пепел наших костров

В этом мире есть семь рас и один закон: не доверяй никому.

Особенно тем, кто однажды уже ушёл.

Особенно тем, кто успел стать тёплым.

Джисон проснулся от холода. Это было первое, что он почувствовал — острый, пробирающий до костей холод, от которого сводило пальцы и стучали зубы. Он заворочался, пытаясь нащупать край одеяла, чтобы укутаться плотнее, но пальцы наткнулись на что-то другое. Ткань. Плотная, грубая, пахнущая железом и дорогой. Не его. Джисон распахнул глаза. Подсобка. Печурка почти погасла — только красные угли тлели на дне. Рядом с ним лежал плащ. Тёмный, длинный, с глубоким капюшоном. Тот самый плащ, который был на том эльфе вчера. Джисон сел так резко, что хвосты взметнулись в воздух, а голова пошла кругом. — Эй? — позвал он тихо, почти шёпотом. — Ты здесь? Тишина. Только мыши возились за бочками, да где-то далеко на улице кричал торговец. Джисон вскочил на ноги, прижимая плащ к груди. Кинулся к двери, распахнул её — пустой коридор. Выбежал в общий зал таверны — пусто, только трактирщик возится у стойки, протирая кружки. — Доброе утро, соня, — хмыкнул он, увидев Джисона. — Поздно сегодня встаёшь. Клиентов проспишь. — А где... — Джисон запнулся. — Где тот... ну, который вчера... высокий такой, в плаще... Трактирщик посмотрел на него с любопытством. — А, этот мрачный тип? Ушёл ещё на рассвете. Я видел, как он выходил. Ушёл. Джисон почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — А... а он ничего не говорил? Не просил передать? — Не-а. Просто ушёл. — Понял, — Джисон выдавил улыбку. — Спасибо. Он вернулся в подсобку, прикрыл за собой дверь и сполз по стене на пол, всё ещё сжимая в руках чужой плащ. Глупый. Какой же ты глупый, Джисон. Он просидел так долго — может, минуту, может, час. Смотрел на серую ткань, вдыхал запах железа и дороги, и чувствовал, как в груди разрастается знакомая пустота. Конечно, он ушёл. Почему он должен был остаться? Ты для него никто. Случайный полукровка в грязной таверне. Подумаешь, посидели вместе ночь. Подумаешь, он грел твою руку. Подумаешь, ты впервые за шестьдесят лет уснул, не боясь, что убьют во сне. Конечно, он ушёл. Джисон зажмурился и прижал плащ к лицу. — Спасибо, что не убил, — прошептал он в ткань. — Спасибо, что послушал. Спасибо, что был. Он не плакал. Он давно разучился плакать. Слёзы кончились ещё в детстве, когда он сидел в бочке с нечистотами и зажимал рот руками, чтобы не закричать, пока убивают маму. Но сейчас что-то жгло глаза. Дурак. Ты просто дурак. Он встал, аккуратно сложил плащ и убрал его в тайник за бочкой. Спрятал подальше, чтобы не видеть. Чтобы не напоминало. Потом умылся ледяной водой из ведра, поправил иллюзию на ушах и хвостах, и пошёл в зал — готовиться к новому вечеру. Жизнь продолжалась. Он ушёл. Конечно, он ушёл. Так всегда. Минхо вернулся в таверну через три часа. В руках у него был свёрток — тёплый, шерстяной, перевязанный бечёвкой. Он простоял пол-утра на базаре, выбирая самый мягкий шарф, потому что все эти дурацкие торговцы предлагали колючую дрянь, а лисёнку нужна была не колючая дрянь, а тёплое, мягкое, чтобы не мёрз. Он даже не задавал себе вопрос, почему ему это важно. Просто знал — и всё. В таверне было пусто. Трактирщик лениво протирал кружки (кажется, это его единственное занятие в жизни) и поднял голову, когда Минхо вошёл. — О, а вы тот самый... утренний, — сказал он. — А ваш лисёнок уже вставал. Спрашивал про вас. Минхо почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. — Где он? — В подсобке, наверное. У него там нора. Минхо кивнул и направился к чёрному ходу. Трактирщик проводил его взглядом, хмыкнул и вернулся к кружкам. Интересные дела творятся, — подумал он. — Мрачный тип с ушами покупает шарф для поющего лиса. Мир сошёл с ума. В подсобке было тихо. Минхо постучал — никто не ответил. Он толкнул дверь и вошёл. Джисон сидел на том же ящике, где вчера, и смотрел в одну точку. Уши обвисли, хвосты безжизненно лежали на полу. Он был бледный, осунувшийся, будто за эти несколько часов постарел на десять лет. Он не сразу заметил Минхо. А когда заметил — дёрнулся так, что чуть не упал с ящика. — Ты... — голос сорвался. — Ты вернулся? — Я же сказал, что приду, — Минхо шагнул внутрь. — Ты не говорил. — Говорил. Вчера. Сказал «приду». — Это было вчера, — Джисон смотрел на него во все глаза, и в них плескалось что-то такое, от чего у Минхо защемило сердце. — А сегодня ты ушёл. Я думал... я думал, ты... — Что? — Ничего, — Джисон отвернулся. — Не важно. Минхо подошёл ближе. Остановился в шаге. — Ты замёрз? — спросил он. — Нет. Да. Не знаю. Всё нормально. — Не нормально. У тебя зубы стучат. Джисон промолчал. Минхо протянул ему свёрток. — Держи. Джисон посмотрел на свёрток, потом на Минхо, потом снова на свёрток. Непонимающе. — Что это? — Открой. Джисон развязал бечёвку дрожащими пальцами. Развернул ткань. И замер. Шарф. Длинный, мягкий, светло-серый, с пушистой бахромой на концах. Тёплый. Такой тёплый, что даже просто держать его в руках было приятно. — Это... — голос Джисона дрогнул. — Это мне? — Тебе. — Зачем? — Ты мёрзнешь. Джисон смотрел на шарф, и его глаза наполнялись чем-то влажным. Он моргал, пытаясь сдержать это, но получалось плохо. — Ты ушёл... — прошептал он. — Ты ушёл на рассвете, а я думал... я думал, что ты... — Я искал шарф. — Шарф? — Торговцы дураки. Предлагали колючий. Я искал мягкий. Джисон зажмурился. Из-под ресниц выкатилась слеза, потом ещё одна. Он отвернулся, пытаясь вытереть их рукавом, но они всё текли и текли. — Эй, — Минхо шагнул ближе. — Ты чего? — Ничего, — голос Джисона сорвался в хрип. — Просто... просто меня никто никогда... никто не искал для меня шарф... никто не думал, что я мёрзну... никто не возвращался... Он замолчал, потому что говорить стало невозможно. Минхо стоял и смотрел на него. На этого странного лисёнка, который рыдал из-за шарфа. На этого дурака, который успел стать важным всего за одну ночь. Он протянул руку. Коснулся его плеча. — Джисон. — А? — Иди сюда. И он обнял его. Просто обнял. Прижал к себе, уткнулся носом в макушку, где между волос прятались лисьи уши. Чувствовал, как Джисон вздрагивает, как судорожно вздыхает, как его руки несмело поднимаются и наконец — наконец! — обвивают Минхо в ответ. — Ты тёплый, — прошептал Джисон в его грудь. — Правда тёплый. — Знаю. — Не отпускай. — Не отпущу. — Врёшь. — Не вру. Они стояли так долго. В тесной подсобке, среди грязных ящиков, пахнущих мышами и кислой капустой. Стояли и грели друг друга. А на полу валялся серый шарф — тот самый, который искали пол-утра, чтобы лисёнок не мёрз. Иногда, чтобы согреться, не нужен шарф. Иногда достаточно просто рук. Когда Джисон наконец успокоился, он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Минхо в лицо. Глаза у него были красные, нос распух, но улыбка — та самая, дурацкая, солнечная — уже выползала на свет. — У тебя рубашка мокрая, — сказал он. — Я тебя всю засопливил. — Ничего. — Сними, я постираю. — Не надо. — Ну хоть шарф надень, — Джисон нагнулся, поднял серую ткань и с торжественным видом намотал её на шею Минхо. — Теперь ты не замёрзнешь. — Я эльф. — Эльфы тоже мёрзнут. Мама говорила. Минхо вздохнул. Спорить с этим лисёнком было бесполезно. И почему-то не хотелось. — Садись, — скомандовал Джисон, подталкивая его к ящику. — Я сидр согрею. Нормальный сидр, не дрянь. У меня есть заначка, с корицей. Мама рецепт оставила. — У тебя на всё мама рецепт оставила? — Ага, — Джисон уже суетился у печурки. — На сидр, на пирожки, на то, как отличить хорошего человека от плохого. Говорила: "Джисон, смотри в глаза. Если глаза тёплые — значит, человек тёплый. Даже если он эльф". — А если глаза холодные? — Тогда беги, — Джисон обернулся и серьёзно посмотрел на него. — У тебя глаза были холодные. В первый момент. А потом я запел, и они стали тёплыми. Ты заметил? Минхо промолчал. Джисон улыбнулся и вернулся к сидру. — Вот видишь. Мама никогда не ошибалась. Они пили сидр. На этот раз действительно вкусный — тёплый, пряный, с нотками корицы и яблок. Джисон прихлёбывал мелкими глоточками, грел руки о кружку и говорил, говорил, говорил. — ...а ещё я умею петь колыбельные. Мама говорила, у меня голос как у ангела. Ты знаешь, кто такие ангелы? Люди про них рассказывают. Такие существа с крыльями, которые поют и всех спасают. Жалко, у меня нет крыльев. Только хвосты. Он покосился на свои хвосты, которые мирно покачивались в такт его болтовне. — Хвосты тоже хорошие, — сказал Минхо. — Правда? — уши дёрнулись. — А тебе не кажется, что они странные? — Кажется. Но хорошие. Джисон задумался. Потом вдруг встал, подошёл к Минхо и, не спрашивая разрешения, взял его руку и положил себе на хвост. — Тёплый? — спросил он. — Тёплый. — Мягкий? — Мягкий. — Нравится? Минхо смотрел на свою руку, лежащую на пушистом лисьем хвосте, и не знал, что ответить. За сто двадцать лет к нему никто не прикасался просто так. Никто не просил потрогать хвост. Никто не спрашивал, нравится или нет. — Нравится, — сказал он. Джисон просиял. И тут же, без предупреждения, ткнулся носом Минхо в шею, прямо в шарф, и замер. — Что ты делаешь? — спросил Минхо, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Греюсь. Ты пахнешь хорошо. — Чем? — Лесом. И железом. И... домом. Ты пахнешь домом, Минхо. Минхо не знал, что ответить. Потому что у него никогда не было дома. Но если бы он был — наверное, пах бы именно так, как этот лисёнок. Тёплым сидром, корицей и надеждой. Они сидели так долго — лисёнок грел нос о его шею, а эльф гладил пушистый хвост. И это было правильно. — Минхо, — позвал Джисон, не отрываясь от его шеи. — М? — А почему ты вернулся? Минхо замолчал. Он и сам не знал ответа. — Ты же мог уйти, — продолжил Джисон. — У тебя свои дела, наверное. Работа. Ты наёмник, да? Тебе платят за то, чтобы ты убивал? Или охранял? Или искал? — Искал. — А кого ты ищешь? Минхо помолчал. Потом сказал: — Тебя. Джисон замер. Отстранился. Посмотрел на него в упор. — Меня? — Да. — Зачем? — Заказ. Секунда. Две. Три. Джисон не убежал. Не закричал. Не спросил "почему". Он просто сидел и смотрел, и в его глазах плескалось что-то очень сложное. — И что теперь? — спросил он тихо. — Убьёшь? — Нет. — Сдашь? — Нет. — Почему? — Потому что ты дурак. Джисон моргнул. — Это всё объяснение? — Ты поёшь на крыше. Под луной. Не скрываешь уши. Говоришь, что я пахну домом. Трогаешь мои руки. Спишь под моим плащом. Ты дурак, Джисон. Самый большой дурак, которого я встречал. — И поэтому ты не убьёшь меня? — Поэтому. Джисон смотрел на него долго-долго. А потом улыбнулся — так, как улыбаются, когда внутри всё тает. — Ты тоже дурак, — сказал он. — Самый большой дурак. Потому что пришёл убивать, а вместо этого купил шарф. — Шарф для тебя. — Вот именно! — Джисон ткнул его пальцем в грудь. — Ты купил шарф для своей жертвы. Это верх идиотизма. — Значит, мы оба идиоты. — Значит, мы подходим друг другу. Они сидели и смотрели друг на друга. В печурке потрескивали угли. Где-то за стеной шумела таверна. А в подсобке было тихо и тепло. — Что теперь будет? — спросил Джисон. — Не знаю. — Ты уйдёшь? — Не знаю. — А я? Мне что делать? — Со мной. Джисон замер. — То есть... ты предлагаешь мне пойти с тобой? — Да. — Куда? — Не знаю. Подальше. — От кого? — От тех, кто ищет тебя. От эльфов. От заказа. От всего. Джисон молчал очень долго. Так долго, что Минхо уже решил, что он откажется. — У меня есть три хвоста, — сказал наконец Джисон. — И уши. И я болтаю без остановки. И пою по ночам. И боюсь темноты. И не умею драться. И... — Я знаю. — И я буду обузой. — Нет. — И ты устанешь от меня через неделю. — Нет. — И... — Джисон, — Минхо взял его за руку. — Заткнись. Джисон заткнулся. — Ты идёшь со мной, — сказал Минхо. — Я не оставлю тебя здесь. Потому что здесь тебя найдут. Убьют. Продадут. Я не знаю, что хуже. Но я не позволю. — Почему? — Потому что ты мой. Джисон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Твой? — переспросил он шёпотом. — Мой. — С каких пор? — С тех пор, как ты сказал, что я пахну домом. Джисон смотрел на него. В глазах снова заблестело, но теперь это были другие слёзы. Не те, что утром. — Я согласен, — сказал он. — На что? — На всё. Идти с тобой. Быть твоим. Мёрзнуть вместе. Греться вместе. Умереть вместе. Всё. Минхо сжал его руку. — Не умрём. — Обещаешь? — Обещаю. Джисон кивнул. Потом вдруг наклонился и ткнулся носом в его плечо. — Тогда нам нужно собрать вещи, — сказал он приглушённо. — У меня есть лютня, три медяка и запасной носок. И шарф. Теперь есть шарф. — Это всё? — А что, мало? Минхо усмехнулся. Уголками губ. Сам не заметил, как. — Достаточно. Им предстоял долгий путь. Им предстояло много боли. Но в этот момент — в этой грязной подсобке, пахнущей мышами, — у них было всё. Друг у друга. Они решили уйти на рассвете. Так сказал Минхо — чем раньше, тем лучше. Джисон согласился. Он вообще сейчас на всё был согласен. Вечером он вышел на сцену в последний раз. Таверна была полна — слухи о поющем полукровке разлетелись быстро, и сегодня пришли даже те, кто обычно сидел по домам. Джисон смотрел на эти лица — пьяные, усталые, злые, равнодушные — и пел. Он пел так, как никогда раньше. Про любовь. Про дорогу. Про то, что где-то есть дом. Про то, что даже в самом тёмном лесу можно найти свет. Минхо сидел в своём углу и слушал. Он смотрел, как двигаются губы Джисона, как он закрывает глаза на особо высоких нотах, как его пальцы летают по струнам. И чувствовал, как в груди растёт что-то, чему нет названия. Когда Джисон закончил последнюю песню, зал взорвался аплодисментами. В него полетели не только медяки — серебро тоже. Кто-то даже бросил золотой. Джисон собрал всё, раскланялся и, улыбаясь той самой солнечной улыбкой, скрылся за кулисами. Через минуту он уже сидел в подсобке, пересчитывал добычу и светился от счастья. — Минхо! Минхо, смотри! Золотой! Настоящий! Я никогда не видел золотых вблизи! Он красивый! — Тихо, — Минхо приложил палец к губам. — Рано радоваться. — Почему? — Потому что завтра мы уходим. И я не знаю, что нас ждёт. Джисон замер. Посмотрел на золотой, потом на Минхо. — Но мы же вместе? — спросил он тихо. — Вместе. — Значит, всё будет хорошо. — Откуда такая уверенность? — Мама говорила, — Джисон улыбнулся. — Если есть с кем идти, любая дорога становится короче. Минхо посмотрел на него. На этого глупого, наивного, солнечного лисёнка, который верил в мамины сказки и в то, что вместе — значит, всё будет хорошо. И вдруг сам в это поверил. — Собирай вещи, — сказал он. — Завтра на рассвете выходим. — Есть, капитан! — Джисон дурашливо отдал честь и тут же засуетился, собирая свои пожитки. А Минхо смотрел на него и думал о том, что впервые за сто двадцать лет ему есть ради чего просыпаться по утрам. Ночью Джисон долго не мог уснуть. Ворочался, вздыхал, хвосты метались по полу. — Минхо, — позвал он в темноте. — М? — А ты не исчезнешь? Пока я сплю? — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда... можно я подержу твою руку? Просто чтобы знать, что ты рядом. Минхо протянул руку в темноту. Через секунду в неё вплелись тонкие горячие пальцы. — Спи, лисёнок. — М? — Я никуда не уйду. — Хорошо... Через минуту дыхание Джисона стало ровным и спокойным. Минхо лежал в темноте, держал его за руку и смотрел в потолок. Впервые за сто двадцать лет он не чувствовал холода. Они вышли, когда солнце только начинало золотить горизонт. Город Скал просыпался медленно — где-то заскрипела дверь, залаяла собака, прокричал петух. Обычное утро. Джисон шёл рядом с Минхо, кутаясь в новый шарф, и оглядывался назад. На таверну «Три хромых пса», где он провёл столько месяцев. На крышу, где они встретились вчера. На всё, что оставалось позади. — Жалко? — спросил Минхо. — Немного, — признался Джисон. — Там было моё место. Я там пел. — Будешь петь в других местах. — Правда? — Правда. Я буду слушать. Джисон посмотрел на него. На его профиль, острый, резкий, красивый. На руки, которые вчера обнимали его. На глаза, которые утром были холодными, а сейчас — тёплыми. — Минхо? — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не прошёл мимо. Минхо остановился. Повернулся к нему. Посмотрел долго-долго. — Это ты не прошёл мимо, — сказал он. — Ты позвал. На крыше. Сказал, что я пахну домом. Никто никогда не говорил мне такого. Джисон улыбнулся. — Значит, мы оба не прошли. — Значит, так. Они пошли дальше. Дорога уходила в лес, в горы, в неизвестность. Впереди было много всего — боль, потери, битвы, слёзы. Но в этот момент они просто шли рядом, держась за руки, и солнце вставало над миром, который ещё не знал, что двое полукровок только что начали его менять. — Минхо? — М? — А что там, в горах? — Не знаю. — А мы найдём, куда идти? — Найдём. — А если не найдём? — Придумаем. — Вместе? — Вместе. Джисон улыбнулся и прижался плечом к его руке. — Тогда всё будет хорошо. Минхо ничего не ответил. Просто сжал его ладонь чуть крепче. И этого было достаточно.