: вступать с Чимином в диалог, когда тот пребывает в особенно бодром настроении, — это почти добровольная форма саморазрушения. Чимин без остановки пытался вывести его из себя, комментировал буквально всё подряд, откровенно флиртовал, отпускал идиотские замечания, а в какой-то момент даже с совершенно серьёзным лицом предложил зайти в мотель и “устроить скачки”, что бы в его понимании это не значило. Игнорирование стало единственным выходом. Именно так, как человек обычно не обращает внимание на особенно назойливую рекламу, психотические эпизоды или желание свернуть не туда и посмотреть, насколько хуже может стать.  Внезапный дождь хлестал по улицам Сеула так яростно, что город расплывался в размазанные пятна красного и синего. Где-то у реки выли сирены, а военные грузовики перекатывались через каждый перекрёсток. Чонгук сидел на корточках за торговым автоматом и тяжело дышал. Его чёрное худи промокло насквозь, а пряди прилипли ко лбу.  — Напомни ещё раз, — прошептал он, — почему бункер мафиозника не мог находиться где-нибудь в нормальном месте? Типа, в центре? — Потому что, дорогой, — невозмутимо ответил Чимин, выглядывая из-за угла переулка, — я владею половиной этого района, и это крутой район. География имеет значение. — Черт, было легче добраться до другой страны. — Трагический побочный эффект.  Чонгук фыркнул. — Из-за тебя в нас стреляли уже раза 3. — И всё же, — с острой улыбкой парировал Чимин, — благодаря мне ты всё ещё жив. На очередном повороте, когда до цели, по словам Чимина, оставалось всего несколько кварталов, небо вдруг разрезал холодный свет фар. Гулкий рокот приближающегося бронеавтомобиля заставил землю под ногами мелко дрожать.  Выбора не осталось. Переулок был тупиковым, голым и абсолютно беззащитным, если не считать пары переполненных мусорных баков у задней двери закрытого кафе. — Раздражает, — Чимин цокнул языком и заметил взгляд Чонгука, направленный на мусорные баки. — Только не говори мне, что ты об этом думаешь. Луч фонаря внезапно повернул в сторону их переулка. — Шевелись, — прошептал Чонгук. — Нам некуда… Чонгук вместо ответа просто схватил его за воротник и потащил за собой, открывая крышку бака. Из недр в лицо ударила такая густая, осязаемая вонь, что у обоих на мгновение перехватило дыхание. Это был смрад разлагающейся органики, смешанный с едким запахом прокисшего пива и чем-то химически-сладковатым. Чонгук, стараясь не думать, нырнул внутрь, буквально вминаясь в склизкую гору мусора. Он почувствовал, как под его весом лопаются перезрелые фрукты, выпуская липкий сок, который мгновенно пропитал джинсы. Чимин замер на мгновение, а его лицо исказилось от невыносимого отвращения. Он был патологическим чистоплюем, человеком, который менял одежду трижды в день, и вид мусорного бака вызывал у него физическую боль. Но гул мотора был уже совсем рядом, поэтому с тихим, полным страдания стоном он буквально перевалился через край. Крышка захлопнулась, погружая их в кромешную тьму. Чимин сидел, прижав колени к груди, стараясь касаться стенок контейнера только через слои своей дорогой одежды.  Когда броневик проезжал мимо, вибрация заставила мусор осесть. Чонгук ощутил, как по руке поползло что-то холодное и влажное, а в нос ударил запах гнилого лука.  — Убери свой тупой локоть. — Я даже не близко к тебе. — О, — ровно произнёс Чимин. — Отвратительно. Чонгук захрипел от сдерживаемого смеха, почувствовав, как Чимин рядом с ним буквально вибрирует от ярости, и не смеет даже вздохнуть. Через секунду оба замерли, ощущая как еще одна тяжелая техника проезжала совсем рядом — звук мотора в замкнутом пространстве бака казался невыносимым. Свет фар на мгновение просочился сквозь узкую щель, полоснув по лицу, и исчез. Когда Чонгук наконец откинул крышку, свежий ночной воздух показался ему божественным, несмотря на запах гари, висевший над городом. Чимин вылетел наружу первым, отталкивая Чонгука обратно в мусор. Он стоял посреди переулка, тяжело дыша, и с ужасом рассматривал свои ладони, покрытые мутным серым налетом. Его идеальный пиджак теперь украшали пятна неизвестного происхождения, а с плеча свисал склизкий кусок полиэтилена. — Нет. Нет-нет-нет, — протянул он с трагедией в голосе. — Это же Dior. Это ты во всем виноват! Чонгук, пытавшийся оттереть липкие руки, закатил глаза.  — Радуйся, что мы вообще выбрались. Заткнись и иди. — О нет, я буду вспоминать это каждый раз, когда ты решишь задвинуть речь о спасении нации, — не унимался Чимин, грациозно перешагивая через лужу, хотя от его обуви при каждом шаге исходило отчетливое хлюпанье. — Если мы выживем, я закажу  картину как ты сидел в баке, хлопая своими гигантскими глазами. Повешу её в гостиной дворца, чтобы каждый раз, когда ты начнешь умничать, просто указывать на нее пальцем. Бункер располагался в промышленном секторе на окраине Каннама, в подвале старой типографии, которая официально закрылась еще в девяностых. Снаружи здание выглядело как типичная заброшка: выбитые окна верхних этажей, заколоченные фанерой двери и облупившаяся краска, скрытая под слоями граффити.  Они миновали заваленный мусором погрузочный цех и вышли к грузовому лифту. Шахта зияла пустотой, но рядом, за тяжелой противопожарной дверью, скрывалась лестница. Они спускались медленно, прижимаясь к стене и стараясь не задевать шаткие перила, в то время как запах сырости становился все более отчетливым, смешиваясь со стойким ароматом машинного масла и плесени. — Столкнуть бы сейчас тебя с лестницы, и у меня бы пропала куча проблем, — пробормотал себе под нос Чимин, медленно поднимая руку в сторону Чонгука. — Ты чего там бормочешь? — не оборачиваясь, спросил Чонгук. — Говорю, осторожнее иди, ступеньки скользкие. На первом подземном ярусе путь преграждали остатки вентиляционной системы, рухнувшие с потолка, поэтому им пришлось пробираться через завалы, внимательно следя за тем, чтобы не зацепиться одеждой за острые края воздуховодов. Миновав старое оборудование, они подошли к первой массивной двери, которая открывалась с помощью тяжелого стального штурвала. После того как гермозатвор с натужным скрипом поддался, они оказались в длинном бетонном коридоре, стены которого были исчерчены линиями коммуникаций и кабелями. В конце этого прохода путь преграждала современная стальная панель с биометрическим датчиком, к которому Чимин приложил ладонь, дожидаясь, пока система после короткой паузы и звукового сигнала подтвердит его доступ. Внутри не было и следа разрухи. Стены были облицованы звукоизоляционными панелями графитового цвета, вдоль которых тянулись ряды серверных стоек, мигающих холодными синими огнями. Воздух был стерильным и прохладным, а гудение мощных систем охлаждения создавало низкий, почти неощутимый вибрирующий фон. Чонгук ожидал чего угодно — вооружённой охраны, напряжённого молчания, очередного холодного спектакля, который Чимин, кажется, умел устраивать даже одним своим присутствием. Он был готов к допросу, к угрозам, к попытке снова вывести его из равновесия и бесячему жужжанию Хосока над ухом.  Но точно не к тому, что первое, что он услышит, будет громкий, раздраженный голос Тэхёна.  — Нет, я серьезно сейчас спрашиваю, ты совсем охренел? Чонгук резко остановился, не сразу понимая, что происходит. Главное помещение бункера оказалось куда больше, чем он ожидал. Это не было похоже на сырое подземелье или типичное укрытие, как его обычно показывали в фильмах. Всё здесь выглядело функционально, дорого и продуманно. Несколько больших экранов, столы с документами, карты, техника. Тот, кто строил это место, явно знал, что делает. Но всё это отходило на второй план, потому что в центре комнаты были эти двое. Тэхён, напряженный до такой степени, что Чонгук сразу понял, что тот уже давно на грани и Хосок, который в отличие от него, выглядел так, будто находился в своем любимом парке развлечений. — Я не понимаю, почему ты воспринимаешь это так лично, — Хосок сидел на краю стола и активно махал ногами. — Это был вполне разумный вопрос. — Разумный?  Слова застряли у Хосока в горле. Его лицо в секунду сменило три оттенка: от радостного возбуждения до мертвенной бледности и чистого, первобытного ужаса. Он замер с открытым ртом, переводя взгляд с Чонгука на Чимина. — О... мой... бог, — прошептал он, прикрывая рот ладонью. — Чимини... скажи мне, что это не тот самый пиджак от Dior из лимитированной коллекции. Скажи мне, что это просто грязный кусок тряпки, который ты украл у бомжа, чтобы слиться с толпой?!  Чимин, который до этого момента держался на одном лишь адреналине и высокомерии, медленно опустил взгляд на свой рукав. С него как раз неспешно стекала капля какой-то слизи. Он молчал. Его плечи мелко дрожали, а лицо приобрело оттенок благородного мрамора, по которому можно определить, что голубая кровь и правда существует. Медленным движением и двумя пальцами, он потянул за край испачканного борта пиджака. — Мусорный. Блять. Бак. Это худшее свидание в моей жизни, Хоби! — Черт возьми, они все тут сумасшедшие, — негромко произнес Тэхён, быстро сокращая дистанцию с Чонгуком и начал внимательно осматривать его на наличие ранений, проверяя плечи и руки. — Ты в порядке, Чонгук? Мы увели за собой большую часть патруля и каким-то образом я оказался здесь, а этот болтливый придурок отказывался меня выпускать. Хосок драматично ахнул и прижал руку к груди, изображая глубокую обиду. — Это было грубо, Тэхен! Твоим воспитанием я займусь позже, — он перевел взгляд на Чимина, и на его лице снова появилась усмешка. — Стоит ли мне также проверить тебя, Чимини? Мой новый фаворит почти облизывает нашего принца как кошка, я тоже так могу. — Валяй, — Чимин даже не повернул головы в его сторону, наблюдая за каждым движением Тэхена. — Этот пиджак нельзя стирать, так что буду рад, если твой язык наконец-то найдет себе полезное применение. Хосок издал еще один возмущенный звук и приложил вторую руку к сердцу. Чонгук наблюдал за происходящим с нарастающим и, что раздражало особенно сильно, абсолютно бесполезным непониманием того, как именно на всё это вообще следовало реагировать. Слишком многое менялось слишком быстро, и, пожалуй, больше всего его выводило из себя даже не само положение, а то, с какой пугающей лёгкостью Чимин, человек, от которого Чонгук вообще-то изначально пытался скрыться, снова каким-то образом умудрился развернуть ситуацию в свою пользу так, будто именно к этому всё и шло с самого начала.  Он терпеть не мог ощущение, будто кто-то уже просчитал несколько его шагов вперёд. Особенно когда этим “кем-то” оказывался Пак Чимин с его раздражающим спокойствием, невозможной способностью держать контроль даже в хаосе и привычкой выглядеть так, будто происходящее либо идёт по плану, либо скоро станет его новой версией.  Нет, Чонгук не собирался драматизировать. Он вполне отдавал себе отчёт, что способен постоять за себя и обойтись без эмоционального кризиса от одного присутствия Чимина в радиусе нескольких метров. Но существовала принципиальная разница между “я способен справиться” и “я справляюсь, потому что мне позволяют”. А оставаться один на один с Чимином и его людьми означало добровольно отказаться от слишком большого количества переменных сразу. Именно поэтому присутствие Тэхёна возвращало Чонгуку то, чего ему критически не хватало с момента прибытия сюда: чувство контроля. Не абсолютного, разумеется. Абсолютный контроль в его жизни, кажется, вообще давно стал мифологической концепцией. Тэхён закончил быстрый, почти механический осмотр так, будто за последние часы уже успел мысленно подготовиться к десятку возможных повреждений и теперь констатировал, что, вопреки всему, Чонгук пока ещё оставался относительно целым. Он облегченно выдохнул, снял с него рюкзак, проверяя на месте ли жесткие диски и только после этого наконец поднял взгляд, смотря прямо на Чимина: — В любом случае, — начал он ровно, параллельно закидывая рюкзак себе на плечо так, будто теперь лично не доверял его вообще никому, — я так понимаю, ты и есть тот самый Чимин? Вопрос прозвучал скорее как факт, чем реальное уточнение, но пауза после него была достаточно красноречивой, чтобы сразу стало ясно, что на этом Тэхён останавливаться не собирается. Он чуть склонил голову, окидывая Чимина ещё одним оценивающим взглядом. — Забавно. Мне казалось, ты валяешься где-нибудь в морге с простреленной головой. — Взрослый мальчик, — произнёс Чимин так, будто разговаривал с ребенком, — должен знать, что нужно делать, когда «кажется», Тэён. — Меня зовут Тэхён. — Да пофиг. — Потрясающе, — сухо произнёс он. — То есть ты не только жив, но ещё и сразу активно напрашиваешься. — Хочешь, останешься подольше и узнаешь что еще я могу? — Скорее сдохну. — Тэхён, — предупреждающе вставил Чонгук, уже слишком хорошо понимая, куда это движется. — Нет, подожди, мне правда интересно, — невозмутимо продолжил тот, не отрывая взгляда от Чимина. — Откуда такое самомнение? — Нам нужно уходить. Сейчас, — голос Чонгука прозвучал жёстко, без намёка на обсуждение. После всего произошедшего сама мысль задерживаться здесь дольше необходимого казалась ему всё более отвратительной. Слишком много «королей» на квадратный метр и катастрофически высокий шанс того, что любое промедление в итоге обернётся новой проблемой. Его первоначальная цель была предельно простой — выбраться, переместить архив в Сеул, не позволить генералу вернуть контроль. Всё остальное уже ощущалось опасным отклонением от маршрута. Он забрал у Тэхёна рюкзак, привычно проверяя вес и уже собирался развернуться к выходу, когда за его спиной раздался смех. Хосок смеялся так искренне, что Чонгук медленно остановился, чувствуя, как раздражение поднимается почти мгновенно. — Нет, серьёзно? — выдохнул Хосок, качая головой так, словно только что услышал особенно неудачную шутку. — Вы сейчас просто выйдете отсюда? Тэхён рядом напрягся почти незаметно, Чимин же наоборот стоял со скучающим выражением лица и рассматривал свои ногти.  — Именно так, — холодно ответил Чонгук. — Обычно люди именно это и делают, когда не хотят торчать в чужом бункере дольше необходимого. — Нет, я не про это. Я про то, что вы умрёте. Не говоря уже о том, что мы с Чимином ещё не подтвердили, что наша маленькая вечеринка в этом бункере закончена. — Действительно, — голос Чимина прозвучал ровно, без насмешки, и именно это заставило Чонгука внутренне напрячься сильнее. — Ты уже забыл как бросил своего парня на пустой заправке? — Ты не мой парень и что, по-твоему, ты предлагаешь? Остаться здесь и танцевать под твою дудку? — в голосе Чонгука уже отчётливо звучало раздражение.  — Я предлагаю тебе впервые за всё это время перестать путать суету с реальным планом. — Следи за тем, что говоришь. — А ты следи за тем, что делаешь, — отрезал Чимин, и теперь в его голосе тоже появилась жёсткость. — Потому что твой способ сместить генерала пока выглядит как очень эффектная попытка разнести систему к чёрту, не имея ни малейшего представления, что делать, когда она начнёт рушиться тебе же на голову. Тэхён сделал шаг вперёд быстрее, чем Чонгук успел ответить. — Полегче. — Нет. Потому что он действительно проделал огромную работу. Он умён, упрям и достаточно зол, чтобы расшатать половину страны. Но у вас ничего нет, кроме огромного желания показать себя. Люди выходят на бойню от твоего имени, Чонгук — сказал Чимин, подходя вплотную. — Ты спровоцировал Чхве, не имея даже элементарного прикрытия. Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты просто подставил их под пули ради своего «благородного» жеста. Разве это честно по отношению к простым гражданам, которыми ты так отчаянно прикрываешься? В рассуждениях Чонгука политика перестала быть борьбой за трон. Он осознавал, что если Генерал Чхве падет слишком быстро под стихийным напором толпы, страна рискует оказаться в политическом вакууме. Анархия унесет больше жизней, чем любая диктатура. Его мучило осознание того, что он призвал буквально безоружных людей блокировать тяжелую технику, имея в руках лишь эмоциональную речь, но не имея ни одного реального рычага. Чонгук чувствовал на своих плечах тяжесть этой ответственности: имел ли он моральное право использовать жизни граждан как единственный аргумент в своем споре за власть? Каждый его шаг теперь измерялся не личным успехом, а безопасностью тех, кто поверил в его легитимность. Эти слова Чимина задели Чонгука гораздо глубже, чем он готов был показать окружающим. Проблема заключалась не в том, что он разделял его позицию, а в том, что внутри него самого уже давно зрели точно такие же вопросы, отравляя уверенность. Признать свою слабость вслух, тем более в эту минуту и перед человеком, который с таким удовольствием препарировал его страхи, было для него абсолютно неприемлемо.  Однако, вопреки ледяной логике Чимина, внутри Чонгука крепла и иная уверенность. Раз люди были готовы выйти на улицы от его имени, раз они решились открыто бороться с этим ужасом, значит, всё, что он делает, не напрасно. Народ не шел на убой — он шел за надеждой, которую Чонгук им вернул. Сам он был бы готов умереть тысячи раз за каждого, кто пострадает в этой схватке, но понимал, что мертвый король не вернет долги. Единственный способ по-настоящему отплатить людям за их риск и боль — это довести дело до конца и построить для них свободную, безопасную страну. — Я знаю цену, Чимин и делаю всё, что могу в условиях ситуации, когда каждый второй хочет либо меня убить, либо заполучить власть. И ты тоже из второй категории, поэтому молчал бы о людях, на которых тебе плевать. Либо говори что ты предлагаешь, либо мы пошли. Только документы, с которыми ты гонялся за мной по всей Корее, даже не вздумай упоминать.  — Ты уже ударил по системе, да. Но ты вообще понимаешь, против кого именно играешь? Генерал — это не один человек, которого можно просто красиво убрать, и всё закончится. Это структура, армия, связи и ресурсы, которых у тебя нет. — Я так понимаю, кроме тупых советов и разглагольствования ты ничего больше сказать не можешь, так что пошел ты.  — Вот именно это я и имею в виду, — голос Чимина впервые стал жёстче. — Ты до сих пор действуешь так, будто злость может заменить стратегию. — А ты ведёшь себя так, будто контролируешь вообще всё! — Нет, — резко перебил его Чимин. — Я просто понимаю, насколько быстро ты сдохнешь, если продолжишь принимать импульсивные решения. Если это твой план, то вперед, мне же будет проще. После этого все полетело к черту. Как только Чимин проговорил последние слова, Тэхен и Хосок решили, что тоже имеют право участвовать в споре и начался полный хаос. Чимин методично и зло разносил стратегию Чонгука, называя его план «детским садом». Тэхён пытался огрызаться, Хосок вставлял едкие комментарии о технической неграмотности их группы, параллельно пытаясь флиртовать с Тэхеном, а градус скандала в комнате рос с каждой секундой. Когда взаимные обвинения достигли пика и все четверо начали орать одновременно, Чонгук резко выхватил пистолет из кобуры на поясе Тэхёна и, не раздумывая, выстрелил в потолок. Оглушительный хлопок в замкнутом пространстве заставил всех мгновенно замолчать. Бетонная крошка посыпалась на пол. В наступившей тишине Чонгук опустил оружие, но не убрал его.  — Заткнулись. Все вы. У меня нет ни времени, ни желания выслушивать ваши упражнения в остроумии и раз никто не ведет себя как взрослый человек, значит будете делать то, что я говорю.  Чимин медленно поднял бровь, с интересом разглядывая Чонгука, словно видел его впервые и коротко хохотнул.  — Генерал — цель номер один, — продолжил Чонгук жёстко. — Не наши методы, не наше прошлое и не то, насколько сильно мы все действуем друг другу на нервы. Пока он у власти, мы все в одной и той же степени задницы, поэтому вот что будет дальше. Временно. Очень, блять, временно — мы работаем вместе. Объединяем ресурсы, информацию, людей и делаем одну вещь: сносим генерала. — А потом? — лениво уточнил Чимин. Чонгук холодно посмотрел прямо на него. — А потом мы с тобой разберемся друг с другом отдельно.