Небо ползёт от заката

      Небо густилось на западе свинцовым маревом, жидкой медью с проблесками латунных рисованных мастихином облаков, чьи блеклые невыразительные черты-наброски уносил прохладный вечерний ветер. В старом квартале Сеула после продолжительного тёплого дня наконец расцветала прохлада, разбавляя душный пыльный воздух мегаполиса и щедро одаривая минутами спокойствия и умиротворения не только жителей и случайных прохожих, но и крупный куст изумрудного жасмина с белыми пышными фонарчиками цветов.       Сонхва, шедший мимо него по опустелой улице, оправил расстёгнутый бордовый плащ, ненадолго останавливаясь и молча оглядывая деревце. Затем он всё-таки шагнул ближе к кованой оградке и, протянув руку в чёрной перчатке, сорвал с ветви один единственный белоснежный бутон. Бережно скрыв цветок во внутреннем кармане своего пальто, затем он быстрым выверенным шагом направился вниз по улице к пробуждающемуся красноватыми огнями грандиозному дому.       Стоило ему взойти по ступеням и шагнуть внутрь просторного холла, приоткрыв дверь, как он тут же переполошил всех находящихся внутри одним своим присутствием, даже не молвив ещё ни слова. Не обращая внимания на замерших вокруг в испуге девушек и мужчин, Сонхва решительно двинулся к деревянной стойке-рецепшену, за которой сидел грузный немолодой кореец.       — Где она?       Несмотря на холодность тона и грубость, с которой Сонхва обратился к мужчине, тот и не подумал возмутиться невежливости гостя. Побледнев, он спешно утёр покрывшийся испариной лоб и заискивающе покивал.       — Она сейчас наверху, господин, она… — напуганный дрожащий голос выдавал в нём предельного труса, трясущегося за свою жизнь. — Если желаете, её немедленно позовут…       На лице Сонхва не проступило и тени того презрения, которое он испытывал к пожилому сутенёру.       — Желаю. — хладнокровно процедил он лишь одно слово, и хозяин борделя тут же поспешно обернулся, брызжа слюной и окрикивая застывшую на лестнице молодую девчушку.       — Что ты стоишь на месте, раз слышала господина, Баын?! — рявкнул он так, что задрожали стены. — Немедля прикажи ей спуститься!       Та, которую он назвал Баын, моргнула, сильнее прежнего распахнув глаза и побледнев, и покорно кинулась вверх по лестнице, скрываясь из поля зрения Сонхва.       Менее чем через две минуты, в которые Сонхва скучающе разглядывал аляповатые картины, развешанные по гротескно украшенному холлу, на лестнице со второго этажа появились двое крупных молодчиков, которые тащили под руки мерзкого вида вопящего мужика. Из-за того, что амбалы не дали ему полностью одеться, из-за полурасстёгнутой сальной рубашки выпадал округлый пивной живот, а шнурки ботинок болтались по лестнице, грозя мужчине падением.       — Да что вы себе позволяете?!! — надрывался мужчина в возрасте бешено вращая всклокоченной головой, точно обращаясь ко всем и разом. — Что это за сервис?! Да я…       Он резко замолчал, вдруг увидев посреди просторного холла Сонхва и сразу же побледнел, в ужасе разглядывая распахнутыми глазами высокого мрачного мужчину. Немая сцена длилась не более пяти мгновений, прежде чем двое охранников выпроводили притихшего обмякшего мужчину прочь. Сонхва наблюдал за ними скучающе, скосив взгляд в сторону, но головы так и не повернув: рука его, в чёрной кожаной перчатке, рефлекторно потянулась к кобуре на поясе, где покоился один из его пистолетов.       Как мимолётно было бы выхватить его и выпустить всю обойму разом в тугодумную голову престарелого идиота, по незнанию посягнувшего на здешнее сокровище, его, Сонхва, сокровище — как быстро и как легко он мог сделать это. Лишь усилием непоколебимой воли и обещанием не-кровопролития Ей, он сумел сдержаться. В этот миг наверху лестницы мелькнуло серебристое невесомое ханьфу — мерцающий туман, укутывавший прекраснейшего из белоснежных лебедей этого затхлого ничтожного болота. Мятежное сердце лунтоу супротив воли хозяина дрогнуло.       — Баын сказала, что ты пришёл, господин. — девушка, спускавшаяся по лестнице, замерла, обращаясь к Сонхва мелодичным нежным голосом и кланяясь с должным почтением. — Но разве ж у тебя назначено?       Дерзкий взгляд из-под веера пышных ресниц, иллюзорно словно стрелой вонзился ему в грудь, но мужчина ни словом, ни действием не выдал своего волнения.       — У меня любое время назначено, Лорелея. — жёстче и злее, чем того требовалось ответил ей Сонхва, вынуждая несчастного сутенёра за столом побледнеть, затрястись и сжаться, однако сам он при этом не отрываясь смотрел в хрустальные озёра, заменявшие ей глаза, и ощущал, что тонет в них. — Будь осторожна в словах.       Лорелея улыбнулась — мягко, почти незаметно, но так заманчиво для него; у Сонхва онемели его собственные губы при воспоминании о том, как давно он не целовал эту женщину.       — Не неси грозу и гром в этот тихий мирный дом. — её голос звучал убаюкивающе нежно, как шёпот тихой реки. — Дозволишь проводить тебя, господин, и дальше уже дела вершить?       — Проводи. — кивнул ей Сонхва. — Я плачу за три часа.       На стол сутенёра рухнули одна за другой шесть крупных пачек плотно-сложенных купюр.       — К-кконечно, господин. — едва сдерживая от алчности побежавшие слюни, заискивающе заюлил мужчина, лебезя перед Сонхва. — Желаете ли каких-либо угощений, напитков?       — Лорелея. — по-прежнему не сводя взгляда с куртизанки, произнёс Сонхва.       Лорелея искушающе усмехнулась и нараспев мелодично обозначила:       — Желаю. Кубики ананаса в сахаре, мятный пунш и твой любимый виски, господин.       — Вы всё слышали. — нехотя скосив взгляд в сторону хозяина борделя отчеканил Сонхва.       — Разумеется, господин. — тут же закивал тот подобострастно. — Всё будет в пятнадцать минут сделано — Рион принесёт вам в комнату.       — Нет. — уже шагнув к лестнице жёстко отрезал Сонхва. — Пусть оставит поднос у двери и постучит.       В гробовой тишине, где никто лишний раз не смел вдохнуть, глава одного из опаснейших корейских синдикатов последовал за юной жрицей любви.       Свернув в полутёмный практически не освещённый коридор, Сонхва без опаски шёл за бесшумно двигающейся девушкой: её шаги были столь изящны и невесомы, что создавалось впечатление, что она — невесомая и грациозная, будто призрак лунных последних слёз самой тёмной ночи плыла по воздуху. Подойдя к двери в её комнату, Лорелея распахнула дверь, почтительно кланяясь ему и пропуская вперёд себя.       Сонхва замер на миг, невольно окидывая взглядом идеально-сидевшее ханьфу: будто пытался найти признаки того, что она успела отдаться кому-то до его прихода. Тщетно, — она была безупречна, как и в любую другую их встречу до этого.       Дёрнув бровью в закипающем раздражении, Сонхва величаво проследовал в комнату с большой застеленной свежими простынями кроватью, низким стеклянным столиком и небольшим островком кухни. За неприметной скрытой занавесью дверцей пряталась крохотная ванная.       Ему был знаком здесь каждый уголок — ибо каждый из них был отмечен их с Лорелеей страстью.       Девушка за его спиной, закрыла неспешно дверь, плавно приблизившись к своему господину, и аккуратно потянула с покатых ладных плеч багряное пальто, помогая снять его, а затем отступила, сразу же размещая его на вешалке.       На низком стеклянном столике уже были разложены несколько свечей: Лорелея незамедлительно двинулась к нему, но по пути её перехватил Сонхва — длинная сильная рука легла на стройную талию, заставляя совершить полуоборот, а вторая пальцами обхватила подбородок, вынуждая поднять голову и смотреть лидеру мафии прямо в глаза.       — Опять трахалась с другим? — низким обманчиво безразличным тоном спросил Сонхва, не моргая глядя ей в лицо, в попытках отследить малейшую реакцию.       Безуспешно — Лорелея словно была статуей с телом человека; ни испуга, ни волнения на её лице так и не проступила. Ни единой трещины на совершенстве маски, носимой годами.       — Мне напомнить тебе о моей работе, господин? — негромким певучим голосом ответила она вопросом на вопрос. — Жрицей любви даром не назовут.       — Лорелея… — предупреждающим тоном угрожающе пророкотал Сонхва, и глаза его сверкнули страшным бешеным огнём непроглядной черноты бездны, готовой поглотить всё, что угодно. — Он был полураздет.       Лорелея невозмутимо молчала несколько секунд, не отводя взгляда и не поощряя безумия его демонов.       — Он начал расстёгивать рубашку ещё в коридоре. — равнодушно проговорила она. — Сказал, что у него полчаса. — и добавила всё тем же бесцветным до жалкого трясущегося клиента голосом: — Сказал, что копил год.       Сонхва ещё несколько мгновений сверлил её нечитаемым взглядом, но так не поймав её на лжи, выпустил из рук, через силу разжимая пальцы: куртизанка тут же вернулась к исходной цели, усаживаясь на подушки у низкого столика, дабы зажечь свечи. Мужчина шагнул к постели, без лишнего церемониала садясь на простыни: он отстегнул кобуру с оружием, откладывая её на тумбу у изголовья.       По комнате поползли насыщенные ароматы — цветущий шиповник, анис, горчинка чёрного чая, грейпфрут…       Лорелея поднялась, элегантно проскользив к кухонному островку, чтобы вытащить из шкафчика резной бокал на высокой ножке и сверкающий кубик рокса.       В комнату тихо и вежливо постучали: рука Сонхва молниеносно легла на оружие, а Лорелея не моргнув глазом прошествовала к двери, открывая её. Несколько слов, и она распахнула дверь шире, вкатывая небольшую тележку внутрь, после чего закрыла дверь на замок.       Окончательно на этот вечер.       — Я бы мог забрать тебя отсюда, Лорелея. — произнёс Сонхва ровным голосом, пока она разливала виски и пунш, подкатывая тележку ближе к постели и ухаживая за ним. — Мог бы оплачивать тебе хорошее жильё, любые нужды, твоё... — он намеренно оставил паузу, невольно метнув взгляд на полотно, украшавшее стену. — …творчество.       Лорелея сделала крупный глоток пунша и отставила бокал, изгибая пухлые вишнёвые губы в нарочито радостной улыбке.       — И жить под крылом мафиозного короля? — в довесок добавила она, медленно отправляя в рот кусочек ананасового цуката, соблазняюще облизываясь. — Точно ручная куртизанка под замком для личных утех?       Сонхва стукнул роксом о тумбу, хватаясь за талию и притягивая её резко в свои объятья.       — Если бы ты хоть слово сказала, — пророкотал он низким не своим голосом, глядя на неё снизу-вверх. — Хоть намекнула бы, что мои прикосновения тебе тошны — я бы прикоснуться к тебе более не посмел.       Лорелея лукаво улыбнулась, закидывая ногу на бедро мужчины, неспешно лаская и продлевая касание, пока не оказалась сидящей у него на коленях и не ощутила, как пальцы одной его руки нырнули в пышный водопад её волос на затылке, придерживая.       — Отчего ж, господин? — мурлыкнула она, игриво взирая из-под ресниц, сверкая хмельным взглядом, даром что алкоголя она сделала едва лишь два глотка. — Уже-ль больше не желаешь меня?       Сонхва стиснул челюсти, до проступивших на худых щеках желваков, придвинулся ближе, надавил на её талию, вынуждая раскрытой промежностью прижаться к его паху.       Давая ей прочувствовать себя.       — Самой не странно абсурд такой спрашивать? — хрипло огрызнулся он. — Хочу. Я тебя с той ночи захотел и теперь хочу, и всегда буду хотеть. — длинные пальцы ловко распустили пояс ханьфу, и погрузились за ворот, под тканью нащупывая пышную грудь и назидательно щипая за сосок. — А раз тебе мои чувства — смешны, так хоть тело бери. Но если тебе и оно не надобно, тогда проси у меня чего желаешь. — он прижался губами к её челюсти, выцеловывая нежную гладкую кожу сводящей его с ума женщины, которая всегда пьянила его поболе любого вина или виски. — Потому что я хочу исполнять твои желания... — его руки уже настойчивее потянули ханьфу, заползая под ткань и властно лаская податливое такое обманчиво хрупкое тело. — Попроси у меня защиты, попроси покоя, стабильности и больше не продавай своё тело десятку разных мужчин... — Сонхва ощутил поднимающийся в нём жар, сметавший любые доводы рассудка, вжался в неё ноющим тазом, ощущая неутолимое желание, полыхавшее в чреслах, заклеймил охотно подставленное горло жадным беспринципным поцелуем, точно запечатляя свое единоличное право на её тело, на её душу.       На всю неё, которую желал до умопомрачения, но так и не смог получить.       — Продать себя тебе одному? — вскинулась Лорелея, зарываясь пальцами в чёрные шёлковые волосы Сонхва, массируя кожу головы мужчины, но не торопясь отвечать на его страсть. — Коли ты и, правда, можешь исполнить любое моё желание, господин, я попрошу у тебя... — прошептала она ему в губы, вынуждая отчаянно желать этого ещё не свершившегося поцелуя.       Сонхва ожесточённо двинулся вперёд, ловя её безответные губы своими — так по-собственнически, агрессивно, но так… бессмысленно.       — Не томи, Лорелея..! — воскликнул он, с трудом контролируя себя в тот миг, и потребовал: — Ну же!..       Лорелея сама придвинулась к нему — нежная, успокаивающе мягкая, такая светлая и будто бы вся его — обхватила его лицо ладонями и прикоснулась к его жаждущим губами своими в сокровенном, таком чистом и чувственном поцелуе.       Мгновения, — долгие, томительные, мучительные — они перебирали губы друг друга в поцелуе невыраженного яркого чувства, имя которому не хотел давать ни один из них. Без языка, без порочной ожесточённой борьбы или притворной покорной нежности. А затем…       — Свободы, господин. — едва-едва отодвинувшись, призналась Лорелея, заглядывая отчаянно на дно его глаз, смотревших лишь на неё. — Я прошу у тебя свободы для себя и для тебя. — её ладони скользнули на плечи, сокрытые чёрной водолазкой, чуть сжимаясь, точно женщина искала в этот сакральный миг опору в нём. — Забудь дорогу в этот Дом Терпимости, найди себе ту единственную, что подарит твоей душе покой, твоей жизни свет, — ту, что отдаст тебе сердце и подарит дитя...       Сонхва криво усмехнулся, возвращая ей тот необыкновенный глубокий поцелуй, полный обоюдной неисчерпаемой горечи.       — Нет, Лорелея. — отрицательно покачал он головой, любуясь её лицом, её покрасневшими скулами, её вишнёвыми губами, её полуприкрытым, поплывшим от страсти взглядом — отражением его взгляда. — Свобода — единственное, что я тебе подарить не могу. — он поднялся на ноги, вынуждая её обхватить его торс ногами и скрестить лодыжки за его спиной, затем развернулся, опуская её на простыни и тут же оказываясь поверх. — Я ненавижу этот бизнес, этот гнилой город, стены этого мерзкого здания, но каждую субботу ноги сами несут меня сюда, к тебе. — пока его руки разоблачали её, срывая один за другим слои традиционного платья, он целовал через каждое шипящее полное ненависти и презрения слово каждый обнажаемый им участок пленительного шёлка кожи, и губы его вопреки ядовитым словам, дарили ей сладость, которую можно познать лишь во снах. — И до тех пор пока ты жива, пока я могу приходить к тебе, — он коснулся её груди, под мелодию тихих стонов оглаживая соски. — Касаться тебя, держать в своих руках, — его пальцы скользнули вниз, в мокрую влагу её промежности, вонзаясь в тело, вызывая новые всхлипы и попытки коснуться крепких рельефных предплечий. — Пока могу брать тебя как пожелаю; пока ты сама исходишься жаром по мне, льнёшь, извиваешься и умоляешь меня с этим взглядом... — Лорелея застонала, заметавшись на простынях от уверенных властных движений его рук, ласкающих, подчиняющих, вторгающихся в неё и лишающих её контроля над собственным телом. — Мне не будет покоя. — признался Сонхва, прижимаясь губами к раскрытым в крике губам, в попытках усмирить своё вожделение, утолить неутолимую жажду до этой женщины. — Я буду защищать этот район от других только, чтобы ни один картель не нашёл этот паршивый притон.       Лорелея часто-часто заморгала, изгибаясь под ним: тонкие пальцы с острыми ногтями нырнули за край водолазки, слегка царапая кожу на пояснице мужчины, умоляя его сжалиться, скорее приступить к делу и не изводить и её, и себя. Но Сонхва был неумолим, продолжая старательно рушить её оборону: погружая ещё пальцы в принимающее его радушно лоно, растягивая, подминая под себя, сгибаясь и находя нужную точку, которая сведёт с ума и подарит столько наслаждения, чтобы Лорелея и думать забыла о том, чтобы сравнивать его хоть с кем-то.       — Господин... — простонала она, избавляясь от первой волны мучительного сжигающего наслаждением тело пожара. — Измучаешь себя, изведёшь, — пропащая женщина того не стоит...       Сонхва стянул водолазку, расстегнул брюки и сбросил их на пол, вновь покрывая её тело своим.       — Стоит. — однозначно обрубил он, возвышаясь перед ней и раскатывая защиту вдоль своего внушительного естества. — Женщина, которая пленит мой разум и мой взор одним своим существованием, стоит.       Лорелея приглашающе раскинула ноги, позволяя ему войти одним слитным мощным толчком, погребая её в порохе его похоти, готовом вспыхнуть от малейшей искры.       — Не боишься, что подручные твои узнают о том, к какой женщине ты приходишь? — между толчками прошептала она, пальцами очерчивая точёные контуры его лица, неразрывно глядя глаза в глаза.       — Мои люди верны мне беспрекословно — слова против не скажут. — пророкотал Сонхва, вонзаясь глубже прежнего, беря её тело в том темпе, который так любил. — Если ж и найдётся глупец, готовый высказать мне хоть что-то — костьми ляжет.       Лорелея провела пальцами по россыпям шрамов на его спине и груди, вскинулась, прильнув губами к тому, который некогда рассёк бровь — совсем незаметный, если не знать, где искать. Огладила с плохо-скрываемым восхищением бугристые рубцы его давних сражений, все до единого из которых стали в итоге победами. А затем, резко оттолкнувшись, вынудила его перевернуться, чтобы оседлать и задать новый ритм — тягучий, медленный, но такой глубокий.       Сонхва ухмыльнулся, придерживая её за ягодицы, сминая их в жадном собственническом действе: он позволял ей эту вольность, потому что знал, что лишь она одна сможет объездить его так, что из глаз польются искры, а тело будет жаждать этого вновь и вновь.       Лорелея двигала тазом с присущим ей изяществом и почти танцевальной грацией: извивалась на его бёдрах не то змеёй, не то голодной кошкой в поисках ласки, топила его в удовольствии, которое текло по венам мужчины от каждого чувственного движения, от того, как глубоко она принимала его в себя.       Протянув руку к ней, Сонхва коснулся нижней пухлой губы, очерчивая влагу: Лорелея поняла намёк мгновенно, с улыбкой сытого довольства, обхватывая подушечку большого пальцам губами и посасывая. Чертовка прекрасно знала о своих чарах — и потому не отрывала взгляда от потемневших глаз своего господина.       — У меня душа с телом расстаётся, — признался Сонхва, чуть улыбаясь. — И так — каждый раз, когда я смотрю на тебя.       Лорелея опустила взгляд словно бы смущаясь, но затем задвигалась глубже и чаще, набирая постепенно темп. Сонхва вторил ей, натягивая её за себя, помогая насаживаться сильнее и толкался ответно, подводя их обоих к черте.       Дурманящий сладостный запах роз, аниса и грейпфрута смешался с запахом испарины покрывшие их одержимые актом страсти тела: стоны Лорелеи становились всё громче и громче, рывки Сонхва всё резче и быстрее.       Наконец, вся комната вокруг них, залитая последними лучами закатного солнца, похожая на алую обитель джинов из-за тонких лент благоухающих свечей, поплыла у двоих страдальцев перед глазами, и собственные тела вероломно предали их, решая обрушиться великолепным наслаждением, по полноте чувств и мощи, сравнимым разве что с маленькой смертью…       — Я люблю тебя. — на самом пике признался Сонхва ей, укачивая её в своих объятьях, точно хотел, чтобы она навсегда уснула в его руках.       Лорелея ласково прикоснулась к его губам, благодарно и печально улыбаясь.       — Ты выбрал самую неподходящую женщину для этого, господин. — тихо проговорила она в ответ.       Сонхва упёрся лбом в её плечо, силясь совладать не то с собственным дыханием, не то с эмоциями — а не то со всем разом.       — И всё же. — хмыкнул он, позволяя ей гладить свои плечи.       Лорелея же задумчиво начав перебирать волосы на его затылке и глядя на картину, висевшую над изголовьем кровати, медленно наклонилась целуя Сонхва в макушку.       — Моя жизнь не может принадлежать тебе одному, господин, — произнесла она в конце концов. — Моё тело не может принадлежать тебе одному, однако… — через паузу Лорелея всё же предрекла, точно давая клятву: — Знай, что сердце моё — навеки твоё.       И в этом признании не было надежды, но Сонхва почувствовал, что оно было необходимо ему. Скоро должен был забрезжить рассвет нового дня, всё возвращалось на круги своя, и его ждал опасный непредсказуемый Сеул. Однако пока у него было ещё немного времени, прежде чем снова пришлось бы идти.