Обливиэйт на двоих

Утро в доме номер двенадцать по площади Гриммо никогда не отличалось избыточной любезностью, но в эту конкретную пятницу оно решило превзойти само себя, обрушившись на Драко Малфоя не просто пульсирующей головной болью, а целой симфонией экзистенциального ужаса. Первым, что он осознал, была тишина — вязкая, пыльная тишина старого особняка, которая обычно предвещала либо явление разгневанного домовика, либо осознание того, что ты совершил непоправимую глупость. Вторым осознанием стал аромат: смесь дорогого аврорского одеколона с нотками сандала, терпкого пота и чего-то вопиюще, невыносимо... Поттеровского. Драко не спешил открывать глаза. Опыт подсказывал ему, что реальность, затаившаяся за веками, вряд ли предложит ему поднос с бодрящим эспрессо и свежий выпуск «Пророка». Вместо этого он медленно, с осторожностью сапера, прощупывал пространство под собой. Простыни были из египетского хлопка — слишком грубого для поместья Малфоев, но вполне сносного для дома, который десятилетиями впитывал в себя безумие рода Блэков. Под правой ладонью ощущалось тепло. Живое, мерно вздымающееся тепло чужого тела. Драко заставил себя разомкнуть веки. Свет, пробивающийся сквозь тяжелые бархатные шторы цвета запекшейся крови, безжалостно высветил детали. Прямо перед его носом, на расстоянии едва ли пяти дюймов, покоилось плечо. Оно было смуглым, поджарым и покрытым сетью мелких, едва заметных шрамов, которые в утреннем полумраке казались картой какого-то неведомого и крайне опасного архипелага. Чуть выше, на фоне белоснежной подушки, буйствовали кудри — самые невозможные, антрацитово-черные вихри, которые Драко привык видеть в затылок на скучных министерских заседаниях. Гарри Поттер спал на животе, уткнувшись лицом в изгиб локтя, и выглядел при этом так вызывающе спокойно, словно просыпаться в одной постели с бывшим Пожирателем смерти было его стандартной утренней рутиной, прописанной в аврорском уставе сразу после чистки зубов. Драко сглотнул, ощущая в горле вкус вчерашнего огневиски и пепел собственного достоинства. Он медленно перевел взгляд на прикроватную тумбочку. Там, среди россыпи каких-то квитанций и перевернутого стакана, сиротливо поблескивали два пустых флакона. Форма была узнаваема даже сквозь пелену похмелья: стандартная аптечная тара для «Обливиэйта» краткосрочного действия. — О, Мерлин, — прошептал Драко, и звук собственного голоса, надтреснутого и непривычно низкого, отозвался в висках ударом молота. — Мы это сделали. Мы действительно это сделали. Он не помнил «это». В памяти зияла огромная, сияющая пустота, начинавшаяся примерно в тот момент, когда на благотворительном приеме в честь фонда спасения вымирающих гиппогрифов Поттер — в своем нелепом, но чертовски хорошо сидящем парадном мундире — подошел к нему с двумя бокалами чего-то подозрительно искрящегося. «Малфой, — сказал тогда Поттер, и его глаза за стеклами очков блеснули с долей азарта, которая обычно предшествовала либо спасению мира, либо грандиозному скандалу. — Если я еще раз услышу доклад Кингсли о квотах на экспорт драконьей печени, я либо трансгрессирую в Албанию, либо прокляну этого официанта. У тебя есть предложения получше?». Предложения, очевидно, нашлись. Драко осторожно приподнялся на локте, стараясь не потревожить спящую катастрофу рядом с собой. Одеяло сползло, обнажая его собственную грудь, и он с ужасом заметил на ключице отчетливый багровый след. Это не было похоже на результат магического поединка. Это было похоже на результат... очень тщательного, научного изучения его анатомии зубами национального героя. — Поттер, — позвал он, надеясь, что голос прозвучит властно, но вышло скорее как мольба о пощаде. — Поттер, вставай, ты, невыносимый выскочка. Нам нужно обсудить условия нашей капитуляции перед здравым смыслом. Гарри не пошевелился, лишь глубже зарылся носом в подушку и что-то невнятно пробормотал. Драко заметил, что без очков лицо Поттера утратило свою привычную суровость, обнажив поджарую красоту, которую Малфой так старательно игнорировал последние лет пять. Смуглая кожа, острые скулы и эти ресницы — слишком длинные для человека, который проводит выходные, выслеживая темных магов по болотам. Драко почувствовал, как внутри него начинает закипать странная смесь ярости и чего-то пугающе похожего на азарт. Они стерли себе память. Оба. Это было коллективное решение, принятое в здравом уме (насколько это вообще было возможно в их состоянии) и твердой памяти, которую они тут же и ликвидировали. Вопрос был в одном: что именно было настолько ужасным — или настолько прекрасным — что они предпочли забыть об этом навсегда? Драко бросил взгляд на пол. Его шелковая рубашка от «Твилфитт и Таттинг» валялась в углу, подозрительно напоминая сброшенную змеиную кожу. Рядом, в немом союзе, покоились аврорские брюки Поттера. На спинке стула висела мантия, и — Драко готов был поклясться — она висела там так аккуратно, словно ее вешали в порыве какой-то извращенной педантичности прямо посреди акта грехопадения. — Если ты сейчас притворяешься спящим, чтобы избежать объяснений, — процедил Драко, протягивая руку и бесцеремонно встряхивая Поттера за плечо, — то учти: я в этом доме наследник по крови, и я могу заставить эти стены петь о твоем позоре. Поттер наконец издал звук, похожий на стон раненого дракона, и медленно перевернулся на спину. Его глаза открылись не сразу. Сначала он нащупал рукой пустое пространство на тумбочке, выругался, нашел очки и, водрузив их на переносицу, сфокусировал взгляд на Драко. Секунда. Две. Три. — Малфой? — голос Гарри был таким хриплым, что Драко невольно сжал пальцы на одеяле. — Ты что... почему ты в моей постели? — В твоей? — Драко вскинул бровь, возвращая себе привычную маску ледяного высокомерия, несмотря на то, что был абсолютно гол. — Поттер, посмотри на этот балдахин. Посмотри на этот герб на камине. Это дом Блэков. Моей матери. Так что технически это ты в моей постели. Опять. Гарри сел, игнорируя тот факт, что одеяло сползло до его талии, демонстрируя Драко идеальный пресс о котором в Министерстве ходили легенды, но который Малфой до этого момента считал плодом воображения экзальтированных секретарш. — Опять? — Гарри нахмурился, потирая переносицу. — Что значит «опять»? Драко молча указал на пустые флаконы. Поттер проследил за его жестом. Его лицо, и без того смуглое, кажется, потемнело еще на тон. Он протянул руку, взял один из флаконов, понюхал его и с тихим «черт» откинулся назад на подушки. — Мы выпили Обливиэйт, — констатировал Гарри, глядя в потолок. — Мы переспали и выпили Обливиэйт. Малфой, скажи мне, что это был твой план. Скажи мне, что ты меня опоил, чтобы выведать секретные коды доступа к архивам Департамента. — Поттер, если бы я хотел твои коды, я бы просто купил их у твоего помощника за ящик огневиски, — фыркнул Драко, чувствуя, как паника начинает отступать, уступая место привычному язвительному драйву. — Судя по тому, что флакона два, мы пришли к этому консенсусу вместе. И судя по тому, что у меня болят мышцы, о существовании которых я даже не подозревал, консенсус был... крайне энергичным. Гарри медленно повернул к нему голову. За стеклами очков его глаза — зеленые, как запретный лес в сумерках — сузились. — Ты ничего не помнишь? Вообще? — Только то, как ты на приеме пытался убедить меня, что гиппогрифы — это «гении полета», — отрезал Драко. — Дальше — туман, вспышки и... — он замялся, — и очень странное ощущение, что в какой-то момент мы пытались танцевать танго в библиотеке. Гарри вдруг коротко, хрипло рассмеялся, закрывая лицо руками. — Танго? Малфой, я не умею танцевать танго. — Поверь мне, Поттер, судя по синяку на моей лодыжке — ты действительно не умеешь. Но это тебя не остановило. Они замолчали. Тишина Гриммо снова сомкнулась над ними, но теперь она была заряжена таким количеством невысказанного электричества, что, казалось, коснись они друг друга сейчас — и дом просто взлетит на воздух. Драко смотрел на Поттера. Поттер смотрел на Драко. Оба понимали: они взрослые люди. Они пережили войну, суды, потерю близких и восстановление мира. Они были «далекими товарищами», которые вежливо кивали друг другу в коридорах Министерства. И вот теперь они сидели в одной постели, голые, с амнезией и четким осознанием того, что их жизнь только что превратилась в очень дорогой, очень качественный и очень пошлый фарс. — Знаешь, что самое паршивое? — тихо сказал Гарри, снимая очки и начиная протирать их краем простыни. — То, что мы не можем подать друг на друга в суд, потому что улик нет? — предположил Драко. — Нет. То, что я, кажется, хочу это повторить. Просто чтобы узнать, за что именно я заплатил целым вечером своей памяти. Драко замер. Его сердце предательски пропустило удар. — Поттер, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты — невыносимый, самонадеянный идиот. — Я знаю, — Гарри снова надел очки и посмотрел на него в упор. — Но ты ведь тоже об этом думаешь, Малфой. Я вижу это по тому, как ты смотришь на мою шею. Драко хотел возразить. Хотел бросить что-то остроумное и уничтожающее. Но вместо этого он просто посмотрел на пустой флакон и подумал, что Обливиэйт — это, пожалуй, самое жестокое изобретение магического мира. Потому что тело, в отличие от разума, помнило все. И оно требовало продолжения банкета. Тишина, воцарившаяся в спальне после признания Поттера, была настолько плотной, что ее можно было резать фамильным серебром Малфоев. Драко замер, чувствуя, как внутри него ведут борьбу два начала: аристократическая гордость, требующая немедленно трансгрессировать прямо из постели (желательно, прихватив простыню как тогу), и то самое порочное любопытство, которое, судя по всему, и привело его в этот дом вчера вечером. — Повторить? — Драко выделил это слово интонацией, которой обычно удостаивали особо неудачные попытки сварить зелье Живой смерти. — Поттер, твоя самоуверенность граничит с патологией. Мы проснулись в состоянии полной дезинтеграции, в доме, который пахнет твоим сомнительным прошлым, и единственное, что нас связывает на данный момент — это два пустых флакона и коллективное похмелье. Гарри, вопреки ожиданиям, не вспылил. Он медленно поднялся с кровати, ничуть не смущаясь своей наготы. Драко невольно проследил взглядом за движением его спины — лопатки двигались под смуглой кожей с хищной грацией, а узкие бедра и длинные, сильные ноги выдавали в нем человека, который привык к физическим нагрузкам куда более серьезным, чем перекладывание бумаг в Министерстве. — Улик нет, Малфой, — бросил Гарри через плечо, направляясь к груде одежды в углу. — Но есть факты. Факт номер один: мы здесь. Факт номер два: мы оба голые. Факт номер три: на люстре висит твоя мантия. Драко резко вскинул голову. Действительно, на тяжелой кованой люстре, украшенной змеиными головами, сиротливо и крайне двусмысленно покачивалась его парадная мантия из темно-изумрудного бархата. Один рукав зацепился за клык серебряной кобры, создавая впечатление, что одежда пыталась совершить побег, но была поймана на месте преступления. — О, Мерлин, — Драко закрыл лицо ладонью. — Скажи мне, что мы не пытались использовать ее как качели. — Судя по тому, как скрипит потолок, — Гарри натянул брюки, застегивая ремень с тихим, раздражающе интимным щелчком, — мы пытались использовать как качели абсолютно все в этом доме. Включая здравый смысл. Драко наконец заставил себя встать. Голова отозвалась протестующим звоном, но он проигнорировал его, накидывая на плечи найденную на полу рубашку. Она была велика ему в плечах и пахла Поттером — тем самым теплым, мускусным ароматом, который теперь, кажется, навсегда въелся в подкорку его мозга. — Нам нужно восстановить хронологию, — заявил Драко, застегивая пуговицы дрожащими пальцами. — Это официальное расследование. Как аврор, ты обязан зафиксировать все странности. — Как аврор, я должен был бы арестовать нас обоих за нецелевое использование Обливиэйта, — парировал Гарри, надевая очки. — Но как соучастник... ладно. Пойдем искать улики. Они вышли из спальни, напоминая двух заговорщиков, которые пытаются скрыть следы государственного переворота. Дом Блэков встречал их скрипом половиц и тяжелыми взглядами предков с портретов. Вальбурга Блэк, к счастью, молчала — видимо, даже ее призрачные нервы не выдержали того, что происходило здесь ночью. Первая улика обнаружилась на лестнице. Это был одинокий бокал, чудом не разбившийся, на дне которого еще поблескивала капля чего-то золотистого. — Файнбаттербир, — констатировал Драко, брезгливо поморщившись. — Поттер, ты поил меня этой дешевой бурдой? — Ты сам ее принес, Малфой. Я помню, как ты хвастался, что это «винтажный урожай из личных запасов Абраксаса», — Гарри усмехнулся, останавливаясь у двери в библиотеку. — А вот это уже интереснее. Дверь в библиотеку была приоткрыта. На массивном дубовом столе царил хаос: стопки редких гримуаров были сдвинуты в сторону, а в центре лежала записка. Драко подошел ближе, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Почерк был его. Каллиграфический, острый наклон, который он оттачивал годами. Но содержание... «Не уходи» — было написано в центре листа. Слово было зачеркнуто трижды, с такой силой, что перо едва не прорвало пергамент. Ниже, уже более размашисто и явно в спешке, было добавлено: «Поттер, ты идиот. Но не уходи». Драко почувствовал, как краска заливает его лицо. Он попытался схватить листок, но Гарри оказался быстрее. Его пальцы — длинные, смуглые, с мозолями от метлы — накрыли пергамент. — «Поттер, ты идиот», — прочитал Гарри вслух, и в его голосе проскользнула странная, почти нежная нотка. — Очень в твоем стиле, Малфой. Но вторая часть... кажется, мы вчера были на редкость откровенны. — Это была минутная слабость, вызванная алкогольными парами и твоим невыносимым присутствием, — прошипел Драко, пытаясь вырвать записку. — Отдай это немедленно. — Нет, — Гарри сложил листок и убрал его в карман брюк. — Это вещественное доказательство. Улика номер четыре: Малфой умеет просить. Драко хотел было разразиться тирадой о неприкосновенности частной переписки, но его внимание отвлекло зеркало в конце коридора. Оно было затуманено паром, хотя ванная комната находилась дальше. На поверхности, прямо по конденсату, кто-то вывел пальцем: «ПОТТЕР ТЫ ИДИОТ» И прямо под этим, чуть кривовато, красовалось аккуратное, почти издевательское сердечко. — Это не я, — быстро сказал Драко, глядя на сердечко с таким видом, словно это была черная метка. — Я не рисую сердечки. Это вульгарно. — Значит, это сделал я, — Гарри подошел к зеркалу, рассматривая надпись. — И судя по тому, что я не помню, как рисовал это, я был либо очень пьян, либо очень... доволен. Он повернулся к Драко. В узком коридоре, заставленном старинными шкафами, они оказались опасно близко друг к другу. Гарри был без рубашки, и тепло его тела, казалось, вибрировало в воздухе. Драко видел каждую черточку на его лице, каждую искорку в зеленых глазах за стеклами очков. — Малфой, — тихо сказал Гарри, делая шаг вперед. — Мы можем сколько угодно играть в детективов. Но мы оба знаем, что Обливиэйт не стирает все. Он стирает картинку. Но он не стирает то, как у меня сейчас сводит челюсть от желания прижать тебя к этому зеркалу и проверить, не вернется ли память через... физический контакт. Драко сглотнул. Его спина уперлась в холодную стенку шкафа, но перед ним был Поттер — горячий, живой и абсолютно невыносимый. — Это было бы крайне непрофессионально с твоей стороны, аврор, — прошептал Драко, хотя его рука сама собой потянулась к обнаженному плечу Гарри. — Следственный эксперимент должен быть беспристрастным. — К черту беспристрастность, — выдохнул Гарри, сокращая последние дюймы между ними. В этот момент где-то в глубине дома раздался оглушительный грохот — словно кто-то уронил шкаф с фамильным фарфором. Или словно магия Блэков решила, что с нее хватит этой эротической драмы. Драко вздрогнул, отстраняясь. — Кажется, твой дом против, Поттер. — Это не дом, — Гарри нахмурился, оборачиваясь на звук. — Это кухня. И если это Кикимер, я его уволю. Но это был не Кикимер. Когда они, наспех приведя себя в относительный порядок, спустились вниз, их ждала улика номер пять. Самая странная и самая пугающая. На кухонном столе, среди остатков вчерашнего ужина, лежала раскрытая коробка с... маггловской пиццей. И на крышке, крупными буквами, было написано: «Для тех, кто решил все забыть. С любовью, вы сами». Рядом стоял еще два флакона. Полные. С запиской: «Противоядие. Выпить только в случае, если реальность окажется хуже амнезии». Драко и Гарри переглянулись. — Мы подготовились, — прошептал Драко. — Мы, черт возьми, подготовили себе путь к отступлению. — Или путь в ад, — добавил Гарри, протягивая руку к флакону. — Ну что, Малфой? Рискнем узнать, почему мы так отчаянно хотели друг друга забыть? Флаконы с противоядием на столе поблескивали в лучах утреннего солнца, словно крошечная стеклянная граната, готовая разнести их нынешнее хрупкое перемирие в щепки. — «С любовью, вы сами», — Драко прочитал надпись на коробке из-под пиццы таким тоном, словно цитировал некролог. — Поттер, это за гранью. Мало того, что я, судя по всему, добровольно употреблял в пищу этот магловский картон, так мы еще и оставили себе инструкции, как в дешевом детективном романе. Гарри, который уже успел накинуть на плечи свою аврорскую рубашку, но не потрудился ее застегнуть, задумчиво вертел флакон в пальцах. Его смуглая кожа на фоне белой ткани выглядела вызывающе контрастно, а взгляд, направленный на Драко, был слишком тяжелым для простого «товарища по несчастью». — Мы явно не доверяли себе утренним, — констатировал Гарри. — Вопрос в том, почему. Если все было так плохо, зачем оставлять противоядие? А если всё было хорошо... зачем тогда вообще был нужен Обливиэйт? — Возможно, — Драко подошел ближе, чувствуя, как его собственное тело предательски отзывается на близость Поттера, — мы просто не хотели нести ответственность за то, что наговорили друг другу. Секс — это физиология, Поттер. Но признания... признания — это уже политика. Гарри усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Ты всегда все сводишь к политике, Малфой. Даже когда стоишь в моей рубашке, которая тебе велика, и пытаешься не смотреть на мои губы. Драко хотел было возмутиться, но Гарри вдруг резко откупорил флакон. По кухне разлился резкий, пронзительный аромат мяты и жженого сахара. — Пьем вместе? — предложил Гарри. — На счет три. Как и вчера. — Откуда ты знаешь, что вчера было на счет три? — прищурился Драко. — Просто догадка. Мы оба слишком любим контроль, чтобы один выпил, а второй остался наблюдать. Они замерли друг напротив друга. Драко взял флакон из рук Гарри, их пальцы соприкоснулись, и по руке Малфоя пробежал электрический разряд, заставивший волоски на затылке встать дыбом. Это не была магия дома. Это была чистая, неразбавленная химия, которую не смог выжечь даже Обливиэйт. Драко поднес флакон к губам, Гарри сделал то же самое. — Раз, — начал Драко. — Два, — подхватил Гарри. — Три. Жидкость обожгла горло, и на мгновение мир вокруг них просто перестал существовать. Флешбэк обрушился на них не плавно, а как удар бладжера в висок. Три часа ночи. Та же кухня. Драко сидит на столе, его ноги в дорогих брюках обхватывают талию Поттера, а сам Поттер — без очков, с безумным блеском в глазах — пытается одновременно целовать его в шею и открывать коробку с пиццей с помощью «Алохомора», которое в его исполнении звучит как невнятное рычание. — Поттер, ты... ты абсолютно невозможен, — выдыхает Драко, откидывая голову назад и подставляя горло под его губы. — Мы завтра проснемся и возненавидим друг друга еще сильнее. — Завтра не существует, — бормочет Гарри, запуская руку под рубашку Драко и сжимая его ребра так, что у того перехватывает дыхание. — Есть только этот стол, эта чертова пицца и то, как ты на меня смотрел весь вечер. Скажи это, Малфой. Скажи, что ты хотел этого с четвертого курса. Драко смеется — громко, почти истерично, запрокидывая голову. Его пальцы впиваются в кудри Поттера, притягивая его ближе. — С четвертого? Поттер, ты льстишь себе. С третьего. С того самого момента, как ты упал с метлы из-за дементоров, а я понял, что мне некого будет задирать, если ты разобьешься. Они сталкиваются губами — это не поцелуй, это битва, в которой нет победителей. Вкус пепперони, дешевого вина и многолетней, выдержанной как старый коньяк, одержимости друг другом. — Мы сотрем это, — шепчет Драко в самые губы Гарри, когда тот начинает стягивать с него брюки прямо там, на кухонном столе. — Мы всё сотрем. Я не смогу смотреть на тебя в Министерстве, зная, что ты... что ты делаешь это вот так. — Согласен, — выдыхает Гарри, прижимаясь к нему всем телом. — Но сначала... сначала я сделаю так, чтобы ты умолял меня не останавливаться. Реальность вернулась с оглушительным звоном разбитого стекла — Драко случайно задел пустой флакон, и тот разлетелся на тысячи осколков. Они стояли на кухне, тяжело дыша, и смотрели друг на друга с выражением абсолютного, непередаваемого ужаса. Память вернулась не вся, но этого фрагмента было достаточно, чтобы захотеть трансгрессировать на другой континент. — С третьего курса? — первым нарушил тишину Гарри. Его голос дрожал от едва сдерживаемого смеха, смешанного с шоком. — Малфой, ты серьезно? Драко закрыл лицо руками, чувствуя, как его уши пылают так ярко, что могли бы осветить всю площадь Гриммо. — Замолчи. Просто замолчи, Поттер. Я был пьян, я был в аффекте, я... я просто хотел тебя задеть. — Задеть? — Гарри сделал шаг к нему, и на этот раз в его взгляде не было ни капли сомнения. — Ты сидел на этом самом столе, обхватив меня ногами, и утверждал, что я «недооцененный гений тактильного контакта». И, кажется, ты упоминал что-то про мои руки... — Я ничего не упоминал! — выкрикнул Драко, отступая к раковине. — Это была галлюцинация! Побочный эффект противоядия! — Малфой, — Гарри подошел вплотную, блокируя его руками, упираясь ладонями в край столешницы по обе стороны от бедер Драко. — Мы оба это видели. И мы оба знаем, что это было только начало. Там, в спальне... там было гораздо больше. Драко посмотрел на него — снизу вверх, загнанный в ловушку между холодным камнем раковины и горячим телом Поттера. Его взгляд упал на губы Гарри, и в голове вспыхнул еще один фрагмент: то, как эти губы двигались по его животу, и то, как он сам, Драко Малфой, выгибался навстречу, забыв о приличиях, о роде и о здравом смысле. — Пиздец, — выдохнул Драко, и на этот раз это было не ругательство, а констатация факта. — Это был полный, абсолютный пиздец. — Согласен, — Гарри наклонился ниже, так что их дыхание смешалось. — И знаешь, что самое смешное? — Что? — прошептал Драко, уже понимая, что сейчас произойдет. — То, что пицца была действительно ужасной. А вот ты... ты был безупречен. Гарри не стал ждать ответа. Он сократил расстояние, и их губы встретились — на этот раз без алкогольного тумана, без Обливиэйта и без возможности что-либо забыть. Это был поцелуй людей, которые только что узнали о себе самую постыдную и самую прекрасную правду в мире. И где-то в глубине дома Блэков старый домовик Кикимер, наблюдавший за этой сценой из тени коридора, тяжело вздохнул и решил, что сегодня на завтрак будет овсянка. Очень много овсянки. Потому что этим двоим явно понадобятся силы.