I will always love you Will

      Декабрь 1987 года       Хоукинс, Индиана       Воздух в моей комнате был густым и затхлым, пропитанным запахом пыли, старых книг и страха. Мы сидели на полу, прислонившись спинами к моей кровати, и молчали. Молчание стало нашим новым языком с тех пор, как мы вернулись. Молчание, в котором было больше правды, чем в любых словах. Уилл сидел рядом, и я чувствовал тепло его тела через тонкую ткань его свитера. Я не мог на него не смотреть. Не на его повязку на глазу — нет, я старался не смотреть туда, потому что это было моей виной. Я смотрел на то, как он осторожно держит в руках чашку с какао, как его тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями обхватывают фарфор. Как его русые волосы, ставшие чуть длиннее, падают на лоб. Он был жив. Он дышал. И этого было достаточно, чтобы разбить моё сердце на миллион осколков каждый раз, когда я на него смотрел.       Я думал о том, как он рисует. Раньше он рисовал фантазии, драконов, замки. Теперь он рисовал тишину. Он рассказывал мне об этом. Тишину после битвы. И я понимал эту тишину. Она жила во мне. Это была тишина, в которой звучал голос Векны, шептавший мне, что я испорчен, что моя любовь к Уиллу — это болезнь, раковая опухоль, которая пожирает меня изнутри. Этот голос был лишь эхом голосов, которые я слышал всю свою жизнь. Голоса моего отца, ругающего «этих гомиков» по телевизору. Голоса парней в раздевалке, которые с презрением говорили о каком-то актёре. Голоса всего этого проклятого города, который превращал любовь в позор. Я вырос в этой атмосфере, я дышал ею, и она стала частью меня. Я научился ненавидеть ту часть себя, которая смотрела на Уилла не просто как на друга. Я научился прятать её так глубоко, что иногда сам верил, что её не существует. Но она была. Она всегда была.       Чарли вытащила её на свет. Она сказала мне, что картина — это правда Уилла. Что его чувства — это не выдумка Оди, не искажение. Это он. И в этот момент мой мир рухнул. Но из руин выросло что-то новое. Я больше не мог отрицать. Я любил его. И эта любовь была самым прекрасным и самым страшным, что со мной случалось. Страшным, потому что она могла его уничтожить. Как почти уничтожила. — Майк? — его голос был тихим, почти неслышным.       Я вздрогнул, вырванный из своих мыслей. — А?       Он поставил чашку на пол. Повернулся ко мне всем своим телом, так что наши колени почти соприкоснулись. Я чувствовал тепло, исходящее от него, и оно было одновременно утешающим и мучительным. — Я… я хочу кое-что спросить. О… о том, что произошло. Тогда, в пещере.       Моё сердце ухнуло вниз, прямо в желудок. Нет. Пожалуйста, нет. Я думал, он не помнит. Я молился, чтобы туман боли и шока стёр из его памяти мои слова, моё отчаянное признание. Я надеялся, что это был просто мой кошмар. — Уилл… — Ты кричал, — перебил Уилл, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь в пальцах. — Ты кричал, чтобы я был жив. И ты… ты сказал, что любишь меня. Ты это помнишь?       Я не мог дышать. Комната поплыла, стены сошлись. Я уставился на свои руки, на свои длинные, неуклюжие пальцы, которые казались мне чужими. «Ты помнишь?» А как я мог забыть? Эти слова были выжжены в моей душе, как шрам. — Я был… я не в себе. Векна… он… — Это был ты, — сказал Байерс, и в его голосе не было тени сомнения. — Я знаю, Майк. Я слышал твой голос. Это был ты.       Я поднял на него глаза. Его единственный глаз смотрел на меня так пронзительно, так открыто, что мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать. — Я боялся, — выдохнул я, и слова полетели из меня, как яд, который я так долго держал внутри. — Я всегда боялся. Здесь… в Хоукинсе… это… это неправильно. Говорят, что это мерзко. Что с тобой что-то не так. Я слышал это всю жизнь. От своего отца, от других людей, повсюду. Я думал, что со мной что-то сломалось. Что я… грешный. Или больной. Я думал, что если кто-то узнает, то… то всё кончится. Что ты меня возненавидишь. Что все меня возненавидят.       Я смотрел на него, ожидая отвращения. Отстранения. Жалости. Но он лишь слушал. Его лицо было серьёзным, полным сочувствия, словно он впитывал мою боль, делал её своей. В этом был весь Уилл. — Когда Чарли сказала мне про картину… я понял, что я не один. Но я всё равно боялся. Боялся тебя. Боялся того, что я чувствую. Векна воспользовался этим и потом… потом ты попал в опасность, из-за меня. И весь этот страх стал ничем по сравнению со страхом тебя потерять. И там… я не мог больше врать. Ни перед Чарли, ни перед твоей мамой. Даже перед самим собой. Я бы отдал всё, что у меня есть, лишь бы ты был жив. Я бы отдал свою душу.       Наступила тишина. Длинная, тяжёлая тишина, наполненная пылинками, танцующими в свете лампы. Я чувствовал, как бьётся моё сердце, как стучит кровь в висках. Я выложил на стол свою самую большую тайну. Самый большой стыд. И он не отвернулся. — Я тоже боялся, — тихо сказал Уилл. — Всегда. Я думал, что если ты узнаешь, то… то ты перестанешь быть моим другом. Что ты будешь смотреть на меня так… как смотрят другие. С презрением. — Никогда, — я выдохнул это слово, как клятву. — Никогда, Уилл. Я бы… я бы скорее умер, чем причинил тебе боль. Я бы скорее умер, чем перестал быть твоим другом.       Он медленно протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными. Его прикосновение было огнём, который сжигал весь мой страх, всю мою ложь. — Тогда… что мы будем делать?       Я не знал ответа. Я знал только то, что чувствовал. Я наклонился вперёд и закрыл расстояние между нами. Мои губы нашли его. Это был не поцелуй. Это было касание. Мягкое, неуверенное, робкое. Мои губы были сухими, его — чуть влажными. Я прижался и замер, ожидая. Он не отстранился. Я отстранился сам, паникуя, думая, что я всё испортил, что я напугал его. — Прости. Я… я слишком…       Он не дал мне закончить. Уилл наклонился и сам поцеловал меня. И это было иначе. Он не боялся. Его губы были мягкими, они двигались, исследуя, приглашая. Я ответил ему, и мир вокруг нас исчез. Осталось только это: его дыхание, смешивающееся с моим, его рука, скользившая с моей щеки на затылок, пальцы, запутавшиеся в моих чёрных, вечно непослушных волосах. Мы целовались медленно, нежно, словно боясь спугнуть это хрупкое, прекрасное чувство. Я чувствовал его неровное дыхание, чувствовал, как дрожит его тело. Я чувствовал всё. Я чувствовал, как крепость, которую я строил в своей душе из страха и лжи, рушится, и на его месте растёт что-то настоящее, тёплое и живое.       Я потянул его за собой, на кровать. Мы легли рядом, на моей старой, продавленной перине, лицом друг к другу. Свет от лампы создавал в комнате тёплые, уютные тени. Я целовал его снова и снова, короткими, нежными поцелуями, в губы, в щёку, в уголок его единственного глаза. Мои руки лежали на его талии, я чувствовал тепло его тела сквозь свитер, чувствовал, как он дышит. Это было реально. Уилл был здесь. И он был моим. Мой мозг, привыкший к постоянной внутренней войне, на мгновение затих. Война закончилась. И мы победили.       Моё тело, которое так долго жило в страхе и отрицании, теперь говорило на новом языке. Языке желания. Я чувствовал, как напряжение нарастает внизу живота, как мои джинсы становятся тесными. Это было странное, пугающее и в то же время невероятно притягательное ощущение. Я никогда не позволял этому чувству проявиться так явно, никогда не связывал его с Уиллом. Я всегда гнал его прочь, называя именами, которые слышал от других. Но сейчас… сейчас это было просто желание. Чистое, простое желание быть ближе. Желание слиться с ним воедино, стереть границу между нашими телами. Господи, как я хотел стереть границу между нашими душами.       Я оторвался от его губ и посмотрел на его лицо. В нём не было страха. Только доверие. И то же самое желание, что горело и во мне. Не думая, движимая только инстинктом, моя рука скользнула ниже, к его джинсам. Мои пальцы коснулись твёрдого бугорка сквозь грубую ткань. Уилл вздрогнул и тихо ахнул, его тело напряглось.       Я тут же одёрнул руку, словно обжёгшись. Паника, холодная и липкая, снова схватила меня. Что я наделал? Я напугал его? Я испортил все? Какой же я глупый... — Уилл… прости. Я… ты не против? Я… я хочу, но только если ты… Я никогда…       Он улыбнулся. Той настоящей улыбкой, которую я видел так редко в последнее время. Она осветила всё его прекрасное лицо, и в свете лампы его единственный глаз засиял так ярко, что повязка на другом перестала казаться трагической. Она стала просто частью его. Частью того Уилла, которого я любил. Всегда любил. — Да, — прошептал он. — Я хочу.       Эти слова были моим разрешением. Моим спасением. Я снова поцеловал его, на этот раз глубже, настойчивее, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою нежность, всю свою отчаянную любовь.       Моя рука снова нашла его штаны. Я расстегнул пуговицу, медленно опустил молнию. Звук молнии в тишине комнаты показался оглушительным. Мои пальцы соприкоснулись с тканью его трусов. Они были влажными. Я провёл пальцем по его длине, и Уилл застонал у меня в губы, его бёдра подались вперёд. Я осторожно просунул руку под резинку его трусов. Мои пальцы коснулись его кожи. Горячей, гладкой, абсолютно живой.       Я никогда не чувствовал ничего подобного. Я обхватил его член. Он был твёрдым в моей ладони, пульсирующим, живым. Я чувствовал каждое его биение, каждый вздох, который Уилл делал в ответ на моё движение. Я начал двигать рукой, медленно, неуверенно, повторяя то, что видел однажды в украденной с тумбочки отца журнальной картинке, но это было не похоже на картинку. Это был Уилл. Мой Уилл. Я делал это для него, дарил ему удовольствие. И эта мысль была настолько сильной, что у меня закружилась голова. — Майк… — выдохнул Байерс, и моё имя на его губах прозвучало как молитва. — Всё в порядке? — прошептал я, не прекращая движения. — Всё хорошо?       Он кивнул, его лицо было скрыто в моей шее. — Да… да, пожалуйста… не останавливайся.       И я не останавливался. Я наблюдал за ним, за тем, как его губы приоткрыты, как его бровь сведена к переносице. Я чувствовал, как он расслабляется в моих руках, как отдается этому чувству. Я чувствовал себя хранителем чего-то невероятно хрупкого и драгоценного. Его дыхание стало прерывистым, его бёдра начали двигаться в такт моей руке. Я чувствовал, как Уилл напрягается, как его член становится ещё твёрже в моей ладони, и с тихим, сдавленным стоном он кончил, горячая жидкость ударила мне на руку. Я замер, держа его, пока его тело не перестало дрожать.       Уилл лежал неподвижно, тяжело дыша. Я осторожно высвободил руку и посмотрел на него. Он открыл свой единственный глаз и посмотрел на меня. В нём не было стыда. Только блаженство и безграничное доверие. Он улыбнулся. — Теперь моя очередь, — прошептал Уилл.       Моё сердце замерло. Его рука нашла мои джинсы. Его пальцы были не такими уверенными, как мои, они дрожали. Байерс расстегнул мою ширинку, и его рука коснулась меня сквозь ткань моих трусов. Я ахнул, его прикосновение было электрическим. Он повторил мои движения, просунув руку под ткань. Его пальцы обхватили меня. Я был так возбуждён, что едва сдержал стон. Уилл начал двигаться, сначала робко, потом с большей уверенностью, глядя мне в глаза, словно ища одобрения. — Ах, Уилл… — я не мог говорить. Я мог только чувствовать.       Он наклонился и поцеловал меня, и его рука ускорила темп. Я потерял счёт времени. Были только его губы, его глаз, его руки на мне. Я чувствовал, как давление внутри меня нарастает, как неизвестная волна поднимается всё выше и выше, готовая обрушиться. В один момент я застонал ему в губы и моё тело содрогнулось. Я рухнул на подушку, совершенно опустошённый.       Мы лежали рядом, молча, прислушиваясь к дыханию друг друга. Уилл прижался ко мне всем телом, спрятав лицо у меня на груди. Я обнял его, прижимая к себе. Я был высоким, он был ниже, и он идеально ложился в мои объятия. Его русые волосы щекотали мой подбородок. — Я люблю тебя, Майк, — прошептал Уилл.       И в этот момент я понял. Всё, чего я боялся, всё, от чего я бегал, — это было ничто по сравнению с этим. Это чувство не было неправильным или мерзким. Оно было настоящим. Оно было спасением. — Я люблю тебя, Уилл, — ответил я, и эти слова были самыми лёгкими и самыми правдивыми, что я когда-либо говорил. — Я всегда буду любить тебя.       Я лежал, прижимая Уилла к себе, и думал обо всём, что любил в нём. О том, как он смеялся, когда мы играли в «Подземелья», как его смех всегда был тихим, но заразительным, и от него становилось легче. О том, как он аккуратно собирал свои карандаши, как будто каждая линия на листе имела значение, как будто весь мир зависел от его заботы и внимания к деталям. О его взглядe — пронзительном, открытом, честном, которое могло без слов сказать больше, чем целая комната людей. О том, как он всегда замечал, когда мне грустно, и тихо подталкивал меня к свету, даже если сам едва держался на ногах.       Я любил его привычки — как он теребил край свитера, когда волнуется, как щурится, думая о чём-то своём, как он делал маленькие, почти незаметные добрые вещи для других, просто потому что хотел. Всё это — его маленькие, человеческие детали — делало его настоящим, и я понимал, что был бы сумасшедшим и глупым, если бы не понял, что хочу быть рядом с ним.       И теперь, держa его в своих объятиях, я чувствовал себя свободным. Свободным от страха, свободным от стыда, свободным от чужого мнения, от всех «ты не должен» и «это неправильно». Потому что Уилл был настоящим, добрым, храбрым, прекрасным человеком — и я был бы полным идиотом, если бы не позволил себе любить его, если бы упустил этот шанс быть с ним.       Я гладил его по спине, его руки обвили меня в ответ, и в этот момент мир вокруг нас перестал существовать. Всё, что имело значение, это мы. Я больше не прятал свои чувства.       Я любил Уилла, и всегда буду любить.