Олимпос

Это была ночь. Самая настоящая, а не та, которая наступает в центре – бледная тень дня, ведь окна там горят золотом круглосуточно, а по тротуарам без остановок снуют потерявшиеся во  времени люди. Но здесь, в районе вынесенном далеко за центральное кольцо, в лабиринте одинаковых панельных двенадцатиэтажек, ночь была настоящей. Такой, какая наступает во всех спальных районах города – глубокой, промозглой и глухой.    Фонари в открытом дворе на несколько домов по *** улице работали через один, создавая причудливую игру чёрных теней на сугробах. Свет вырывал из темноты куски асфальта, на котором заледенел плотным слоем снег, голые скелеты деревьев и угол новенькой спортивной площадки с ярко-оранжевыми баскетбольными щитами над футбольными воротами, расположенными в противоположных её сторонах. Площадка, — социальный проект облагораживая неблагополучных районов, — смотрелась здесь чужеродно, как дорогой костюм на бомже. Она сияла свежим пластиком и не стёртым ещё резиновым покрытием, но сейчас, в четвёртом часу ночи, в ней не было ни капли жизни. Только ветер гонял по пустому корту смятую пачку сигарет «Беломор».    В одной из квартир, расположенной на пятом этаже, спал Даня Кашин. Двадцать лет, кличка «Нил», рост под метр девяносто, характер скверный, не женат. Он спал на слишком мягком кривом диване в маленькой гостиной, которая одновременно была и спальней для него. Отец работал в ночную смену в супермаркете охранником, бабушка уехала на время поухаживать за больным братом, а младшая сестра Настя дрыхла в своей личной комнате, за стенкой. Наушники в ушах, телефон, на котором она каждый раз перед сном включала АСМР, рядом с головой на подушке. Тишина.    Даня спал и видел во сне что-то тягучее, как кисель, и невнятное, как артхаус, что-то очень приторное, аж пить захотелось. Что-то такое, после чего обычно бывают поллюции ещё неделю. Но ровно в 3:47 это «что-то» было разорвано.     С улицы, сквозь новые стеклопакеты и картонные стены, в комнату ворвался звук. Это не был вой сигнализации или визг тормозов — к такому в Чертаново все давно привыкли. Это было нечто иное, настолько идиотское, что мозг Дани отказался в это верить первые несколько секунд.    Кто-то пел. Причём пел просто отвратительно.    — В ма-а-агнитофоне "Ми-раж"!... — неслось со двора.    Голос принадлежал какому-то не очень взрослому парню, а речь была невнятная, язык заплетался так, как заплетается у бухого в хлам. И фальшивил он настолько явно, что у нормального человека заложило бы уши. Певец старательно выводил строки, спотыкался о слова и снова начинал ещё громче    — Мы! Уходим в ку-у-ураж!    Даня дёрнулся, перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову, зажимая руками уши. Может, показалось? Может, это просто телек в соседней квартире?    — Глаза-а цвета-а... Пепси-Колы! А... —последовала длинная пауза, певец, видимо, вспоминал текст. — Дискотека девяностых! — голос стал громче, певец явно вошёл в кураж. — Шатунов твой... Краш!    — Твою мать!... — прохрипел Даня в подушку.    Он попытался абстрагироваться. Может, скоро сам уйдёт? Алкаш какой-нибудь, нажрался и орёт. Но певец был настойчив. Закончив с первой песней, что-то из современного, видимо, он без паузы грянул нечто новое из раздела «Хиты этого года», потом сорвался на мат, потом снова затянул в ту же сторону уже другое.    — Да заткнись ты там, блять! — крикнул кто-то с верхнего этажа, голос сорвался и утонул, отражаясь от бетонных стен.    Но певец не заткнулся, наоборот, – он вдохновился и принялся орать ещё громче, чем раньше.    Даня сел на диване, откидывая одеяло. Злость поднималась изнутри тяжёлой, горячей волной. Он не высыпался всю последнюю неделю, — были дела, — а тут какой-то козёл устроил концерт по заявкам. Вернее, блять, без заявок. Начистить бы ему рожу... Он рывком поднялся и в одних темных боксерах и растянутой майке «Пума» прошлёпал к окну. Холодный линолеум обжигал ступни. Парень отдёрнул тюль.    Картина, открывшаяся ему, была достойна того, чтобы её включили в какой-нибудь сериал. Вернее, такая сцена есть почти в каждом сериале.    Посреди новенькой, сияющей чистым снегом спортивной площадки, прямо в центре разметки, стоял парень. На нём была расстёгнутая куртка, из-под которой виднелась какая-то темная с белой надписью толстовка, и джинсы, которые, судя по всему, уже успели познакомиться с сугробом. Парень запрокинул голову к небу и, слегка покачиваясь, пел свои серенады. Он был похож на маленького злого соловья. Очень бухого соловья.    Но самое интересное было не это.    Самое интересное было в окне комнаты за стенкой.    Окно Настиной комнаты было распахнуто настежь, несмотря на морозы и ветер. Сама Настя, в смешной розовой пижаме с единорогами, по пояс высунулась на улицу. Она не кричала, не плескала водой. Она легла животом на широкий подоконник, подперла щёку рукой и с улыбкой слушала этот бред. Слушала и посмеивалась. В одной руке она сжимала телефон с, вероятно, включенной камерой. Походу, одноклассницам показывать будет...    — Настя! — заорал в этот момент певец, прервав свои подвывания на полуслове. — Настя, я тебя люблю! Слышишь?! Выходи за меня! Я серьёзно!    — Дурак! — донеслось по правую руку от Дани, но голос Насти звучал не уничижительно, а скорее кокетливо.    Даню перекосило.    Братская ревность — самая страшная сила. Это когда твоя младшая сестра, которую ты в детстве таскал за косички и гонял от своей компании, вдруг становится объектом чьих-то грязных желаний. Аж передёргивает, ведь младшие сестры (да и братья тоже) всегда останутся для старших детьми. Эта тема стоит остро особенно в кругах таких как Даня – пацанских пацанов с района. Это когда фраза «Это вообще-то моя сестра» пресекает все попытки флирта в сторону девушки от парней. Ну, если эти парни «порядочные» и живут «по понятиям».    — Ах ты ж, блять... — прошипел Даня нечто гневное и бессвязное, его кулаки сжались сами собой.    Он метнулся от окна. В темноте нащупал на спинке стула чёрно-зелёную олимпийку «Адидас», оригинал, купил после.. потом узнаете, короче. Натянул её поверх майки, на ходу застёгивая молнию. И штаны. Подошли и первые попавшиеся спортивки.    Из Настиной комнаты донёсся приглушённый смех. Даня из зала вылетел в узкий коридор, задел вешалку, та жалобно звякнула. На ходу впихнул ноги в недешевые «Найк» и, даже не завязав шнурки, дёрнул вниз ручку входной двери.    Лестничная клетка встретила его привычным запахом: сырой штукатурки, кошачьего наполнителя и горелого подсолнечного масла из какой-то квартиры. Лампочка на площадке пятого этажа горела тускло, сквозь слой пыли, и едва уловимо трещала.    Даня не стал идти к лифту. Во-первых в состоянии, когда он хочет весело (ну, почти) помахаться, обматерить и спровадить очередного ухажёра сестры, сложно вспомнить о существовании такой технологии. А во-вторых лифт в их доме работал через раз. Да и спускаться на нём всего пять этажей – удел немощных. Он прыгнул через три ступеньки, хватаясь рукой за шаткие, дребезжащие перила.    Четвёртый этаж. Грохот железных перил и резвый топот ног эхом разносились по подъезду, как пулемётная очередь.    Третий. Собака за чьей-то дверью залилась лаем.    Второй. Он чуть не вписался плечом в стену на повороте, но удержал равновесие.    Первый. Рывок, и тяжёлая, криво сваренная из рандомных листов металла, дверь подъезда с противным скрипом отлетела в сторону, ударяясь о стену.    Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие после спёртой духоты подъезда. Даня вылетел на крыльцо, споткнулся о порожек двери и, едва не впечатавшись носом в бетон, по инерции продолжил движение к площадке.    Певец, — очевидно Руслан, — стоял на том же месте. Он как раз набрал в грудь воздуха, чтобы затянуть новую песню, когда увидел несущееся на него из темноты рыжее заспанно черте - что.    Руслан открыл рот, но не для песни, а от неожиданности. Даня, не сбавляя шага, подлетел к нему и, не говоря ни слова, со всей дури толкнул в грудь Руслан, и без того стоявший нетвёрдо, пошатнулся, взмахнул руками и едва не рухнул спиной на резиновое покрытие. Он чудом удержал равновесие и отступил на два шага назад.    — Чё, разорался!? — рявкнул Даня. Голос его, низкий и полный злобы, прозвучал как выстрел в тишине двора. — Берегов не видно совсем!?    Руслан уставился на него удивлёнными, — даже не так, —  недоумевающими глазами. Он, кажется, даже не сразу понял, откуда взялось это разъярённое недоразумение. Да и вообще, кажется, ничего не понял. Он смотрел на Даню, как баран и молчал. Поморгал, сфокусировал взгляд и выдал фразу, которая, по его мнению, всё объясняла:    — У меня... драма. Не видно, шо ли?    Даня шагнул к нему.    — Я тебе щас вшатаю, придурок. — и снова толкнул. Сильнее.    Руслан отлетел назад, его ноги заскользили по обледенелостям на резиновом покрытии. Он попытался выставить руки, чтобы защититься.   — Да ты чё? — Руслан говорил с лёгкой обидой, но в голосе не было страха, скорее непонимание и.. презрение, что-ли? — У меня любовь! Ты не понимаешь, быдлан, это высокое чувство!    — Нахрен отсюда вали! — каждое слово Дани сопровождалось толчком. — И больше чтоб я тебя, блять, не видел! — ещё толчок. Но только один.    Руслан пятился, пытался неловко уклониться и выставлял перед собой руки, пока его спина не встретила жёсткое препятствие – железную сетку ограждения, которой была обнесена площадка. Сетка угрожающе загудела, натянувшись.    — Высокое чувство, блять, у него, сука! — прошипел Даня, нависая над парнем.    Он был выше, тяжелее, и перевозбуждение придавало ему сил. Даня упёрся лбом в лоб Руслана, глядя ему прямо в глаза. Руслан ударился затылком о сетку. От Дани пахло табаком и какой-то особой, животной агрессией. Вблизи ещё чувствовался перегар, оставшийся после вчерашнего.     — Я тебе щас устрою, блять, высокое чувство! Будешь на четвереньках ползать зубы свои собирать, понятно?..    Не то, чтобы он реально планировал отхуячить ногами простого парня-ухажера младшей сестры. Но(!), если он испугается Даню и сбежит, значит он не достоин и не сможет защитить даму сердца от реальной опасности. Ну и если он, конечно, справоцирует на реальную драку, то она в целом будет...    С этими типичными мыслями пацанского пацана Даня слегка отодвинулся от лица Руслана, но всё ещё находился так близко, что пар от их сбитого дыхания смешивался. Кашин опустил взгляд на неровный нос, а затем он упал на пухлые обкусаные губы, выглядывающие из-под ворота толстовки ключицы. В грудной клетке стало тесно и на рёбра нечто начало давить изнутри, — довольно приятно давить, отдавая вниз, — дыхание потяжелело, а близость начала казаться какой-то интимной. Даня сглотнул, начиная чувствовать себя крайне нервированно. Руслан мазнул языком по сухим губам, заставляя их блестеть от слюны. Это была его первая ошибка.    — Отвали... — буркнул Тушенцов и попытался оттолкнуть Даню в ответ.    А это была его вторая ошибка.    Даня даже не почувствовал толчка, но сам факт сопротивления выжег последний предохранитель в его мозгу. Болезненную слабость внизу живота и в конечностях он интерпретировал как чрезвычайное желание набить Руслану морду. Он отшатнулся на полсекунды и тут же занёс правую руку.    — Ах ты сука...    Удар пришёлся Руслану в скулу. Голова мотнулась, снова ударившись о сетку. Руслан пошатнулся, но не упал – сетка держала. Тогда он, движимый инстинктом самосохранения и остатками алкогольной храбрости, бросился вперёд, пытаясь достать Даню кулаком в корпус.    Завязалась драка. Не та красивая постановочная драка из боевиков, а обычная, дворовая, грязная возня. Сопение, мат, глухие удары. Руслан пытался махать кулаками, но Даня работал жёстче и хладнокровнее. Он пропустил один удар куда-то в ухо, но в ответ врезал Руслану под дых. Руслан согнулся, хватая ртом воздух. Даня тут же схватил его за капюшон куртки и рванул на себя.    Они оба потеряли равновесие и с глухим стуком рухнули на резиновое покрытие. После недолгих «выяснений» Даня оказался сверху. Он оседлал Руслана, больно прижал коленями его руки по обеим сторонам от корпуса и снова занёс кулак. Бедрами он неосознанно порнушно уселся прямо на пах, а колени, показалось, развёл тоже слишком широко. Придурок. Какая-то пидорасня получается...    — Будешь ещё!? Будешь!? — каждый невнятный вопрос, под которым непонятно что имелось в виду, сопровождался ударом.    Не со всей дури, но больно, чтобы запомнилось. Раз – по скуле. Два – в челюсть. Руслан, уже успевший освободить руки, закрывал лицо локтями, пытаясь уворачиваться, мычал что-то нечленораздельное. Даня, неосознанно, пиздец как захотел увидеть сотворённое. Он разжал один кулак и перевел ладонь на бледную шею, придушивая и заставляя Руслана вцепиться обеими руками в запястье, убирая из от лица. Тот царапал чужую руку короткими ногтями и сжимал зубы. Ахуенно зрелище, вы бы видели. На светлой коже, контрастирующей с темными волосами, весьма симпатично смотрелась размазанная кровь. Даня вновь интерпретировал приятное давление внутри грудной клетки как триумф победы. «Я хотел уничтожить что-нибудь красивое» — прозвучала фраза из «Бойцовского клуба» в рыжей голове.    — Даня! С ума сошёл?!    Визгливый, звонкий голос резанул по ушам. Настя, выбежавшая из подъезда в чём была, — в тех же розовых штанах с единорогами, накинутой на плечи куртке и тапках на босу ногу, — подлетела к дерущимся. Она вцепилась брату в плечо, повисла на нём, пытаясь оттащить.    — Ты что творишь, псих?! Ты его задушишь! — вот неправда, — Пусти его!    Она пихала брата в грудь, колотила маленькими кулачками по его спине, но он был непоколебим. Руслан, пользуясь моментом, дёрнулся, пытаясь скинуть Даню, но тот лишь сильнее придавил его к земле.    И тут тишину двора разрезал другой звук. Уже не крики Насти – вой сирены. Короткий, хлёсткий, как удар. Кашин ослабил хватку на шее, едва её касаясь, и все трое синхронно повернули головы на въезд во двор.    В просвет меж двух стареньких кирпичных высоток, сверкая синими и красными огнями, влетел полицейский УАЗ-ик – «буханка», если будет угодно. Машина лихо развернулась на заснеженном пятачке, и замерла в метрах десяти от площадки. Свет фар бил Дане прямо в лицо, слепил.    Двери «буханки» распахнулись одновременно. Из машины вылезли двое: один постарше, грузный, в бронежилете под расстёгнутой форменной курткой, второй – молодой сержант, щуплый, с испуганными глазами. Грузный неторопливо поправил фуражку, оглядел место действия: валяющийся на земле Руслан, и Даня, усевшийся на него сверху – оба в крови. Рядом перепуганная Настя в пижаме. Если бы не юный возраст нарушителей, то можно было подумать, что это драка типичных алкашей из «Пусть Говорят».    В руках грузного замаячил табельный пистолет и Даня, коря себя за свой тупняк, поднял руки вверх.    — Зубенко Михаил, лейтенант полиции. — грузный вяло отдал честь, — Драка.. — констатировал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Что тут, Ночные клубы позакрывали что-ли? Чё, спокойно уже не живётся, граждане?    Даня молчал, тяжело дыша.    — Так.. — грузный подошёл к Дане. — По статье за хулиганство щас поедешь. Если напишет заявление, — он кивнул на всё ещё лежавшего под ним Руслана, — за причинение тяжкого вреда закроем.    Сержант возле Зубенко вдруг засуетился, схватил Даню за плечи и рывком заставил подняться с потерпевшего, отводя в сторону, руки он сковал за спиной наручниками.    — Пройдёмте, гражданин.    Даня дёрнулся было, но грузный тут же шагнул ближе, и его тяжёлая рука легла Дане на плечо.    — Не дури, парень. Ночевать в обезьяннике хочешь? Поехали культурно, без глупостей.    Даня посмотрел на него. Спорить было бесполезно. Это тебе не ГИБДД на трассе. За лишнее движение могут впаять статью 19.3 за неповиновение законным требованиям сотрудника или, того хуже, 318-ую статью – нападение на сотрудника при исполнении. Он молча дал увести себя с площадки и усадить в салон «буханки» на жёсткую лавку вдоль борта. Металлическая решётка отделяла его от передних сидений. Пахло бензином, сырой одеждой и казёнщиной.    Он сидел, расставив колени в стороны и смотрел в потолок. Двигатель завелся не сразу, машина дёрнулась, разворачиваясь. И тут, когда УАЗик медленно поехал мимо подъезда, свет фар выхватил из темноты крыльцо.    Даня увидел их.    Настя и Руслан стояли там возле двери, но не заходили внутрь. Руслан, покачиваясь, привалился плечом к стене, а Настя... Настя стояла перед ним на цыпочках и аккуратно, кончиками пальцев, вытирала кровь под его разбитым носом. Лица её не было видно — только затылок, растрёпанные волосы, но вся её фигура, этот жест, эта забота кричали громче любых слов. Руслан не смотрел на неё, он склонил голову и направил мутный взгляд куда-то в сторону.    В груди что-то неприятно всколыхнулось. Даня дёрнулся, сжимая зубы до скрипа.    — Так, блять! — рявкнул Зубенко, заметив его движение в зеркало заднего вида.    Кашин откинулся обратно на лавку, опуская взгляд в пол.    Злость ушла. Вместо неё внутри поселилось что-то холодное и липкое, как тот самый снег под ногами, но обжигающее, как кипяток. Он вдруг понял, что так и не узнал имени парня, которого только что избил. М-да, неплохо получилось... Эту ночь он точно запомнит надолго. Только немного не по той причине, по которой планировал.