Сгорая, видеть свет

Очнулась Намана не сразу. Сознание возвращалось рваными, болезненными импульсами, сначала белый, выжигающий сетчатку свет, затем глухой, пульсирующий гул в висках, и только потом, сквозь ватную пелену, проступили очертания реальности. Потолок Лазарета. Белый, стерильный, с едва заметными разводами от эфирных дезинфекторов. Знакомый запах абсорбционной стали, лекарственных эссенций и чего-то сладковато-металлического, что могло быть только её собственной кровью. Она попыталась пошевелиться и тут же зашипела сквозь зубы. Бок и бедро отозвались острой, рвущей болью, напоминая о неудачном приземлении на плитку архива. Тело казалось чужим, налитым свинцом и битым стеклом. Повернув голову, медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты, Видящая увидела его. Ливор сидел на соседней койке, метрах в двух от неё. Его поза была неестественно прямой, застывшей. Он смотрел не на неё, а в стену напротив, и его лицо было маской, не той привычной, ироничной, а иной. Пустой. Словно кто-то стёр с него все эмоции грубой тряпкой, оставив лишь голый, обнажённый каркас. Но глаза… глаза выдавали всё. В их глубине, в этих серебряных провалах, обведённых чёрным, бушевала настоящая буря. Он не моргал, не двигался, и это неестественное, статуарное спокойствие было страшнее любого крика. Тишина в палате висела густая, почти осязаемая. Только мерное попискивание аппаратуры, следящей за её эфирным фоном, нарушало безмолвие. Намана сглотнула. Горло саднило, во рту был привкус металла и лекарств. Она чувствовала, как под носом запеклась корка, кровь всё ещё сочилась, но уже не хлестала. Рубашка, которую на ней сменили, была чужой, больничной, грубой. — Ливор… – прохрипела она. Голос прозвучал тихо, надломленно. Сгорающий не шелохнулся. Его взгляд остался прикованным к стене. Прошло несколько долгих, тягучих секунд, прежде чем он заговорил. Голос его был ровным, почти безжизненным, но каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень в стоячую воду. — Ты провалялась без сознания четырнадцать зомов, – сказал он. – У тебя было обширное эфирное истощение, множественные микроразрывы в осколках души и кровоизлияние в зрительные центры. Лекари сказали, что ещё немного – и ты могла бы ослепнуть. Навсегда. Или хуже. Пауза. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд с стены на неё. В его глазах буря на секунду утихла, обнажив нечто другое. Не гнев. Не усталость. Что-то, чему Намана не могла подобрать названия. — Ты помнишь, что видела? Намана зажмурилась, пытаясь поймать ускользающие образы. Они были там, на краю сознания, но расплывались, как дым. Пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота. И боль. Невыносимая боль, от которой хотелось выть. — Пустоту, – прошептала она, не открывая глаз. – Обливион. Я видела Обливион. Настоящий. Не метафору. Не художественное описание. Просто… ничего. Абсолютно ничего. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. В нём буря снова начала закручиваться, набирать силу. — Ворот не было, – добавила она тихо. – Впервые. Их не было. Ливор молчал долго. Так долго, что Намана начала думать, не ослышался ли он, не ушёл ли в себя. Но потом он вдруг резко поднялся с койки. Движение было порывистым, не свойственным его обычной плавной усталости. Он подошёл к её кровати, остановился в изножье, глядя на неё сверху вниз. Его руки, она заметила, дрожали. Мелкой, неконтролируемой дрожью, которую он даже не пытался скрыть. — Знаешь, что самое забавное? – спросил он, и его голос наконец-то обрёл эмоцию. Это была не ирония, не яд. Это была тихая, леденящая ярость, смешанная с чем-то похожим на отчаяние. – Пока ты тут валялась без сознания, я сидел и считал. Считал, сколько раз за последний цебер Бетельгейзе запрашивала новые данные. Сколько раз Зербраг требовал от меня "уточнить информацию" о твоём состоянии. Сколько раз твоя идиотская сестра, прослышав о случившемся, прислала запрос на интервью для своего шарлатанского "исследования". Он сделал шаг ближе, и теперь она видела его глаза совсем ясно. В них действительно бушевала буря. — А я сидел и думал: вот она, Намана. Лежит и даже не дышит толком. А Магистрату плевать. Им нужны только твои видения. Твоя способность. Твоя полезность. – Его голос сорвался на хриплый шёпот. – А я думал только о тебе. Намана смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Это был не тот Ливор, которого она знала. Не циник, не язвительный писец. Это был кто-то другой. Тот, кого она, кажется, только что увидела впервые. — А потом я вспомнил, – продолжил он, и его голос стал ещё тише. – Я вспомнил, как ты смотрела на меня, когда я назвал твои ворота "галлюцинацией". Как ты пыталась оправдаться. Как я… как я заставил тебя сомневаться в себе. И как ты в итоге упала. – Он сжал кулаки, и дрожь в руках усилилась. – Может, если бы я не раскладывал всё по полочкам своей гребанной логикой, если бы просто… заткнулся и послушал… ты бы не пошла тогда к этим стеллажам. Ты бы не упала. Ты бы… Он не договорил. Просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах буря постепенно стихала, оставляя после себя выжженную, усталую пустоту. Намана слушала его, и странное чувство поднималось в ней. Не благодарность. Не облегчение. Что-то другое. Она видела его насквозь – этого эквилибрума, который так боялся быть уязвимым, что построил вокруг себя стены из цинизма и чёрных шуток. И сейчас, впервые, эти стены рухнули. Из-за неё. — Ливор, – прошептала она, протягивая руку и хватая его за запястье. Её пальцы были слабыми, холодными, но хватка отчаянной. – Заткнись. Ты не виноват. Ты всегда… ты всегда был тем, кто говорил мне правду. Даже когда я не хотела её слышать. Если бы не ты, я бы свихнулась ещё в первый магнориум в этом аду. – Она сжала его руку сильнее. – Ты не даёшь мне упасть. Даже когда я падаю. Понял? Заруби себе на своём вечно анализирующем носу. Он смотрел на неё, и его лицо медленно, очень медленно менялось. Пустота уходила, сменяясь чем-то более сложным. Ливор отдёрнул руку быстрее, чем Намана успела моргнуть. Его лицо снова стало маской, на этот раз привычной, устало-ироничной. Он отступил на шаг, засунул дрожащие руки в карманы. Сгорающий открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь в палату распахнулась, и вошла дежурная комета с инъектором, полным восстанавливающих эссенций. — Я зайду позже, – бросил он, не глядя на неё. – Не вздумай умереть до моего возвращения. Мне надоело писать некрологи. И вышел, оставив Наману с кометой, белыми стенами и странным, тёплым чувством в груди, которое не имело никакого отношения к лекарствам. Ливор что-то скрывал. Скрывал всегда. – А Акаратс? Вопрос догнал Сгорающего уже за порогом. Дверь остановилась слишком резко, будто всему, чего он касался, передавалась его нервозная порывистая резкость. – Ему ещё не сообщили. Он не знает, что ты здесь. Затылок кольнуло саркастичное раздражение. Как же интересно вышло. Знает второй паладин, знает весь магистрат и наверняка уже шепчется треть рабочих зеркального шпиля. Даже чертова Эрикида, которую, казалось бы, вообще никаким боком не должно было задевать всё, происходящее в сестринских кабинетах, каким-то чудом да прознала. А её родному дедушке, который имел в иерархии светлой армии далеко не последнее место, как-то не успели доложить, что его единственная (пусть это и было не совсем так) внучка едва не отправилась в дальнейший путь. Хотя, зная его, это было даже к лучшему. – Пусть лучше и дальше не знает. Старик совсем в последнее время с ума сходит. Такие потрясения ему ни к чему. Почти всё остальное время Намана спала, а когда просыпалась и стерильно-белый свет лазарета снова резал глаза, думала только о том, как бы побыстрее суметь заснуть обратно. Девушка отключалась как правило не дольше чем на полтора-два зома, издевательски мало, для звезды с и без того страшно сбитым графиком. А потом её снова что-то будило. Кометы, резкая боль в левом боку, из-за того что слишком резко двинулась во сне, непрошенные гости. Последние были хуже всего. Кометы вводили свои инъекции и испарялись, боль проходила сама, а вот важным шишкам магистрата всё ещё требовались ответы, которые им до сих пор так никто и не дал. А что, собственно, Намана могла ответить? "Не нервничайте особо, мы всё равно все в итоге попадем в Обливион и будем там страдать оставшуюся вечность"? Так ответить какому-нибудь примус-легату или паладину она точно не могла. Да и точно ли все? Как правило, все эти произвольные предсказания намного больше относились к ней самой, нежели к глобальным событиям. В любом случае исход ей совершенно не нравился. И в передать его в отчётах выше выло никак нельзя. И за всё это время ни одной души, что хотя бы поинтересовалась её состоянием не из вежливости. Наману это не задевало. К своему положению она уже давно привыкла. Она была полезной, была рядом функций, которыми никто кроме неё так хорошо не обладал. Она была в первую очередь Видящей, потом ат Темполис. А тех, кто считал её Наманой можно пересчитать по пальцам. И целые руки со всеми десятью пальцами для этого иметь было не обязательно. В каком-то смысле, девушка сама была в этом виновата. Если бы не её твердолобость, если бы не обычная немногословность и постоянное чувство неловкости. Наверняка, их было бы гораздо больше, только вот Намана не уверена, нужен ли ей кто-то ещё. Когда время нахождения звезды в лазарете перевалило уже за два наома, её впервые навестила Бетельгейзе. Для визита она выбрала самое поганое время, потому что, когда она начала идти на поправку, на девушку начали накатывать ещё и приступы тошноты, после которых, та чувствовала себя полностью опустошëнной и ослабленной. Намана даже не повернула к ней голову, только пробормотала, смотря в потолок. Белый. Стерильно белый потолок. Как же ей хотелось измазать его чем-нибудь, плеснуть в него тем отвратительным подобием чая, что ей здесь давали, лишь бы он перестал резать глаза своей идеальной чистотой. – Тринадцать. – Что? Велика вероятность, что Бетельгейзе и правда не услышала. Голос её подчинённой был едва ли громче шепота. – Вы уже тринадцатая, кто ко мне сюда приходит и расспрашивает о видениях. Число красивое, священное, как ни как, но может на нём и остановимся? – Армия нуждается в указателе. Направлении, куда двигаться дальше. Нельзя оставить всё как есть. Ты должна понимать это намного лучше других. И снова она что-то должна. Даже едва не умерев, беспрерывно всем всегда должна. Намана редко выливала свою злость на кого-либо, Ливор конечно был исключением. Как правило, потому что часто начинала заикаться или не могла с ходу придумать острый колючий ответ, но если её все же её прорывало, ей уже было глубоко плевать, кто перед ней. Хоть орнега низшего ранга, хоть первый палладин. – Вы все постоянно приходите, требуете, будто за несколько зомов что-то может кардинально измениться. Почему я лёжа в тартском лазарете и даже не имея возможности встать с койки должна вам отчитываться. Я и так работала на пределе своих возможностей, пытаясь найти ответы на вопросы, которые вам вряд ли даже магны храмов найти смогли бы. Сами можете увидеть, к чему это привело. Она медленно выдохнула весь воздух, который вмешали её лёгкие, стараясь расслабиться, и закрыла глаза. Голос стал громче, но намного спокойнее. – Если бы работа дара зависела лишь от моего желания, у вас на столе уже лежал бы справочник «Как избежать конца света за несколько простых действий». Но увы, он ограничен не просто условием, а желаниями самих богов. Быть может, выйдя от сюда,я не смогу видеть ещё какое-то время. Вы возможно ещё не поняли, но во временном горизонте нет вообще никакой конкретики. Он извивается, как ему вздумается и просто время от времени позволяет себя наблюдать. Похоже, мы исчерпали его терпение. Намана впервые за весь свой монолог посмотрела на Бетельгейзе и с непередаваемой благодарностью в душе осознала, что та понимает. Её усталость, срывы, боль, неуверенность в своей правоте и старания, которые в итоге ни к чему не привели. Она понимала причины, о которых многие бы и задуматься не попытались, приняв крайнюю точку отчаяния, за наглость. Как это качество сочеталось в ней с запредельной требовательностью, девушка не понимала, но именно это сочетание ей в ней и нравилось. – Я возьму больничный, как только отсюда выйду.

***

Коридоры Зеркального Шпиля тянулись бесконечной чередой одинаковых арок, и Ливор шёл по ним, не замечая ничего вокруг. Голова гудела после долгих зомов в аудиенции у Зербрага, который снова требовал структурированных отчётов, снова сыпал вопросами, на которые не существовало ответов, и снова смотрел с тем особым, ледяным недоверием, которое паладин приберегал для всех, кто хоть как-то был приближён ко Второму. Ливор механически переставлял ноги, чувствуя, как где-то глубоко внутри всё ещё тлеет то странное, разрывающее ощущение, которое он испытал в лазарете. Он позволил себе слабость. Позволил себе говорить. Позволил себе чувствовать. И теперь это жгло его изнутри, как незаживающая рана. — Луц! Луц, подождите! Голос Прамодженты ворвался в его затуманенное сознание, как яркий, неуместный луч света. Он остановился, медленно повернул голову. Рекрутка, запыхавшаяся, с торчащими во все стороны волосами, догнала его и теперь топталась рядом, сияя той неистребимой, пугающей энергией, которая была свойственна только очень молодым и очень наивным душам. — Луц, вас ожидает Люпусрайет Несломимый ат Венх! – выпалила она, едва переведя дыхание. – Сказал, что хочет поговорить. Я провожу, если позволите! Ливор поморщился. Люпусрайет. Его бывший наставник. Звезда Вульфа-Райе, переживший эры, сомниум и собственную душу, разорванную на спектры. Эквилибрум, который, несмотря на свою вечную, раздражающую улыбчивость и несерьёзность, видел всех насквозь так же ясно, как эфирное стекло. Встреча с ним сейчас, когда внутренние барьеры дали трещину, была последним, чего хотел Ливор. Но Прамоджента уже шла рядом, и её вопросы посыпались, как горох из прохудившегося мешка. — А это правда, что он был вашим наставником в рекрутстве? – спросила она, заглядывая ему в лицо с тем особенным, восторженным любопытством. – Говорят, он старше самого Паутерлиса! И что его генум… ну, тот, что исчез… у него какие-то особенные силы, да? Вы что-нибудь знаете? — Знаю, что он любит задавать вопросы, на которые никто не хочет отвечать, – сухо отрезал Ливор, ускоряя шаг. – И что его улыбка обычно означает, что он уже знает все твои секреты и сейчас будет ими завтракать. Прамоджента хихикнула, но не унималась. — А вы с ним часто видитесь? Он правда такой… ну, весёлый, как о нём говорят? Или это маска? Вы же должны знать, вы были его рекрутом. Ливор стиснул зубы. Она лезла туда, куда не следовало, но делала это с такой искренней, почти детской непосредственностью, что он не мог просто приказать ей замолчать. Слишком много сил ушло на то, чтобы держать себя в руках. — Он… сложный, – процедил он сквозь зубы. – Весёлость — это его броня. Такая же, как у меня цинизм. Только он её носит дольше и улыбается чаще. Это не значит, что под бронёй ничего нет. — А что под бронёй? – тут же спросила Прамоджента, и в её голосе послышалось не просто любопытство, а что-то более глубокое. Она смотрела на него с тем самым выражением, о котором говорила Намана. Выражением, которое видело не писца, не циника, не сломленного эквилибрума, а кого-то иного. Ливор резко остановился и повернулся к ней. Его глаза, обведённые чёрным, вспыхнули холодным, предупреждающим светом. — А под бронёй, Прамоджента, – сказал он тихо, чеканя каждое слово, – у каждого своя бездна. И поверьте, вам не захочется в неё заглядывать. Ни в мою, ни в его. Занимайтесь тренировками и не суйте нос туда, где вам не место. Он ожидал, что она испугается, отступит, как делали большинство. Но Прамоджента только моргнула своими большими глазами и улыбнулась, мягко, почти понимающе. — Вы всегда так говорите, луц. А сами… сами тащите всех из их бездн. И луца Наману. И меня, наверное. Даже если не хотите в этом признаваться. Она развернулась и пошла дальше по коридору, жестом приглашая его следовать за ней. Ливор смотрел ей в спину, и внутри него что-то болезненно сжалось. Слишком много правды. Слишком много света. Слишком много того, что он не хотел видеть и слышать. Они подошли к неприметной двери в конце коридора. Прамоджента постучала, услышала мягкое "войдите" и, толкнув створку, отступила, пропуская Ливора вперёд — Я подожду снаружи, – шепнула она. – Если что… ну, мало ли. Ливор вошёл внутрь. Комната была небольшой, залитой мягким, рассеянным светом Баэрдода. У окна, выходящего на бескрайнюю панораму Люксоруса, стоял Люпусрайет. Его высокая фигура, более двух метров ростом, казалась почти невесомой на фоне сияющих огней столицы. Он обернулся, и на его лице заиграла та самая, знакомая до боли, лёгкая, загадочная улыбка. Но глаза его разноцветные, переливчатые, как его спектр, смотрели серьёзно и внимательно. — Ливор, – произнёс он своим мягким, чуть насмешливым голосом. – Рад, что ты пришёл. Садись. Нам нужно поговорить. Ливор не двинулся с места. — О чём, луц? Люпусрайет усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной лёгкости. — О том, что ты сейчас чувствуешь. О том, что произошло в лазарете. О том, что ты пытаешься спрятать даже от себя. И о том, как твоя боль влияет на тех, кто рядом. – Он сделал паузу, и его разноцветные глаза, казалось, заглянули прямо в душу. – Садись, Сгорающий. Не заставляй меня использовать свои старые наставнические приёмы. Ты же знаешь, я умею быть настойчивым, даже когда улыбаюсь. Ливор медленно, словно нехотя, опустился на стул. Он чувствовал себя загнанным в угол. И знал, что от этого разговора уже не уйти. Потому что Люпусрайет Несломимый ат Венх умел ждать. И умел слушать. А главное – умел видеть то, что другие предпочитали не замечать. Люпусрайет сидел в кресле напротив Ливора, и его разноцветные глаза, переливающиеся всеми оттенками красного спектра с вкраплениями чуждых, эмиссионных линий, внимательно изучали собеседника. Он молчал уже несколько зомов, и это молчание было тяжелее любых вопросов. Ливор, застывший на стуле, чувствовал этот взгляд физически, как будто кто-то медленно водил ледяным скальпелем по его обнажённым нервам. Проблема Люпусрайета заключалась в том, что он привык видеть. Его генум, древний и почти исчезнувший, давал ему возможность считывать души, словно раскрытые книги. Он видел страхи Бетельгейзе, спрятанные за маской непреклонной требовательности. Видел одиночество Зербрага, замаскированное под ярость и жажду контроля. Видел в Намане тот самый надлом, ту самую хрупкость, которая делала её видения такими болезненными и такими точными. Он смотрел на эквилибрума и знал его. не факты биографии, а саму суть. Но Ливор… Ливор был закрыт. Не просто защищён, не просто скрытен. Он был герметичен. Люпусрайет смотрел на него и видел только отражение собственного взгляда – гладкую, непроницаемую поверхность, за которой угадывалась бездна, но разглядеть её не представлялось возможным. Это раздражало. Интриговало. И пугало, если быть до конца честным с самим собой. — Ты всегда был таким, – наконец произнёс Люпусрайет, и его голос, обычно мягкий и чуть насмешливый, сейчас звучал ровно, без привычных обертонов. – Помню, ещё в рекрутстве. Все вокруг были как открытые мемориумы – читай, не хочу. А ты… ты словно надевал на себя абсорбционную сталь. Каждое слово, каждый жест выверены. Как будто ты всё время просчитывал, что можно показать, а что спрятать. Ливор не шелохнулся. Его лицо оставалось пустым, лишь в уголках глуб затаилась привычная, усталая ирония. — Может, мне просто нечего было показывать, луц. Пустой сосуд. Ничего интересного. Люпусрайет усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Пустые сосуды не тратят столько сил на то, чтобы казаться пустыми. Пустым сосудам всё равно, кто и что о них думает. А ты… ты выстраивал эти стены с такой тщательностью, будто от этого зависела твоя жизнь. ‐ Он сделал паузу, и его разноцветные глаза блеснули. – Или твоя смерть. Что, впрочем, для некоторых одно и то же. Ливор молчал. Внутри него боролись два желания: встать и уйти, хлопнув дверью, или остаться и продолжать эту бессмысленную игру в гляделки, в которой Люпусрайет, как обычно, пытался зайти с козырей. Но старые наставнические приёмы здесь не работали. Они никогда не работали. — Знаешь, что меня бесит больше всего? – продолжил Несломимый, подаваясь чуть вперёд. – Я могу прочитать любого. Любого. Бетельгейзе боится, что её мягкость сочтут слабостью. Зербраг боится, что его контроль рухнет и все увидят, как ему страшно и что он скрывает эмоциональную душу. Намана… Намана боится себя, своего дара, своей никчёмности, хотя она – одна из самых сильных провидиц, которых я встречал за все эры своей жизни. Я смотрю на них и знаю. А ты… – Он развёл руками, и в этом жесте впервые проступило что-то похожее на искреннее недоумение. – Ты просто сидишь. И молчишь. И я не понимаю, что у тебя в голове. Ни тогда, в рекрутстве, не понимал. Ни сейчас. Это… выбивает из колеи, если честно. Ливор поднял на него взгляд. В его глазах, обведённых чёрным, не было ни торжества, ни вызова. Только та самая, привычная пустота, за которой Люпусрайет так отчаянно пытался разглядеть хоть что-то. — Может, луц, я просто не хочу, чтобы меня видели. – Голос его был тихим, почти безжизненным. – Может, мне не нужен спасатель, который вытащит меня из "бездны" и покажет, какой я на самом деле "сложный и глубокий". Может, я просто хочу делать свою работу, писать свои отчёты, курить свои самокрутки и чтобы меня оставили в покое. — А Намана? – вдруг спросил Люпусрайет, и вопрос прозвучал как щелчок хлыста. – Она тоже часть твоей "работы"? Или ты позволяешь ей видеть то, что скрываешь от остальных? Ливор дёрнулся. Едва заметно, но Люпусрайет, тренированный веками наблюдатель, уловил эту микродрожь. Бинго. Брешь. Намана нечто иное, чем Ливор показывает. — Намана – коллега, – ответил Ливор, и в его голосе впервые проскользнула нотка, похожая на раздражение. – Мы работаем вместе. Иногда пьём безалкогольную амброзию вместе. Иногда она несёт чушь про свои видения, а я пытаюсь вбить в её голову хоть немного логики. Это не "видеть". Это просто… взаимодействие. Он врал. Ливор умел врать, но Несломимый заметил за все магнориумы, их с Наманой взаимодействий, что Видящая нечто большее, чем просто коллега или второй рекрут Люпусрайета. — Она была в лазарете, – мягко напомнил звезда. – Ты сидел у её койки четырнадцать зомов. Мне докладывали. И судя по тому, как изменился твой эфирный фон после этого… – Он многозначительно замолчал. Ливор резко поднялся. Движение было слишком быстрым, слишком резким для его обычно плавной, усталой грации. — Мой эфирный фон, – процедил он сквозь зубы, – моё дело. И если вы, луц, вызвали меня только для того, чтобы копаться у меня в голове своими… особенными способностями, то позвольте откланяться. У меня работа. Отчёты. Зербраг ждёт. — Зербраг подождёт, – Люпусрайет тоже встал, и теперь его высокая фигура нависала над Ливором, но в этом не было угрозы - скорее, усталая, отеческая настойчивость. – Я не собираюсь лезть к тебе в душу, Ливор. Даже если бы мог, не стал бы. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты не один. И стены, которые ты строишь… они защищают, да. Но они же и запирают. Рано или поздно воздух внутри кончается. Он протянул руку, словно хотел коснуться плеча Сгорающего, но Ливор отшатнулся, как от огня. — Не надо, ‐ выдохнул он. Голос его сорвался, и в этом срыве на секунду мелькнуло что-то настоящее. Что-то очень похожее на тот самый ужас, что охватил его в лазарете. – Не надо меня… трогать. Даже так. Я не… я не могу. Люпусрайет замер. Его рука опустилась. В разноцветных глазах мелькнуло понимание. — Хорошо, – тихо сказал он. – Не буду. Но запомни: двери открыты. Всегда. Когда надоест прятаться. Когда захочешь, чтобы тебя увидели. Не для того, чтобы спасать. Просто чтобы… побыть рядом. Ливор стоял, тяжело дыша, чувствуя, как внутри него всё дрожит от напряжения. Он ненавидел этот разговор. Ненавидел то, как Люпусрайет умудрялся подбираться к самому краю его обороны, даже не имея доступа внутрь. Ненавидел то, как его собственное тело предавало его, выдавая эмоции дрожью и сбившимся дыханием. — Я пойду, – выдавил он наконец. – Прамоджента ждёт. — Иди, – кивнул Несломимый. – Но подумай над тем, что я сказал. И над тем, что ты чувствовал, когда она упала. Иногда то, что мы так тщательно прячем, оказывается единственным, что имеет значение. Ливор вышел, не оборачиваясь. В коридоре его встретила взволнованная Прамоджента, которая тут же начала что-то щебетать, но он не слышал ни слова. Он думал о том, что Люпусрайет, несмотря на свою слепоту, всё же умудрился задеть самое больное. И о том, что стены, которые он строил всю жизнь, вдруг показались ему не такими уж надёжными. А внутри, где-то глубоко, пульсировала мысль, от которой хотелось закричать: "А что, если он прав? Что, если воздух внутри действительно кончается?"

***

Прамоджента семенила рядом с Ливором, не затыкаясь ни на секунду. Её голос, звонкий и энергичный, врезался в его воспалённое сознание, как дрель в каменную породу. Он почти не слышал слов, только этот неумолкающий щебет, от которого хотелось зажать уши и закричать. — …а правда, что вы работаете напрямую со Вторым паладином? Это же, наверное, так ответственно! А он правда такой страшный, как о нём говорят? Мне кажется, вы с ним нашли общий язык, потому что вы оба такие… ну, понимаете, серьёзные и всё контролируете… Ливор молчал, глядя прямо перед собой. Его шаги были ровными, механическими, но внутри всё кипело. Разговор с Люпусрайетом выбил его из колеи сильнее, чем он готов был признать. Старый наставник, как всегда, умудрился залезть под кожу, не прикасаясь, не используя свой дар – просто словами. Просто взглядом. Просто напоминая о том, что Ливор так тщательно пытался похоронить под слоями цинизма и усталости. — …а как вы вообще познакомились с Наманой? Вы так долго работаете вместе, наверное, знаете друг друга лучше всех? Она для вас просто коллега или… ну… – Прамоджента замялась, но ненадолго, её любопытство было сильнее такта. – Вы так переживали, когда она в лазарет попала. Я видела. Вы сами не свои были. Ливор стиснул зубы. Это было уже слишком личное. Слишком близко к тому, о чём он не хотел говорить. Ни с кем. Особенно с этой восторженной рекруткой, которая смотрела на него так, будто он был героем её любимых хроник. — Прамоджента, – перебил он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. – У вас есть тренировки. Отчёты. Нормативы по эфирной выносливости. Может, сосредоточитесь на них, а не на моей личной жизни? Она смутилась, но ненадолго. Её энтузиазм был подобен пожару в сухой траве, стоило притушить в одном месте, он вспыхивал в другом. — Я просто хочу понять! – воскликнула она, и в её голосе прозвучала такая искренность, что Ливор на мгновение замер. – Вы такой… закрытый. Всегда серьёзный, всегда с этим своим видом, будто вам всё равно. Но я же вижу, что не всё равно. Вы носите Намане амброзию, вы сидели у неё в лазарете, вы… вы заботитесь. А притворяетесь, что нет. Почему? Она протянула руку и коснулась его запястья. Легко, почти невесомо. Жест поддержки, утешения, сочувствия, всего того, чего Ливор не принимал ни от кого. Никогда. Реакция была молниеносной. Он отдёрнул руку так резко, будто к его коже прикоснулись раскалённым золотом. Отшатнулся, едва не споткнувшись о собственную ногу. Его лицо, и без того бледное, стало белее абсорбционной стали. — Не надо, – выдохнул Сгорающий. Одно слово, но в нём было столько всего: предупреждение, мольба, паника, запрет, ненависть. Прамоджента замерла, её глаза расширились от испуга и недоумения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, извиниться, объясниться, спросить, что случилось, но Ливор уже не слушал. Он развернулся и пошёл. Быстро, почти бегом, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, заглушая её растерянный щебет. Она что-то кричала вслед. Ливор слышал обрывки: "простите","я не хотела", "луц, подождите", но слова тонули в гуле крови в ушах. Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался в транспортном отсеке. Пальцы, дрожащие, непослушные, вбили координаты. Дом. Убежище. Единственное место, где не нужно было притворяться. Нет. Нет. Нет. Только не снова. Только не снова...

***

Квартира встретила его тишиной и полумраком. Ливор прислонился спиной к закрывшейся двери, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись так, что пришлось сжать их в кулаки, чтобы унять дрожь. Он простоял так несколько минут, пока пульс не начал успокаиваться. Потом заставил себя отлепиться от двери и пройти в гостиную. На подоконнике, в импровизированном гнезде из старых свитеров Наманы, сидел люминос. С огромными глазами, в которых сейчас плескалась тоска. Увидев Ливора, он жалобно пискнул и расправил крылья, но не полетел, только переступил лапками на месте, глядя на дверь, за которой должна была появиться его настоящая хозяйка. Ливор подошёл к окну. Люминос доверчиво ткнулся мордочкой в его протянутую руку, но в этом жесте не было радости, только надежда, что следующий, кто войдёт, будет та, кого он ждёт. — Знаю, – тихо сказал Ливор, поглаживая существо по голове кончиками пальцев. Люминос прикрыл глаза, урча что-то жалобное. – Она не скоро вернётся. Но вернётся. Обещаю. Я тоже по ней скучаю. Он достал из шкафчика пакет с кормом, специальные гранулы, обогащённые светлым эфиром, которые Намана заказывала у знакомого планетара. Насыпал в миску. Люминос посмотрел на еду, потом снова на него, и только после второго приглашающего жеста принялся вяло поедать. Ливор опустился на пол рядом с подоконником, прислонившись спиной к стене. Существо закончило есть и перебралось к нему на колени, свернувшись клубком и уткнувшись носом в его ладонь. Тепло от маленького тельца разливалось по телу, успокаивая дрожь. — Тоскуешь, да? – прошептал Ливор, глядя в темноту за окном, где вдалеке мерцали огни Люксоруса. – Я тоже. Он сидел так долго, гладя люминоса, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. Потом снова будут отчёты. Зербраг. Бетельгейзе. Вопросы, на которые нет ответов. Прамоджента с её неловкими прикосновениями. Намана в лазарете, с её видениями и её тоской по дому, которого у неё, по сути, никогда не было. Но сегодня был только этот маленький комочек тепла на коленях. И тишина. И мысль о том, что даже у самых высоких стен когда-нибудь заканчивается воздух. Нужно будет навестить Наману.