Сборник зарисовок

Обед на маленькой улочке в Чэнду всегда пах сычуаньским перцем и профессиональной ненавистью. Сяо Чжань, изящно орудуя палочками, вылавливал лапшу из бумажного стакана и краем глаза косился на парня, сидевшего напротив за тем же пластиковым столом уличного торговца. Ван Ибо, как обычно, был во всем черном — от кепки до тяжелых ботинок, а на его плече висел потертый кофр с камерой. От него веяло холодом кондиционируемых залов прощания. — У тебя самая грустная работа в мире, — Сяо Чжань отложил палочки и сокрушенно покачал головой, кивая на вывеску студии Ибо через дорогу. — Каждый день видеть слезы, венки и хризантемы. Как ты вообще еще не завыл на луну? Ибо даже не поднял глаз от своей порции. Он лениво пережевал мясо, запил его ледяной колой и только тогда удостоил соседа тяжелым, невозмутимым взглядом. — А у тебя — самая фальшивая, — ровно ответил Ибо. — Сколько из этих твоих «счастливых пар» разведутся через год? Процентов восемьдесят? Ты продаешь им иллюзию, Чжань-гэ, заставляя три часа стоять в неудобных позах ради кадра, которого не существует в природе. — Это называется память о любви! — вспыхнул Сяо Чжань, задетый за живое. — Я — первый, кто фиксирует начало их совместного пути. Моя работа дарит людям надежду. — А я — последний, кто фиксирует память о человеке, — отрезал Ван Ибо, откидываясь на спинку пластикового стула. — Без ретуши, без фальшивых улыбок и трехэтажных тортов. Моя работа важнее. Она про честность. Смерть, в отличие от твоих невест, не устраивает истерик из-за неудачного макияжа. — Да что ты понимаешь в искусстве, Бо-ди! — Сяо Чжань фыркнул, скрестив руки на груди. — Ты просто сухарь в черной куртке. Они спорили так каждый день, пока торговец лапшой не начинал кашлять, намекая, что пора бы и честь знать. Но в субботу идеальный мир Сяо Чжаня рухнул. Его напарник-осветитель слег с простудой прямо перед самой дорогой и пафосной свадьбой сезона. Заказчики — капризная дочка местного бизнесмена и ее жених — обещали засудить студию, если кадры не будут идеальными. Сяо Чжаню позарез нужен был второй фотограф с прямыми руками. В полдень мужчина, переступив через гордость и свой эстетический вкус, ворвался в ритуальное фотоателье через дорогу. — Десять тысяч юаней, — с порога заявил он Ван Ибо, который в этот момент чистил матрицу камеры. — Ты идешь со мной на свадьбу. Снимаешь бэкстейдж и гостей. Ибо медленно поднял голову, окинул Чжаня взглядом с ног до головы и ухмыльнулся — вредно, с явным превосходством. — На свадьбу? Я? — Ибо хмыкнул. — Чжань-гэ, ты уверен, что твои розовые единороги выдержат мое присутствие? Я ведь могу случайно сфотографировать жениха так, будто он уже в гробу. — Меньше болтай, собирай технику, — прорычал Сяо Чжань. — И ради бога, надень что-нибудь приличное! Разумеется, Ибо его не послушал. На загородной вилле, утопающей в пастельных тонах, розах и белом шелке, Ван Ибо выглядел как огромный ворон, случайно приземлившийся посреди детского праздника. Он пришел в своей неизменной черной рубашке, черных джинсах и с суровым выражением лица, от которого подружки невесты инстинктивно крестились. Сяо Чжань, порхающий вокруг молодых в светлом льняном костюме, то и дело шипел на него: — Ибо! Отойди от арки, ты пугаешь мать невесты! Улыбнись хотя бы для вида! — Я фотограф, а не аниматор, — буркнул Ибо, не отрывая глаз от видоискателя. А потом свадьба прогнозируемо пошла не по плану. В самый ответственный момент, когда регистратор напыщенно читал речь о вечной любви, жених вдруг разрыдался — так громко и навзрыд, с икотой, что у него потек тональник, которым ему тайно замазали синяк под глазом. Невеста, оценив масштаб катастрофы, психанула, чертыхнулась и убежала в подсобку переодеваться в джинсы, заявив, что «в этом орудии для пыток больше секунды не проведет». В довершение всего, парочка гиперактивных детей, носясь вокруг столов, с разбегу влетела в огромный четырехъярусный торт. Шедевр кондитерского искусства с грохотом обрушился на ковер, превратившись в сладкое месиво. Гости замерли в шоке. Сяо Чжань в панике схватился за голову, понимая, что его идеальной постановочной съемке пришел конец. Он судорожно пытался поймать хоть один приличный кадр, но вокруг царил хаос. И только Ван Ибо был в своей стихии. Его затвор щелкал без остановки. Он не пытался выстроить кадр — он ловил жизнь. Он снял плачущего жениха, которого свидетель усердно вытирал салфеткой. Снял невесту, которая сидела на крыльце в кедах и джинсах, курила и впервые за день выглядела счастливой. Снял тех самых детей, с ног до головы перемазанных кремом, которые победно доедали остатки торта прямо с пола. Он ловил настоящие, живые, нелепые и безумные моменты. Точно так же, как делал это на своих похоронах, где сквозь горе всегда проступала истинная суть людей. Вечером они сидели в студии Сяо Чжаня. На полу валялись распечатанные пробники, а на большом мониторе крутилось слайд-шоу. Мужчина листал свои кадры: идеальный свет, правильные позы, но лица... лица на них выглядели натянутыми и пластиковыми. А потом пошли кадры Ибо. Они были потрясающими. В них была драма, комедия, безумная энергетика и какая-то очень острая, настоящая жизнь. Жених и невеста на снимках Ибо выглядели не как картинки из журнала, а как два живых человека, которые любят друг друга вопреки всему этому свадебному цирку. Сяо Чжань долго молчал, кусая губу. Его профессиональная гордость трещала по швам, но спорить было глупо. — У тебя получилось лучше, — тихо признал он, откидываясь на спинку кресла и глядя на Ибо. Тот сидел на краю стола, крутя в руках объектив. Он не стал злорадствовать. Напротив, его взгляд впервые за день был мягким. — Твоя постановка дала им базу, Чжань-гэ. Без твоих идеальных портретов мой хаос был бы просто бардаком. Мы дополнили друг друга. Сяо Чжань поднял на него глаза, и в его голове родилась безумная, но абсолютно гениальная мысль. Порог его вредного характера был преодолен. — Хочешь будем работать вместе? — спросил он, прищурившись. — Студия «Жизнь и Смерть». Будем снимать всё подряд. От крестин до тризны. Два сапога пара. Ибо замер, посмотрел на мужчину, затем на экран, где невеста в кедах смеялась, глядя в камеру. На его губах появилась редкая, теплая и чертовски обаятельная улыбка. — Будем, — кивнул он. — Но чур за лапшу в обед платишь ты. — Мечтай, Бо-ди! — фыркнул тот. Ибо медленно отложил объектив, сделал шаг к креслу Сяо Чжаня и, наклонившись, оперся руками о подлокотники, блокируя старшего. Вредный характер Ибо никуда не делся, но сейчас в его глазах горело совсем другое пламя. — Значит, теперь мы партнеры? — тихо спросил он, приближая свое лицо к лицу мужчины. — Во всем подряд, — прошептал Сяо Чжань, теряя всю свою спесь и подаваясь навстречу. Ибо поцеловал его — уверенно, собственнически, прямо там, в темной студии, где за окном подмигивали неоновым светом вывески. Теперь они действительно снимали всё подряд. Свадьбы, похороны, юбилеи. Они стали местной легендой Чэнду. И пока весь мир суетился на переднем плане, утопая в своих маленьких радостях и больших печалях, на заднем плане, скрытые от чужих глаз объективами, эти двое целовались, зная: пока они есть друг у друга, финал у этой истории точно будет счастливым.