Сгорая, видеть свет

— Это просто невозможно. Намана методично мерила шагами комнату. В такие моменты она даже немного жалела, что не курила. К алкоголю на рабочем месте её начальство относилось гораздо строже, чем к сигаретам, а в её кабинете так удобно были установлены панорамные окна, которые при желании открывались на распашку. Недавно полученные с Терры новости ещё больше взволновали, и без того находящийся в шатком положении, Свет. Зелёный Мор, завоевание Тьмой светлых префектур и их приближение к одной из крепостей, отсутствие даже попытки дать отпор со стороны светлой армии и, что самое сомнительное, полный отказ Верховного и Паладинов как либо комментировать происходящее. Всё это, очевидно, приводило к пересудам среди светлых душ. Уже никто не скрывал своего недовольства, СМИ выпускали самые смелые теории, уже несколько раз всплывали новости о подавлении бунтов. Все прекрасно понимали, что ни чем хорошим это не закончится, и многие задавалсись вопросом, к чему же им стоит готовиться. Больше всего это волновало Первого Паладина. «Что будет дальше?»–этот вопрос во всех его вариациях девушка слышала уже кажется раз пятьсот. От неё ждали ответа, Бетельгейзе была уверена, что её как обычно не подведут, но проблема была в том, что Намана не видела. Хоть головой об стену расшибись, не видела! Звезда снова села за рабочий стол, возвращаясь к записям. Символы, чертежи и надписи заполняли собой несколько листов. Одни знаки наслаивались на другие, некоторые фразы обрывались буквально на полуслове, а почерк в некоторых местах был настолько корявым, что было непонятно, буква это или цифра. Вряд ли во всей вселенной нашлась бы душа кроме неё, которая разбиралась бы в её записях. Девушка вздохнула и снова принялась за измерения. В общем-то, в этом почти не было смысла, всё было понятно и так, но она просто не могла поверить, что подобное возможно. Она пыталась что-то сделать с ними: пробовала взять более точные замеры, изменяла маштаб, пыталась достроить оборвавшиеся схемы, наложить один чертеж на другой, а в итоге... Ничего! Ноль! Чистейшая пустота и абсолютная бессмыслица! Бред, не имеющий никакой информационной ценности. Девушка закрыла глаза и помассировала виски. Быть может, Намана уже и правда начинала сходить с ума, но ей показалось, что где-то на краю сознания, будто в качестве издёвки, промелькнули два знакомых силуэта. Двое абсолютно идентичных, будто отражения друг друга неделимые, всегда существующие лишь вместе, она видела их сколько себя помнила. Преследовали практически с первого видения, порой могли пропасть на генезисы, но всё равно рано или поздно напоминали о своём присутствии. Только вот теперь их присутствие стало слишком уж навязчивым. Они игрались с временным горизонтом, словно тот был конструктором в руках нетерпеливых детей. Строили, ломали, ещё не успев создать что-то внятное, перестраивали заново, а потом, передумав, начинали по верх изначального каркаса клеить совсем другую конструкцию, и всё это так быстро, что уследить было просто невозможно. Звезда открыла глаза и уставилась в потолок. – Ей, мозгоебы. — она в душе не чаяла, как их стоит называть, обращение менялось в зависимости от настроения и ситуации — Я конечно не смею лезть в ваши великие вселенские планы, да и куда мне, плебейке, но можно как-то по точнее? А то я такими темпами совсем с катушек слечу. От чего-то она была уверена, что её услышат, всегда слышали, а вот послушают ли... Это была лотерея, при чем с довольно маленьким шансом на победу, но пару раз ей повезло.

***

Ледяной, стерильный воздух тренировочного зала был пропитан запахом озона от отработанных манипуляций и едкой горечью дешёвого кофеинового концентрата. Ливор Сгорающий стоял, прислонившись к холодной стене из абсорбционной стали, его истощённая фигура казалась ещё более хрупкой на фоне громоздкого оборудования. В руке он сжимал термочашку с остатками коричневой жижи. Он сделал глоток, и его лицо, всегда бледное, исказилось гримасой чистого отвращения. — Сладкое. Ненавижу, – проскрипел он, словно вынося приговор. Как же он ненавидел все. Он просто хотел прийти в свою квартиру, которую делил с Наманой, и проспать по меньшей мере 2 эллера. Перед ним, запыхавшаяся и сияющая, топталась его подопечная-рекрут, Прамоджента из генума Дестэл. Едва доходившая ему до груди, она казалась живым комком голубого эфира. Её коротко остриженные волосы торчали во все стороны, как у напуганного люминоса после удара током, а на щеках горел серебряный румянец от усердия. — Луц, я… – начала она, её глаза сияли безудержным обожанием. Ливор вздохнул, и этот звук был полнее той вселенской усталости, что он носил в себе. Он перебил её, не повышая голоса, но его тон был подобен лезвию, опускающему гильотину. — Я же просил не называть меня так. Прамоджента смущённо покраснела ещё сильнее, сжав руки в кулачки. Губы задрожали. Господи, какая же слабачка, может заплакать от одной единственной фразы. Ливор еле заметно скривился, но морщинка все же появилась возле рта. — Простите! Просто вы такой потрясный! – выпалила она. – Служите второму паладину и в хороших с ним отношениях! Это же так круто! А ещё в хороших отношениях со всеми паладинами, я даже представить этого не могу! Я даже на тринадцатого боюсь посмотреть, а вы... Уголок губ Ливора вновь дрогнул, изобразив нечто, отдалённо напоминающее улыбку-бантик. Холодную, циничную и без тени тепла. — Ой, не надо, – отмахнулся он, поднося чашку ко рту и выливая в себя остатки отвратительной бурды, с видом эквилибрума, принимающего яд. – Этого может добиться любой эквилибрум. Луц Зербраг не настолько страшен, как о нём говорят. Просто нужно знать, какую кнопку нажать. И иметь схожие с ним взгляды. Впрочем, это уже детали. Он поставил пустую чашку на ближайший выступ и потянулся к энерглассу, прикреплённому к поясу. Экран прозрачного устройства сейчас был усыпан значками непрочитанных сообщений. Десятки. Все от одного отправителя. Ливор почувствовал лёгкое, знакомое предчувствие. Он открыл переписку. И на него, словно шквал обломков после взрыва, вывалилась истерика. Сообщения налетали одно за другим, перескакивая с темы на тему, полные заглавных букв, разорванных предложений и многоточий, которые кричали громче любых слов. "Ливор ты конченый ублюдок ты где вообще когда я тут сдохнуть могу с этими проклятыми архивами я уже вижу узоры на стенах они шевелятся они хотят меня съесть" "я трижды прокляла тебя и твой кофеиновый напиток и твою самокрутку и твой чёртову привычку исчезать когда нужно хотя бы слово нормальное сказать" "если через цебер я не выйду отсюда я найду способ сделать так чтобы эти узоры пошли и съели тебя первым ты слышишь меня ты тупая высохшая палка" "ну и конечно же молчишь как всегда потому что тебя ничего не волнует кроме твоего дерьмового писанины и этих твоих паладинов ты тварь бесчувственная" "Я ТЕБЯ ПРОКЛИНАЮ ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ПРИЕДЕШЬ И НЕ ПРИВЕЗЕШЬ МНЕ ХОТЯ БЫ ЧУТЬ ЧУТЬ ДУРМАНА Я УМРУ И ВСЕ МОИ ГРЯЗНЫЕ ТАЙНЫ УЙДУТ В МОГИЛУ ВМЕСТЕ СО МНОЙ И ТЫ БУДЕШЬ ВИНОВАТ…" "ладно не проклинаю. но всё равно виноват. почему ты не отвечаешь? ты с ним? со своим луцем? предатель. солнцеликий ублюдок. я всё вижу." "шучу. не вижу. но чувствую. здесь пахнет пылью и отчаянием. и я вспомнила про ту штуку.. и про два силуэта… опять. в голове шумит. помоги." "или не помогай. мне всё равно. я сама. всегда сама." И так далее. Вопли о помощи, перемежающиеся с язвительными оскорблениями, угрозы самоуничтожения, моментальные переходы на шёпот и обратно на крик. Чистейшая, нефильтрованная истерика эквилибрума, загнанного работой, собственными страхами до грани нервного срыва. Ливор стоял неподвижно, его пальцы замерли над экраном. Его лицо, обычно являющее собой маску равнодушия, оставалось непроницаемым. Лишь глубоко в глазах, в этих багровых провалах, обведённых чёрным, что-то шевельнулось. Не раздражение. Не досада. Нечто более сложное. Знакомое. Почти… родственное. Намана как обычно, все что-то от неё требуют, считая, что она справится без помощи. Тартские дети, чтобы их настигла та же участь, что и Тамалекрон... Прамоджента, видя, как он уставился в энергласс, робко кашлянула. — Луц?.. То есть, Ливор? Всё в порядке? Ливор медленно поднял на неё взгляд. Его усталая улыбка-бантик вернулась, но теперь в ней было что-то металлическое, отточенное. — Всё в идеальном порядке, рекрут, – произнёс он своим хриплым, ровным голосом. – Просто… коллега немного перерабатывает. Нуждается в психологической поддержке. И в дурмане. Без сахара. Он отправил короткий, лаконичный ответ в общий хаос сообщений Наманы: "Успокойся. Через цебер буду. Дурман притащу. Манускрипт посмотрю. Силуэты заглушишь как в прошлый раз, музыкой. Или разбей что-нибудь. Неважно. Главное – не себя. Кого угодно, но не себя. А если Антареса, то вообще цены тебе не будет" Он отключил энергласс и снова повернулся к Прамодженте. В его позе не было ни тени той усталости, что звучала в голосе секунду назад. Была лишь холодная, собранная эффективность. Вновь разбираться с высшим светом. До чего скучно. — Ну что, где мы остановились? На корректировке эфирного резонанса при фазовом смещении? Покажи ещё раз. И на этот раз постарайся не взорвать симулятор. У меня сегодня, как видишь, и без того насыщенный день. Тренировка подходила к ключевому моменту. Ливор, преодолевая волну тошноты от сладкого послевкусия кофеина, сосредоточенно следил за тем, как Прамоджента пыталась стабилизировать неуклюжий, но податливый сгусток эфирной энергии. Её маленькие руки дрожали от напряжения, голубоватое свечение её спектра пульсировало в такт сердцебиению. Ещё немного и она могла бы поймать этот неуловимый баланс между силой и контролем, тот самый, что отделяет рекрута от полноценного воина Света. Но, Ливор знал, что произойдёт это отнюдь нескоро. И как итог, Вселенной, казалось, было глубоко наплевать на личные прорывы и педагогические моменты. Дверь в тренировочный зал с грохотом распахнулась, впустив не холодный сквозняк, а вихрь паники. В помещение ворвались несколько планетаров. Их обычно спокойные, каменные лица были искажены тревогой, а в разноцветных глазах, отражающих их небесные тела, плескалось настоящее смятение. Они заговорили все сразу, их голоса, обычно низкие и размеренные, слились в пронзительный, невнятный хор. — …на Терре! — выкрикивал один, его кожа, напоминающая цвет глубокого бархата из кабинета 10 паладина, казалось, потускнела. — Зелёный мор! Прорыв в секторе Кальцеона! – вторил другой, размахивая руками, на которых мерцали карты-татуировки созвездий. — …уже мобилизованы патрули Соларума, но масштаб… данные противоречивы… — Ваша… – третий планетар, более собранный, резко обернулся к Ливору. Его взгляд, полный какого-то двусмысленного, тяжёлого знания, скользнул мимо него, к стене, за которой, в лабиринтах архивов Зеркального Шпиля, уже двое наомов безвылазно трудилась Намана. Он многозначительно кивнул в ту сторону. О, Ливор знал этот взгляд, эти вечные слухи и ставки, с каждым эллером росшие, по поводу их с Наманой "сопряженния" – …подруга, уже разбирается по прямому приказу первого паладина. Луц Бетельгейзе задействовала её лично. Считает, что луц Намана может дать корректную оценку. В словах "уже разбирается" и "задействовала лично" звучала не просто констатация факта. Слышалось нечто вроде сочувственного предостережения. Тарт. ТАРТ. Опять все повесили на неё, сколько можно?! Все знали, что такое Зелёный мор. Буйное, неконтролируемое распространение Обливиона, пустоты, пожирающей память, материю, саму реальность. И все догадывались, что психодар Наманы, её способность видеть прошлое и будущее, чувствовать искажения во временном горизонте, в таком хаосе был не инструментом, а раскалённым железом, прижатым к открытым нервам. Работать с этим было равносильно пытке. — Теперь и ваша очередь, луц, ‐ планетар перевёл взгляд прямо на Ливора, и в его глазах не осталось ни капли двусмысленности, только холодный приказ. – Бетельгейзе требует вас. Прямо сейчас. В её личные покои. У неё есть… информация. Требующая вашего… специфического взгляда. Ливор не шелохнулся. Он стоял, всё ещё полуобернувшись к Прамодженте, которая замерла со своим сгустком светозарного огня, её восторг сменился испугом. Внутри него всё обрушилось. Усталость, копившаяся зомами, отвращение к сладкому кофеину, раздражение от истеричных сообщений Наманы, тупая головная боль от вечного недосыпа, всё это слилось в один сплошной, беззвучный рёв. "Да сколько можно?!" Ему не дали закончить тренировку. Не дали даже перевести дух. ДАЖЕ ПОСПАТЬ В КОНЦЕ КОНЦОВ. Его вырывали из одной зоны хаоса, чтобы швырнуть в другую, куда более масштабную и опасную. Он обречённо, медленно выдохнул. Воздух вышел из его лёгких со свистом, словно из проколотого баллона. Он повернулся к Прамодженте, и его лицо снова стало маской. Пустой, профессиональной, лишённой каких-либо следов только что бушевавшего внутреннего шторма. — Упражнение завершено, – сказал он ровным, бесцветным голосом. – Отдыхайте, рекрут. Вы сделали достаточно. Дальнейшие инструкции получите от дежурного инструктора. Не дожидаясь ответа, он кивнул планетару. — Ведите. Он пошёл за ними, его шаги по-прежнему были лёгкими, несмотря на истощённость. Он не думал о Терре, о Зелёном море, о миллионах душ приземленных, которые сейчас, возможно, уже стирались в небытие. Он думал о Намане, вцепившейся в манускрипты в своей камере-одиночке, пытающейся разобраться в хаосе, который, он знал, бился в её собственном сознании с удвоенной силой из-за её дара. Он думал о Бетельгейзе и о той информации, которая требовала его "специфического взгляда»". Взгляда писца, собирателя грязи, циника, умеющего видеть подоплёку даже в апокалипсисе. И глубокая, чёрная усталость в его душе кристаллизовалась в холодную, ясную решимость. Ему снова предстояло погрузиться в грязь, в боль, в чужие тайны, с шкафом, полным скелетов. И на этот раз ставки были выше, чем когда-либо. В его кармане тихо вибрировал энергласс. Наверняка с новыми сообщениями от Наманы. Он даже смотреть не стал. Он просто шёл, готовясь снова стать Сгорающим.

***

Голова раскалывалась, видения всё ещё упрямо преследовали её, как бы звезда не пыталась от них отмахнуться. Порой они и раньше приходили сами, когда должно было произойти что-то, несущее прямую угрозу её жизни или когда во временном горизонте по той или иной причине происходил резкий сдвиг. Но почему они были так настырны сейчас, когда по факту даже показать ничего не могли, для девушки оставалось загадкой. Намана отмотала ветку своих сообщений вверх и перечитала. Чем больше она вчитывалась, тем сильнее ей не нравилось. Собственный истеричный тон, беспричинные оскорбления, скачки с темы на тему и отсутствие пунктуации - всё это начинало раздражать сообщения так с пятого. Может отредактировать по-быстрому, или вообще удалить, пока Ливор не в сети? Под каждым сообщением, одно за одним появлялось обозначение «прочитано». Значит не получится. А затем появилась плашка «печатает». Его ответ был таким же как и всегда: лаконичным и холодным, но с едва различимой нотой заботы. Вполне неплохо. Не услышать привычное «Завали ебало» уже было везением. Девушка наконец нашла в себе силы оторваться от мягкого кресла. Цебер, всего-лишь цебер, который нужно пережить и у неё будет и Ливор и бутылка дурмана. А там, глядишь, и возможность вырваться домой появится и там поспать...сколько-нибудь. Она уже не решалась брать конкретные цифры. Весь её генезисами выверяемый режим сна крайне стремительно катился в Обливион ещё со времён смерти Оттаны, такого цирка с выбором нового Верховного ей ещё видеть не доводилось. Интересно, как там их квартирка? Наверное, Люм со скуки уже всё верх дном перевернул. Намана всё-таки решила отложить свою борьбу с наглостью высших сил на потом. У неё ещё будет время разобраться с неопределённостью будущего, но потом, когда не будет готова сжечь тут всё, включая себя, если вместо внятного ответа, ей снова подсунут бессмыслицу. Листы были убраны в отдельную папку, куда отправлялись всё её неудачные предсказания, которых за столь короткий промежуток времени скопилось до неприличия много. Выкидывать Намана не решалась, внутри неё всё ещё оставалась надежда на то, что однажды на неё снизойдёт озарение и всё в её голове сложится воедино и эти бумажки из хлама превратятся в ценнейшие документы, которые помогут предотвратить уничтожение вселенной, а ей за них выпишут премию такого размера, что работать больше не придется ни наома больше. В реальности же, она просто бросит их в камин, когда будет достаточно взбешена. Увы, на этом дела не заканчивались, даже близко не были. Кроме будущего, в её работе также было и настоящее и прошлое. Архивы, прошения, доклады, бумаги на подпись , которые были не так важны, чтобы отправляться к палладинам и другим особо важным шишкам, а потому скидывалось на эквилибрумов её уровня. Кучи стопок, требовавших изучения, заполнения и сортировки. Как же много было тартских бумажек! Ну вот за что ей такое? Девушка вздохнула и монотонно, почти на автомате, произнесла выученную на такие случаи речь: – Ничего Намана, скоро это у тебя пройдёт. Вот появится у тебя мужик нормальный, он тебя от всей твоей дури избавит. Сопряжетесь вы с ним, и про карьеру свою, путешествия, гулянки ты в миг забудешь, будешь дома сидеть, с работы его ждать, домашними делами заниматься. А потом детей ему родишь, ты девчонка крепкая, наверняка и не одного выдержишь, а с детьми тебе уж точно скучно не будет. Бррр. Каждый раз передергивало, как в первый. Она была даже благодарна тому пьяному в стельку вояке, с дальней префектуры, что однажды сказал ей это. Да, звучало отвратительно, но зато в качестве мотивации всегда работало на ура. Просто Цебер, просто пережить этот тартский цебер и разобраться хотя бы с половиной документов, остальное уже можно будет аккуратно сплавить её подчинённым. А прошло чуть меньше цебера, спрессованный в бесконечную череду тревожных сводок, экстренных совещаний и бесплодных попыток загнать необъятную катастрофу в рамки отчётов. Воздух в архиве, где уже который наом томилась Намана, был густым и спёртым, пахнущим пылью древних мемориумов, озоном от перегруженных проекторов и едкой, знакомой ноткой паники. Ливор ворвался внутрь не как буря, а как ледяной шквал. Дверь отскочила от стены с глухим стуком. Он замер на пороге, и его внешность была обманчиво спокойной. Та же худоба, те же тени под глазами, та же безупречная, хоть и потрёпанная одежда. Но знающий взгляд уловил бы детали: губы, обычно поджатые в тонкую ниточку беспокойства или циничной усмешки, были сейчас сжаты в жёсткую, бледную линию. И его руки, вечно дрожащие, предательские конечности, выдававшие всю глубину его нервного истощения были замершими. Абсолютно неподвижными, вцепившись в складки плаща так, что костяшки побелели. Это застывшее, неестественное спокойствие тела кричало о внутреннем бешенстве громче любого крика. Он пересёк комнату, его шаги были беззвучными, но ощутимо тяжёлыми. Не глядя на Наману, которая сидела, сгорбившись, над грудой голографических схем с блокнотом в руках, её лицо было серым от усталости, а глаза горящими лихорадочным блеском, он сунул ей в руку небольшую, неприметную бутылочку. Она выглядела как обычный газированный напиток, безалкогольный, безобидный. Но оба знали, что внутри – высококонцентрированная амброзия, смешанная с бодрящими эликсирами. Тяжёлая артиллерия против выгорания Видящей, которую Ливор добывал таинственными, никогда не озвучиваемыми путями. И только тогда, передав ей эту молчаливую поддержку, он дал волю тому, что клокотало внутри. — Нет, ну это уже ни в какие ворота, – его голос прозвучал негромко, но с такой сконцентрированной, ледяной яростью, что слова казались осколками стекла. Он уставился в стену, сверля её взглядом, в котором горели все оттенки чёрного отчаяния и бешенства. – Бетельгейзе смотрела на меня так, будто я ей должен. Так и требовала ответы на такие вопросы, на которые даже сама Вселенная ответа дать не может! "Какова вероятная конечная точка распространения Мора с учётом переменных эмоционального состояния местного Имперума?" "Можно ли выделить паттерн в искажениях временного горизонта, предшествующих прорыву, и если да, то является ли он причиной или следствием?" Он замолчал, сделав резкий, прерывистый вдох. Его замершие пальцы ещё сильнее впились в ткань. — "Второй паладин отзывался о вас куда лучше", – процитировал он сквозь стиснутые зубы, и в его голосе прозвучала чистейшая, неразбавленная ненависть. – Да чтоб тебя Обливион поглотил! Весь, до последней чёртовой частицы и атома! Он резко обернулся к Намане, как бы ожидая от неё подтверждения, соучастия в этом безумии. И увидел, что она, не отрываясь, осушила уже половину бутылки. Её горло работало судорожными глотками, а когда она наконец оторвала её от губ, в её глазах был уже не только лихорадочный блеск, но и притуплённая, химическая отстранённость. Дурман начал своё дело. — Это невозможно, – выдохнула она, её голос был хриплым и сбившимся. Она смотрела не на него, а в пространство перед собой, где мерцали схемы Зелёного мора. – Всё катится в тартарары. Луц ждёт от меня ответа, все ждут от меня ответа! А я что?! – её голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. – Я даже увидеть не могу, что там происходит в будущем! Только эти тартские силуэты, так они ещё и улыбаются мне, словно непричём! Эти… твари! Они смотрят из дыр в реальности и ухмыляются! А я должна по их ухмылкам определить эпицентр апокалипсиса! Она говорила на одном дыхании, её слова лились потоком, обнажая ту самую рану, которая сводила её с ума – невозможность использовать свой дар в ситуации, где само будущее, казалось, было заражено и скрыто за ширмой насмешливых, инопланетных сущностей. И тогда, в ответ на её истерику, на лице Ливора произошла метаморфоза. Маска ледяной ярости сползла, словно её смыло волной. На её место налезла другая, знакомая, раздражающе спокойная маска ироничного, вечно несерьёзного циника. Уголки его губ дрогнули, изобразив ту самую, саркастическую улыбку-бантик. — ну слушай, они не шлют тебя куда подальше и не орут, что завтра вселенная сколлапсирует, а значит все не так страшно, – усмехнулся Ливор сделав пару жестов. – тем более, ты ведь и раньше их видела, может вообще они так пытаются намекнуть на решение проблемы? А если серьёзно, то вообще ничего не видишь? Совсем-совсем? Может дар барахлит? – Паттерн то вычислить можно... «Теория повторения временного халоса и его структурирование» была выведена ещё в эру Императоров, а впервые была доказана и применена на практике только в эру Войдов. Дайте мне выходной, пару полноценных здоровых циклов сна и я найду тех, кто сможет его вычислить и организую их работу. — едва слышно пробормотала девушка, откупоривая бутылку —Только вот эта информация сейчас будет бесполезна. Да и не факт, что с учётом того, как шакалит в последнее время горизонт, получится проследить за какой-то конкретной линией достаточно далеко, чтобы вычисления имели достаточную точность. Намана чувствовала, как к с каждым глотком к ней постепенно возвращалась жизнь. Точнее, жизнью это всё ещё сложно было назвать, до неё ещё было очень далеко, но уже чем-то напоминало существование. По крайней мере, она уже не чувствовала себя так, словно при любом неаккуратном движении голова просто напросто отвалится от тела. Звезда поморщилась, сжала голову руками и замычала, без слов прося Ливора быть потише. Вселенная, как же у неё всё-таки болела голова. Он повысил голос едва ли на пол тона, а для Наманы это уже ощущалось так, будто ей прострелили оба виска разом и при этом ещё и ударили лбом об столешницу. – Вижу, в этом-то и проблема. Ко мне постоянно приходят видения, даже если я их не призываю намерено, они тянут меня за собой и отмахнуться не получается. Если не обращаю внимания - начинают разъедать изнутри. Так плохо становится, чувствую, что меня сейчас наизнанку вывернут и всё равно проходится смотреть. Только вот смотреть там не на что. Бесконечное месиво из цветов, запахов, света, абсолютной темноты и чьих-то криков, и всё это так быстро, что невозможно ничего разглядеть и воспринять. Тошнить начинает. Намана замолчала. Она взяла бутылку со стола, задумчиво покрутила в руках, а потом залпом опрокинула в себя всё остававшееся в ней содержимое. Девушка не глядя скинула её в урну. Правда промахнулась. Звон разбившегося стекла показался оглушительным, как и последовавший за ним, полный страданий и боли стон. – Там всегда только они... И ворота ещё... – Какие ворота? Про этот образ ещё не знал даже Ливор. В основном потому что он был относительно новым. Ворота появились в её видениях лишь в этом мерионе, да и не лезли в глаза так навязчиво. Как правило они были где-то на самом краю, так что и заметить порой было нелегко. Однако теперь всё было по-другому. – Обычные, на железные похожи, а на них какие-то узоры сложные, в какой-то степени на старые языки смахивает. Высокие, метров так.. – она вытянула руку вверх, примеряясь – шесть. Только от них чувство неприятное. Будто надо мной нависает кто-то в десятки раз сильнее меня и в случае чего, защититься я никак не смогу. — Шесть метров, говоришь? – переспросил Ливор, и в его голосе зазвучала откровенная, почти издевательская весёлость. – Скромненько. Я ожидал чего-то более монументального от «ворот», которые являются в видениях к провидцу во время вселенской чумы. Обычно в таких случаях являются Врата Плит, покрытые ликами плачущих эквилибрумов, или что-то в этом роде. А тут… железные калиточки. С узорчиками. Практично. Непафосно. Но мне не нравится. И узоры, похожие на старые языки, – продолжил он, словно разгадывая головоломку за чашкой кофеина. – Может, это приглашение? "Добро пожаловать в Обливион, у нас бесплатный сыр и вечные муки". Или инструкция по эксплуатации? "В случае апокалипсиса нажмите на рунический символ "омега" и бегите, не оглядываясь". Намана сжала виски, её лицо исказила гримаса. Его тихий, насмешливый голос резал её воспалённое сознание острее любого крика. – Ливор, перестань… – простонала она. – Но нет, – Сгорающий игнорировал её просьбу, его глаза блестели холодным, аналитическим светом. – Ты сказала "чувство, будто надо мной нависает кто-то в десятки раз сильнее" Ключевое слово "чувство". Не факт. Не знание. Чувство. То, что рождается в твоей голове от перегрузки, недосыпа и галлюцинаторного коктейля из дурмана и амброзии. Твоё подсознание, дорогая, пытается упаковать невыносимый поток бессмысленных данных во что-то структурированное. Во что-то знакомое. В врата. Потому что врата это граница. Переход. То, что можно открыть или закрыть. Гораздо уютнее, чем бесформенное "месиво из цветов и криков", не правда ли? Тишина в архиве после его слов стала густой и неловкой. Намана сидела, сжав голову руками, пытаясь загнать обратно в череп раскалённые осколки мыслей и тот приступ жгучего стыда, что он вызвал. Железные ворота. Шесть метров. Практично, непафосно. Чёрт, он всегда умел сбить спесь и выставить её истерику в самом нелепом свете. Но где-то в глубине, под слоями химического тумана и унижения, змеилось холодное, ясное знание: она точно видела их. И они пророчили нечто такое, от чего кровь стыла даже в её перегретых жилах. Она не выдумала этот образ. Она его поймала. Уродливый, чужеродный крюк в потоке хаоса. Ливор, видя, как она борется сама с собой, внезапно сменил тактику. Он не стал давить дальше. Он просто подошёл и опустился рядом с ней на холодный пол архива, прислонившись спиной к тому же шкафу с инфорами. Движение было неожиданно плавным, почти небрежным. Он достал из внутреннего кармана тонкую, тёмную самокрутку, зажёг её кончик красным светозарным огнем, почти невидимой вспышкой и глубоко затянулся. Едкий, дым лития смешался с запахом пыли и озона. Напряжение слегка спало, сменившись усталой, обречённой близостью двух существ, загнанных в угол одной и той же вселенской катастрофой. Намана, почувствовав сдвиг, опустила руки. Голова всё ещё гудела, но острая боль притупилась. Она уставилась в пространство перед собой. — Ну и чего хотела от тебя Бетельгейзе? – спросила она наконец, голос её был сиплым, но уже без истеричных нот. – Кроме как задать вопросы, на которые ответа нет даже в Принципиуме? Ливор выпустил струйку дыма, наблюдая, как она клубится под потолком. — Хотела, чтобы я нашёл брешь в отчётах Соларума. Паттерн, который указывал бы на то, что Зелёный мор – не природная аномалия, а… направленное воздействие. Диверсия. – Он произнёс это ровно, но в его глазах мелькнуло что-то острое. – Ищет козла отпущения. Или настоящую причину. Не уверен, что хуже. А ты что, ревнуешь к вниманию первой паладинши? Намана фыркнула, но это был слабый, уставший звук. – Да брось. Мне интереснее другое. А что хочет от тебя та… Прамоджента, кажется? Та рекрут, что смотрит на тебя так, будто ты не луц, а сам луц Баэрдод Путеводный ат Прима во плоти. Глубже, чем просто восхищение. Ливор сделал очередную затяжку, его лицо в клубах дыма казалось призрачным. – Хочет учиться. Хочет стать сильнее. Видит во мне… проводника. Или скальпель, которым можно вскрыть свою слабость. Обычная история. Ты же знаешь, какими бывают рекруты. Все рвутся доказать, что они не просто пушечное мясо для вечной войны. — Гм, – Намана потянулась к своей пустой, но всё ещё стоявшей рядом бутылке, передумала и просто обхватила колени. – А ты её… не боишься? Таких восторженных легко обжечь. Или раздавить. Особенно такими, как мы с тобой. — Бояться? – Ливор усмехнулся, и это был сухой, беззвучный смешок. – Меня в рекрутстве не такие ломали. И не так. Она выживет. Или нет. Её выбор. Моя задача – показать, где лежат грабли. Наступать на них или нет уже её дело. Пауза снова повисла в воздухе, но теперь она была более комфортной, заполненной дымом и общим, безмолвным пониманием. Намана, чувствуя, что дурман наконец-то начал работать не как яд, а как щит, позволила себе расслабиться на долю секунды. И тогда, почти машинально, выскользнуло имя. То самое, которое никогда не произносилось вслух между ними. — Напоминает немного… Тейлиан по твоим рассказам, – пробормотала она, глядя в потолок. – Такая же… яркая. И такая же хрупкая в своей одержимости. Имя повисло в воздухе, словно разбитое стекло. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Ливор, только что расслабленно выпускавший дым колечками, вздрогнул всем телом, как от удара током, дрожь пробежала от пят до затылка с красными расстрепанными волосами. Его рука с самокруткой дёрнулась, пепел осыпался на пол и, прошипев, закончил свое существование. Сгорающий резко повернул к ней голову, и его глаза, всегда скрытые за завесой усталой апатии или циничной насмешки, вспыхнули чистым, животным, нефильтрованным ужасом и яростью. В них не было ни намёка на игру. Только шок и запретная, застарелая боль. — Заткнись, – прошипел он. Голос его был негромким, но в нём вибрировала такая низкочастотная, леденящая угроза, что у Наманы по спине побежали мурашки. – Заткнись. Сейчас же.

***

Намана покачала головой. Ей было стыдно за то, какой бессмысленной казалась её истерика со стороны, но одновременно с этим хотелось возразить, объяснить то, что Ливор, без сомнения, и так знал, потому что она уже успела прожужжать ему все уши с этим. Чувства всегда были такой же частью её видений как зрение или слух. На всё, что в них видела, она так или иначе находила отклик внутри себя. Будто душа уже заранее знала, через что ей предстоит пройти и так же заранее этого боялась. Эти странные, не не понятные по своей природе эмоции, спасали её там, где холодные сухие факты были бессильны. Ведь временой горизонт не всегда спокойно позволял исследовать себя, по щелчку пальцев давая безупречные сведения в эйч ди качестве и режиме полного погружения. Если бы всё, что в итоге доходило до Бетельгейзе было лишь безупречными фактами и стопроцентным знанием, она бы на своей должности так долго не продержалась, а легионы светлой армии поредели бы еще сильнее, чем сейчас. При чём только по её вине. Девушка было открыла рот, чтобы если не оспорить его слова, то хотя бы оправдаться, но очередное помутнение позволило выдавить лишь несвязное бормотание. Ладно, возможно это знак. "Не может ведь быть такого, чтобы все вокруг ничего не понимали и не видели и только мне одной удалось открыть великую вселенскую тайну, увидеть которую никто больше не удостоился. Что-то многовато я на себя беру. Обычно все эти эквилибрумы, которые больше всех знают и непременно всегда правы не в кабинетах зеркального шпиля сидят, а в комнатах со стенами помягче" Нет, ей туда было рановато. По крайней мере, Намана планировала туда переехать разве что в ближайшее никогда. – Хорошо, хорошо. Возможно, ты прав.

***

Под его полным ярости взглядом Намана невольно сжалась. Она и сама успела пожалеть о том, что вообще произнесла это тартское имя, однако лишь увидев его реакцию, полностью осознала свою ошибку. И зачем только вспомнила? Звезда почти ничего не знала о ней и том, что она сделала, но того, что Ливор ей рассказал, его странных чёрных шуток и брошенных между делом фразочек, было достаточно, чтобы понять динамику их взаимоотношений. Для себя Намана решила, что ненавидит её. Ненавидит, кем бы она не была и какой бы не оказалась вся правда. Ни одно живое существо не вызывало в ней столько ненависти, как одно единственное имя и абстрактный образ. Не раздражение, не отвращение, не стыд, а именно чистая, идущая от самой души, ненависть. Ливор наверняка сказал бы, что это глупо. Она с ним согласна, но поделать с собой ничего не может. – Хорошо. Извини. Я.. Намана хотела добавить ещё что-то, но передумала. Не глядя, девушка рассеяно нащупала рядом стопку документов, над которой тряслась последний наом. Она хотела поотрезать пальцы тому идиоту, что составлял эту бюрократическую пытку. Поднялась и пошла вдоль рядов архива, ища глазами нужную полку. Лишние, бессмысленные движения, в которых не было никакой необходимости и от которых кружилась голова, но сидеть рядом со Сгорающим в липком тяжёлом молчании было ещё невыносимее. Тут на краю сознания она почувствовала странное жужжание. Снова. Так предупреждали о своём скором появлении новые видения. Звезда подняла глаза в потолок, с выражением лица мученика, которого вели в последний путь до Обливиона. "Опять? Серьёзно? Почему вы все никак не успокоитесь? Что вам от меня надо?!" И тут её утянуло. Без предупреждения, не отдаваясь болью в тел и не дожидаясь её разрешения. Волна образов накрыла её, так легко снося все, возводимые генезисами стены, будто те выли лишь тонкими картонками. В этот раз всё было ярче, чем когда либо. Наману будто одновременно пытались ослепить и оглушить. От запаха гари, паленой плоти, гниения и ещё вселенная знает чего хотелось выблевать органы. Её бесконечно мотало из стороны в сторону резкими скачками, у неё даже не было времени вдохнуть. А еще было больно. Невероятно больно. Казалось из тела по одной вырывали все кости, а одновременно с этим в грудь раз за разом вонзали раскаленный кинжал. Разум лихорадочно искал в этом тошнотворном круговороте привычные силуэты. Хоть что-то статичное, постоянное, живое. Что-то за что можно зацепиться, лишь бы не сойти с ума. Но их не было. Ни их, ни ворот, впервые за долгое время, именно тогда, когда Намана впервой хотела их увидеть. А потом уже не было ничего. Как по щелчку пальцев, всё исчезло. И говоря всё, девушка имела ввиду именно абсолютно всё. Звуки, цвета, мысли, боль, само чувство пространства, она как тело здесь не существовала. Да даже само понятие «здесь» к тому что её окружало было не применимо. Ведь это была пустота, настоящая, абсолютная, не приукрашенная высокопарными художественными описаниями пустота. Так значит, вот как выглядит Обливион?

***

Очнулась Намана уже на полу, прижимаясь щекой к холодной плитке. Бок и бедро пульсировали болью. Похоже, приземлилась она неудачно. Перед глазами всё нещадно двоилось. Лишь со второго раза ей удалось принять более-менее устойчивое сидячее положение. Тут она почувствовала, как по подбородку что-то стекало. Проведя рукой по лицу, она увидела на ладони след серебристой жидкости. Кровь, не останавливаясь, хлестала из носа, уже успев огромным пятном впитаться в рубашку. В глазах снова потемнело, только на этот раз причина была не в новом предсказании. – Мне..что-то не хорошо... Точнее, не хорошо ей было как минимум последние пол цебера. Просто теперь ей стало достаточно плохо, чтобы от этого не смогла спасти амброзия и пара таблеток обезбола.