пепел наших костров

В этом мире есть семь рас и один закон: выживает сильнейший. Эльфы смотрят свысока, вампиры плетут интриги, оборотни рвут глотки, демоны ждут своего часа, а люди плодятся, как тараканы, и постепенно захватывают мир. И есть полукровки. Те, кто родился на стыке кровей. Их называют ошибкой, позором, грязью. Их убивают при рождении. Или продают в рабство. Или, если повезёт, они вырастают в трущобах, научившись улыбаться так, чтобы не били. Ли Минхо — эльф-полукровка, наёмник без дома и без сердца. Сто двадцать лет одиночества выжгли в его душе пустоту, которую не заполнить золотом. Он привык убивать за деньги и ночевать в канавах. Он привык, что мир — это грязь, и ничего другого не заслуживает. Хан Джисон — лис-полукровка, уличный певец с тремя хвостами и улыбкой, способной растопить лёд. Шестьдесят лет страха и надежды, что однажды кто-то просто обнимет и скажет: «Ты мой». Он привык прятаться, но петь — громко, чтобы заглушить боль. Их не должно было быть вместе. Их должны были убить при рождении. Их должны были растоптать, сломать, стереть в порошок. Но судьба любит смеяться над теми, кто считает себя вправе решать, кому жить, а кому умереть. Город Скал, приграничье. Тракт Трёх Королей. Осень в этом году выдалась холодной. Дожди лили не переставая две недели, превратив дороги в месиво грязи, в котором вязли колёса обозов и тонули сапоги путников. Говорят, что Город Скал назвали так не из-за красивых гор вокруг, а из-за сердец его жителей — чёрствых, твёрдых и холодных, как булыжники на мостовой. Здесь не любили чужаков. Здесь не любили никого вообще. Ли Минхо ненавидел такие места. Грязные, шумные, вонючие городишки на окраине цивилизации, где закон заменяет кулак, а правосудие — кошелёк. Здесь пахло дешёвым элем, дешёвыми шлюхами и дешёвой смертью. Здесь не задавали лишних вопросов, но и не протягивали руку помощи. Идеальное место для наёмника. Идеальное место для охоты. Минхо толкнул тяжёлую дубовую дверь таверны «Три хромых пса» и шагнул внутрь. В лицо ударила волна спёртого воздуха — смесь прокисшего эля, пота, жареного лука и ещё чего-то сладковато-приторного, чем местные женщины пытались заглушить запах улицы. Минхо поморщился, но ничего не сказал. Он вообще редко говорил лишнего. Сто двадцать лет жизни научили его одному: слова — это роскошь, которую полукровка не может себе позволить. Он прошёл через зал, лавируя между столами, за которыми сидели мрачные личности с недобрыми взглядами. На него косились, но не лезли. От этого парня в тёмном плаще с глубоким капюшоном пахло сталью и смертью. Таких здесь тоже хватало, но местные предпочитали не связываться — вдруг клинок окажется быстрее, чем язык. Минхо выбрал самый тёмный угол, откуда был виден весь зал, и сел спиной к стене. Привычка, въевшаяся в кровь за десятилетия выживания. Никогда не садись спиной к двери. Никогда не показывай слабость. Никогда не закрывай глаза, если рядом есть кто-то чужой. Жестом подозвал трактирщика. Крупный мужчина с седой щетиной на щеках и мутными глазами бывшего каторжника подошёл, вытирая руки о грязный фартук. Оглядел Минхо с ног до головы, прикидывая, сколько с него можно содрать. — Чего изволит господин? — голос угодливый, но взгляд цепкий, оценивающий. — Эль. Самый дешёвый. Трактирщик хмыкнул — не жирный клиент попался, но всё же клиент. Кивнул и ушёл к стойке. Минхо чуть откинул капюшон ровно настолько, чтобы видеть происходящее в зале. Остроконечные уши, выдававшие в нём эльфийскую кровь, на мгновение мелькнули в свете масляных ламп, но он тут же поправил ткань. Здесь эльфов тоже не любили. Слишком много старых обид между людьми и эльфами, слишком много крови. Кружка с мутной жижей, которую здесь называли элем, стукнулась о стол. Минхо бросил трактирщику пару медяков и сделал глоток. Пойло было отвратительным — кислым, водянистым, с привкусом горелого солода. Он пил и не чувствовал вкуса. Он вообще давно ничего не чувствовал. Взгляд скользнул по залу и остановился на маленьком пятачке у дальней стены. Там стояло расстроенное пианино с облупившейся краской и два табурета. На одном из них сидел парень и сосредоточенно настраивал лютню, склонив голову набок. Минхо смотрел на него и не понимал, почему не может отвести взгляд. Парень был... никаким. Обычным. Щуплым, почти худым, в дешёвой штопаной рубахе и жилетке с чужого плеча. Волосы — тёмные, с рыжеватым отливом — падали на лоб небрежной чёлкой. Он что-то напевал под нос, чуть раскачиваясь в такт, и пальцы его — тонкие, с длинными фалангами — бегали по струнам с удивительной лёгкостью. Ничего особенного. Так почему же Минхо смотрел? Парень вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него. Минхо замер. Глаза. У парня были глаза цвета тёмного янтаря — тёплые, глубокие, с золотистыми крапинками, которые вспыхивали в свете ламп. И в этих глазах плескалась такая тоска, такая вселенская усталость, что на мгновение Минхо показалось, будто он смотрит в зеркало. Но длилось это лишь секунду. Парень улыбнулся. Широко, открыто, по-дурацки счастливо — так, будто только что увидел лучшего друга. Улыбка осветила его лицо, сделав почти красивым, и он помахал Минхо рукой. Минхо не ответил. Просто продолжал смотреть. Парень пожал плечами — мол, твоё дело — и вернулся к настройке лютни. Время тянулось медленно, как патока. В зале становилось людно. Подходили новые посетители — возчики, мелкие торговцы, парочка стражников в потёртых мундирах. Кто-то громко требовал эля, кто-то уже ругался в углу, женщина с глубоким декольте и усталыми глазами лениво огрызалась на приставания пьяного мужика. Обычный вечер в обычной таверне. Минхо допивал второй (или третий?) эль, когда парень наконец отложил лютню и поднялся на ноги. Он подошёл к пианино, взял несколько аккордов — инструмент жалобно застонал, явно расстроенный хуже, чем казалось, — и обернулся к залу. — Добрый вечер, добрые господа! — голос у него оказался высоким, чистым, с хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки. — Сегодня для вас поёт Хан Джисон! Любовь и смерть, разбитые сердца и проданные души — всё, как вы любите! Кто-то одобрительно загукал, кто-то запустил в него огрызком яблока — парень ловко уклонился, рассмеялся и начал играть. И мир перевернулся. Минхо не был ценителем музыки. За свою долгую жизнь он слышал много песен — эльфийские хоры в священных рощах, людские баллады у костров, даже демонические песнопения, от которых кровь стыла в жилах. Но такого он не слышал никогда. Голос Джисона заполнил таверну целиком. Он проникал в самые тёмные углы, в самые чёрствые сердца, заставляя пьяниц замолкать с кружками у рта, а шлюх — переставать хихикать. Даже трактирщик застыл у стойки, вытирая одну и ту же кружку уже минуты три.

Ах, мама, мама, что же я наделал,

Продал душу за три медяка.

Ах, мама, мама, я же не хотел,

Просто ночь была так темна...

Песня была простая, почти примитивная — баллада о парне, который повстречал демона на пустынной дороге и продал душу за любовь, а потом понял, что демоны не умеют любить. Таких песен сотни, их поют в каждой таверне от восточных границ до западных морей. Но в исполнении Джисона она звучала как исповедь. Минхо смотрел, как двигаются его губы, как прикрываются глаза на особо пронзительных нотах, как пальцы — тонкие, почти прозрачные в свете ламп — касаются струн. И в какой-то момент он поймал себя на том, что задержал дыхание. Когда песня закончилась, в зале повисла мёртвая тишина. А потом — взрыв. Свист, топот, крики «Браво!», «Ещё!», «Давай, лисёнок, раскачай нас!». В парня полетели медяки — он ловил их на лету, раскланиваясь и сияя той самой дурацкой улыбкой. — Спасибо, спасибо, добрые господа! Для вас — ещё одну! О любви, конечно, о чём же ещё петь в такой вечер? И он заиграл снова — что-то весёлое, задорное, под что ноги сами пускались в пляс. Зал подхватил: кто-то хлопал в ладоши, кто-то притопывал, толстая торговка за соседним столиком пустилась в пляс с каким-то облезлым мужиком. Минхо сидел в своём углу, сжимая кружку, и смотрел. Он не должен мне нравиться. Он — заказ. Он — двести золотых. Он — моя свобода. Двести золотых. Целое состояние. Достаточно, чтобы уехать далеко-далеко, за море, туда, где нет войн, нет рас, нет вечного холода в груди. Туда, где можно просто жить. Убей его. Свяжи. Сдай эльфам. Какая разница, что с ним будет дальше? Пальцы сами сжались в кулак. Джисон на сцене запрокинул голову, рассмеялся чему-то своему, и на мгновение — всего на миг — в его волосах мелькнуло что-то пушистое. Что-то, очень похожее на ухо. Лисье ухо. Минхо замер. Иллюзия. У парня была иллюзия, скрывающая истинную сущность. Такое колдовство требовало сил, постоянной концентрации. Обычно полукровки использовали амулеты или зелья, но этот...

Он поёт и забывает следить за мороком. Он настолько отдаётся музыке, что перестаёт бояться.

Это было опасно. Смертельно опасно для полукровки в таком месте. Если кто-то заметит... Минхо оглядел зал. Пьяницы, шлюхи, стражники — всем плевать, никто не смотрит. Все смотрят на него — на поющего лиса, который даже не подозревает, что его уши вот-вот выдадут его с головой. И тут Джисон снова посмотрел на Минхо. Прямо в глаза. Улыбнулся — тепло, открыто, будто старому другу — и подмигнул. Минхо отдёрнул взгляд первым. Что за дурак? Вечер тянулся бесконечно. Он просидел в таверне до самого закрытия. Заказал ещё эля, хотя не хотел пить. Слушал песню за песней, смотрел, как движется этот странный парень по сцене, как он шутит с залом, как собирает медяки в старую шапку. И всё пытался понять, почему до сих пор здесь. Джисон объявил перерыв и, чудом вывернувшись из липких рук подвыпившего завсегдатая, нырнул в подсобку. Минхо ждал. Сам не зная чего. Через полчаса парень не вернулся. Таверна потихоньку пустела — кто-то уходил сам, кого-то выносили. Трактирщик зевал за стойкой, подсчитывая выручку. Минхо встал и, стараясь не привлекать внимания, скользнул к чёрному ходу, куда скрылся Джисон. За дверью оказался узкий коридор, заставленный бочками и ящиками. Воняло крысами и кислой капустой. В конце коридора была лестница — старая, скрипучая, ведущая наверх. Минхо поднялся. Лестница вывела его на крышу. Точнее, на плоский выступ позади таверны, откуда открывался вид на ночной город и далёкие горы на горизонте. Джисон сидел на самом краю, свесив ноги в пустоту, и смотрел на луну. Минхо замер у выхода, не в силах пошевелиться. Иллюзия спала окончательно. Из волос Джисона торчали два острых лисьих уха, покрытых рыжеватым пушком, — они вздрагивали и поворачивались, ловя ночные звуки. А из-под куртки выбивались хвосты. Три пушистых хвоста с белыми кончиками — они обвили его для тепла, словно живой плед. В лунном свете Джисон казался призраком — серебряным, нереальным, сошедшим со старых гравюр, на которых изображали духов и оборотней. Он что-то тихо напевал. Минхо прислушался.

Луна, луна, свети мне в пути,

Дай мне силы дойти, дай мне сил уйти.

Луна, луна, укрой от врагов,

Я устал от бегов, я устал от бегов...

Колыбельная. Грустная, тягучая, как мёд. Джисон вздохнул, потянулся, и один из хвостов лениво мазнул по краю крыши. — Ты замёрзнешь. Слова вырвались раньше, чем Минхо успел подумать. Он и сам не понял, зачем сказал это. Джисон подпрыгнул на месте так, что едва не свалился вниз. Хвосты взметнулись в воздух, уши прижались к голове, сердце, судя по всему, ухнуло в пятки. Он обернулся — и уставился на Минхо круглыми от ужаса глазами. — Ты... вы... — голос срывался. — Я не делал ничего плохого! Честно! Я просто пою! У меня есть разрешение от трактирщика! Я заплатил за этот угол! Я... я... Он заикался и пятился, забыв, что сзади — пустота. Ещё шаг — и он рухнет вниз. — Стой, — Минхо шагнул вперёд. — Не двигайся. Джисон замер. Смотрел на него, как кролик на удава. Минхо медленно, очень медленно, подошёл ближе. Луна осветила его лицо, и он увидел, как меняется выражение глаз Джисона. Сначала ужас. Потом удивление. Потом... — О, — выдохнул Джисон. — Ты эльф? Настоящий? С ушами? Минхо моргнул. Из всего, что можно было сказать в этой ситуации, этот парень выбрал именно это. — Я... да. С ушами. — Красивые, — серьёзно кивнул Джисон и тут же зажал рот рукой. — Ой, прости! Я не хотел! Я просто сказал! У меня рот как помело, мама всегда говорила... То есть, у меня была мама, она говорила... В общем, прости. Ты не будешь меня убивать? Минхо смотрел на него и не знал, что ответить. За сто двадцать лет жизни к нему обращались по-разному. С ненавистью, со страхом, с презрением, с мольбой. Но чтобы кто-то, только что чуть не свалившийся с крыши от испуга, восхищался его ушами и извинялся за то, что сказал комплимент... — Не буду, — сказал Минхо. — Сядь. Упадёшь. Джисон судорожно выдохнул и плюхнулся обратно на край крыши, вцепившись пальцами в черепицу так, что побелели костяшки. — Точно не будешь? — уточнил он. — Честно-честно? — Точно. — А почему? Ты же эльф, а я... — он указал на свои уши, потом на хвосты. — Ну, это. Грязь. Полукровка. Минхо помолчал. Потом подошёл и сел рядом. На том же краю крыши, в полуметре от Джисона. Тоже свесил ноги в пустоту. — Я тоже полукровка, — сказал он. Тишина. Джисон смотрел на него, открыв рот. Уши медленно поднялись, хвосты перестали дрожать. — Правда? — выдохнул он. — Но ты же... ты пахнешь эльфом. Лесом и снегом. И ещё... Он принюхался, смешно наморщив нос. Минхо никогда не видел, чтобы кто-то так принюхивался. — И ещё железом, — продолжил Джисон. — И дорогой. И... одиночеством. Очень много одиночества. Как в старом доме, где давно никто не жил. Минхо молчал. — Прости, — спохватился Джисон. — Я опять лезу не в своё дело. Мама говорила, что я слишком много болтаю и всех этим бешу. Ты не бесишься? — Нет. — Правда? — уши дрогнули. — А почему? — Не знаю. — Странный ты, — Джисон улыбнулся. — Но хороший. Я сразу понял. Когда ты в таверну вошёл, я подумал: «О, этот дядька опасный, наверное, убьёт всех и не поморщится». А потом посмотрел в глаза и подумал: «А может, он просто очень устал». Минхо смотрел на него. На этого странного парня, который сидел на краю крыши, светился в лунном свете и говорил такие вещи, от которых в груди что-то сжималось. — Ты всегда так много болтаешь? — спросил он. — Когда мне страшно — да. А когда не страшно — ещё больше. Прости, я правда постараюсь заткнуться. Вот прямо сейчас. Заткнулся. Он замолчал и демонстративно надул щёки, сдерживая дыхание. Смешной. Нелепый. Трогательный до боли. Где-то лаяли собаки. Где-то скрипела телега. А здесь, на крыше, было тихо и тепло. — Ты замёрз, — повторил Минхо. — Ага, — кивнул Джисон. — Но я привык. Я всегда мёрзну. У меня кровь жидкая, мама говорила, от лисьей породы. Мы, кицунэ, любим тепло, а здесь холодно. Но ничего, я потерплю. — Идём вниз. — А ты? — Джисон посмотрел на него с надеждой. — Ты тоже пойдёшь? — Да. — И... и мы ещё поговорим? Если ты хочешь, конечно. Если не хочешь, то не надо. Я не буду навязываться. Просто... просто мне редко с кем поговорить. По-настоящему. А ты... ты слушаешь. Правда слушаешь, не делаешь вид. Минхо поднялся. Протянул руку. Джисон посмотрел на неё, потом на него. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Минхо что-то ёкнуло в груди. — Ты тёплый, — сказал он, вкладывая свою ладонь в его. — Я же говорил. Тёплый внутри. Рука у Джисона была горячей, с мозолями от струн, и пульс бился часто-часто, как у испуганного зверька. Минхо сжал её чуть крепче, помогая подняться. Они стояли на крыше, держась за руки, и луна лила на них серебро. — Меня Минхо зовут, — вдруг сказал он. — Минхо, — Джисон попробовал имя на вкус, как новую конфету. — Красивое. Ты похож на Минхо. Ты холодный, как зима. Но внутри — весна. Я чувствую. — Ты глупый. — Ага, — кивнул Джисон. — Это мой главный недостаток. И достоинство. Зависит от того, кто смотрит. Он не отпускал руку. Минхо не отдёргивал. Где-то далеко, в эльфийских лесах, лорд Таллиэн ждал двести золотых и голову беглого полукровки. Минхо об этом не думал. Он думал о том, что ладонь Джисона в его руке — это самое тёплое, что он чувствовал за последние сто двадцать лет. Сто двадцать лет одиночества. И одна ночь, которая всё изменила. В подсобке было тесно, грязно и пахло мышами, но после холодной крыши это казалось раем. Джисон суетился, раздувая угли в маленькой печурке, подвешивая котелок с водой, вытаскивая из тайника за бочкой две замызганные кружки. Минхо стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрел. Джисон двигался быстро, но как-то... изящно, что ли. Даже в этой тесной каморке, среди грязных ящиков, он умудрялся выглядеть грациозно. Хвосты помогали ему держать равновесие, когда он тянулся за чем-то на верхнюю полку, уши вздрагивали, прислушиваясь к бульканью воды. — Садись, садись, — Джисон махнул рукой на перевёрнутый ящик. — Сейчас сидр будет. Не обещаю, что вкусный, сидр тут вообще дрянь, но горячий. Согреешься. — Я эльф. Мне не холодно. — Врёшь, — Джисон обернулся и посмотрел на него с хитринкой. — Эльфам тоже холодно. Просто они не признаются. Мама говорила, эльфы — как кошки: делают вид, что им всё равно, а сами мёрзнут и хотят, чтобы их пожалели. — Твоя мама много говорила. — Ага. Она вообще говорила без остановки. Я в неё. Джисон отвернулся, но Минхо заметил, как дрогнули его плечи. Всего на секунду. А потом парень снова заулыбался, затараторил о том, какой сегодня был удачный вечер, сколько медяков накидали, и как он теперь сможет купить новые струны, потому что старые совсем никуда не годятся, лопаются на самой высокой ноте, представляешь? Минхо сел на ящик. Джисон протянул ему кружку с парящим сидром. Сел напротив, на такой же ящик, поджав под себя хвосты и обхватив свою кружку ладонями. — Ну как? — спросил он с надеждой. Минхо сделал глоток. Сидр был отвратительный — кислый, водянистый, с привкусом горелого сахара и ещё чего-то, чему вообще не стоило бы быть в сидре. — Дрянь, — честно сказал он. — Правда? — Джисон расплылся в счастливой улыбке. — А я думал, мне одному не нравится! Но ты пей, пей, это единственное, что здесь есть горячего. Минхо пил. — А откуда ты знаешь, что сидр дрянь, если ты эльф? — вдруг спросил Джисон. — Вы же там, в своих лесах, наверное, нектар пьёте и росу. Мама говорила, эльфы вообще ничего, кроме цветочков, не едят. — Мама у тебя была кладезь знаний, — сухо заметил Минхо. — Ага, — Джисон улыбнулся, но в глазах мелькнула боль. — Она много чего знала. Жаль, я не всё запомнил. Повисла пауза. Джисон смотрел в свою кружку, водил пальцем по ободку. Хвосты медленно покачивались из стороны в сторону — похоже, когда он задумывался, они жили своей жизнью. — Сколько тебе лет? — спросил Минхо. — Шестьдесят, — Джисон поднял глаза. — Ну, по-человечески — около шестнадцати. А ты? — Сто двадцать. — Ого, — уши дёрнулись. — Ты старый. В хорошем смысле! — поспешно добавил он. — Опытный. Мудрый, наверное. — Глупый. — Почему? — Потому что сижу здесь с тобой и пью дрянной сидр. Джисон вдруг засмеялся. Звонко, чисто, заливисто — так, что Минхо показалось, будто в подсобке стало светлее. — Ты смешной, — выдавил Джисон сквозь смех. — Ты говоришь «глупый», а сам улыбаешься. У тебя губы дёргаются, я вижу. Минхо не улыбался. Но губы и правда дёргались. Он давно забыл, что это значит. — Расскажи о себе, — попросил Джисон, отсмеявшись. — Пожалуйста. Я почти ничего не знаю о других полукровках. Мы редко встречаемся. Обычно нас убивают раньше, чем мы успеваем познакомиться. Минхо помолчал. Он не рассказывал о себе никому и никогда. Это было опасно. Это было глупо. Это было... — Я родился в эльфийских землях, — сказал он. — Мать — эльфийка из знатного рода. Отец — человек, солдат, наёмник. Они встретились, когда отряд отца сопровождал караван через эльфийский лес. Мать спасла его от разбойников. Или он спас её. В разных версиях по-разному. Джисон слушал, затаив дыхание. Хвосты замерли, уши навострились. — Когда я родился, правда вскрылась, — продолжил Минхо. Голос звучал ровно, будто он рассказывал о ком-то другом. — Мать казнили за «осквернение крови». Отца убили, когда он пытался её защитить. Меня отправили в Серафитовые шахты. — Это где... где добывают руду для оружия? — тихо спросил Джисон. — Мама говорила, туда ссылают самых опасных преступников. Там никто не выживает дольше пяти лет. — Я выжил. Тринадцать лет. Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Джисон смотрел на Минхо, и в его глазах было что-то, чего Минхо не видел очень давно. Не жалость — жалости он не выносил. А понимание. Такое же глубокое, как его собственное. — Ты поэтому пахнешь железом, — прошептал Джисон. — Оно въелось в тебя. — Наверное. — А потом? — Потом сбежал. Был наёмником. Убивал за деньги. Выживал. Всё. — Не всё, — Джисон покачал головой. — Не всё. Ты не рассказываешь главного. — Чего? — Того, почему ты здесь. Со мной. Минхо не ответил. Джисон не настаивал. Он допил свой сидр, поставил кружку на пол и зевнул, прикрыв рот ладошкой. Уши устало обвисли, хвосты свернулись клубком у его ног. — Спасибо, — сказал он вдруг. — За что? — За то, что не убил. За то, что слушал. За то, что рассказал. За то, что ты есть. Минхо смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое. Что-то, чему не было названия. — Ты странный, — сказал он. — Ага, — кивнул Джисон, уже засыпая. — Это моё второе имя. Хан Странный Джисон. Приятно познакомиться... Он и правда засыпал — глаза слипались, голова клонилась к плечу. Усталость после долгого вечера, тепло печурки, чужое присутствие, которое почему-то не пугало, а успокаивало. Минхо смотрел, как он борется со сном, и вдруг понял, что не хочет уходить.

Я должен. Я должен уйти сейчас, пока не поздно. Пока я не привязался. Пока не стало слишком больно.

Он не ушёл. Иногда самый важный выбор в жизни — это выбор остаться. Рассвет застал их в той же подсобке. Минхо сидел на ящике, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь грязное окошко. Джисон спал, свернувшись калачиком на куче старых мешков, укрывшись своими хвостами, и тихо посапывал. Во сне он казался ещё моложе. Беззащитным. Маленьким лисёнком, который забрался в чужую нору и не знает, что хозяин может вернуться. Минхо смотрел на него и не мог отвести взгляд. Что ты со мной делаешь? Он осторожно встал, стараясь не шуметь. Подошёл ближе. Снял с себя плащ и укрыл спящего Джисона. Тот вздохнул во сне, прижался щекой к плащу и улыбнулся. — Мама... — прошептал он. — Тёплый... Минхо замер. А потом вышел из подсобки, прикрыв за собой дверь. На улице было холодно. Осенний ветер гнал по мостовой жёлтые листья, где-то кричал торговец, предлагая горячие пирожки. Обычное утро в Городе Скал. Минхо стоял посреди этой обычности и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Я вернусь, — подумал он. — Я обязательно вернусь. И не знал, что это обещание станет первым в длинной череде обещаний, которые он даст этому лисёнку. И которые сдержит. Ценой своей жизни.