Первый отряд и все-все-все

Что ж, этот год был… непростым. Говорят, как год встретишь, так его и проведешь, но что-то Владимир не помнил, чтобы в тот день, даже ночь, когда они всем отрядом собрались в загородном доме, был таким.  По началу — первые полгода — все было не так плохо. Новогоднюю ночь он провел в кругу близких и не очень друзей и даже лёг в одной комнате с любимым человеком — почти на одной кровати, но эту деталь мы пожалуй опустим, кхм- На его дне рождении тоже был весь взвод, хотя он никого не приглашал. Они просто пришли на работу ни свет ни заря и завалили его поздравлениями и праздничным конфетти, стоило Разумовскому шагнуть внутрь здания. Инициатором сего так называемого сюрприза была, как не трудно было догадаться, Катерина Спасская. Подарок Катя тоже всучила ему первой — это были две книжки: первая, весьма увесистая и не менее ветхая, в поблекшем зеленом переплете с позолоченным потертым названием «Война Архонтов», книжка была по заверениям княжны старше её папеньки, библиотеку которого она и переворошила в поисках этой книжицы.  Вторая же представляла из себя то, что Катерина читает гораздо чаще, чем справочники по истории: на серийной обложке, в которую оборачивают книги знаменитых классиков со всего Тейвата, изображен автомобиль фонтейнской марки, и кроме него — только имя автора, что выделяется гораздо сильнее, чем название, и собственно, само название. Называется книга «Великий Гэтсби», а свой выбор Спасская пояснила тем, что когда они вместе с Лизой делали групповую работу и смотрели фильм по этой книге, но Володе он, кажется, понравился. … Среди всей груды подарков, что ему каким-то чудом надо будет донести до дома, он откопал пару конвертов с морой и наручные часы. … Во время обеденного перерыва он все же решился открыть коробку, что была обернута в такую роскошь, что его собственный костюм, даже парадный, мерк рядом с ней.  Внутри оказался увесистый и явно дорогой портсигар темно-зеленого цвета с блестящей позолотой по краям и на выгравированном фамильном гербе. Лизавета, стоило Владимиру поднять на неё взгляд, сразу же отвернулась к Наташе и возобновила прервавшийся разговор, предварительно запив неловкую тишину крепким кофе.  Наташа, кстати, отличилась, придя, во-первых, через два часа после него, во-вторых, притащив с собой два внушительных черных пакета, внутри которых что-то постукивало-позвякивало. Оказалось, что это все был алкоголь из какой-то лавки напротив её дома, и Владимир Разумовский очень засомневался в том, что все это пригодно для употребления. Как бы то ни было, с тем, как его штырило, не сравнится ни одна бутылка вина из подвала де Сегюр. Как бы то ни было, с тем, как его выворачивало на следующий день, не сравнится ни один суп, сваренный Алексеем во время их командировки в Натлане. Ах да. Натлан.  Командировка в страну Пиро Архонта, завриан и вечного лета была… богатой на эмоции.  Чего стоит один Валера, прожужжавший ему все мозги со своей псевдонаукой. Так мало того, ещё и разбросал по всей палатке свои книжки в перемешку с деревянными статуэтками местной ребятни, с которой он каким-то боком сумел подружиться.  У этой ребятни наверняка отсутствовал инстинкт самосохранения, раз уж связались с таким верзилой, который даже не задумываясь притащил весь свой детсад к ним в отряд.  Перепугал всех, блин, своими детьми. Комвзвода больше всех шугался.  С Алексеем была связана ещё одна история, куда более неприятная, чем с детьми.  Просто одна конкретная, очень заносчивая особа заявила, что этого Алексея она любит.  Володе в лицо заявила.  Не стесняясь. Так ещё и про безответную любовь и все ее прелести рассказывала так, будто он, стоя перед ней, не страдал от того же самого.  После этого они даже не разговаривали, и лучше бы то поражение Бездны сожрало бы его вместо приклада Чехова, чем оставила бы его страдать.     Жаль, что заговорили они только тогда, когда небо над головой озарилось грязным, кроваво-красным сиянием, а земля покрылась багровыми пятнами, что смешивались с темно-фиолетовой, тягучей, словно черное золото, отравляющее все, к чему прикоснется, порчей.  Жаль, что они не поговорили нормально, а как обычно язвили и ругали друг друга, прерываясь на то, чтобы сделать указание и предупреждением о летящем в кого-то Пиро-слайме, который пульнул заигравшийся хиличурл.  Когда они встретились с Алексеем и Катей, комвзвода даже наорал на них, что для него неестественно. Комвзвода сказал, что если они не перестанут спорить, то больше никогда не поговорят.  Тогда они оба замолчали, раскрывая рот только для того, чтобы сделать указание и предупреждением о летящем в кого-то Пиро-слайме- для того, чтобы закричать от боли, когда маг Бездны попадет в тебя острой как бритва сосулькой, и мышцы плеча трещат и рвутся, и под рубашку стекает что-то обжигающе теплое, но если посильнее надавить, то кровь остановится, и рана не такая глубокая, потому что он успел среагировать; для того, чтобы прокричать имя товарища, когда в него летит стрела-шалунья с пылающим наконечником, и тот еле успеет пригнутся прежде, чем светлая макушка загорится; для того, чтобы когда все стихло и все врата поблизости уничтожены, Лиза, поднявшаяся на холм, завала свою подругу, но та не отвечала. — Ее там нет, Володя! — зеркальная дева срывается на болезненный, режущий уши и сердце крик, и столь пронзителен он не потому, что голос у неё противный, нет- этот крик полон боли и страха, и обращая на него замутненный накопившимися слезами взгляд, Лиза немо просит о помощи.  Сжимая левое плечо, Владимир старается не подавать виду, что сделать несколько шагов к ней для него тяжело или больно. (Ему пиздец как тяжело и больно.) — Ты просто не увидела, — выдавливает он из себя жалкое подобие утешения, но голос такой севший и хриплый, что она вряд ли услышала. — Там ничего нет. Ни Гео-щита, ни Электро-цицин, Володя. Я бы увидела. Лизавета царапает предплечья сквозь испачканную ткань и смотрит в землю под ногами, куда летит, скорбно блеснув, прозрачная слеза. Её хрупкие плечи робко затряслись, и она тянет руки к лицу, чтобы вытереть с него влагу, но делает она это не так, как сделала бы Катя, например — Лиза проводит под глазами самым кончиком пальца, почти что одним ноготком, чтобы не испортить макияж, хотя какая нахер разница, если она должна думать не о лице, а о том, с какой силой в неё влетела мимифлора, принявшая образ Гео вишапа.  У нее может быть внутренне кровотечение, а она думает о том, чтобы не потекла тушь.  — Нам надо разделиться и осмотреть местность. Вдруг будут выжившие, — голос Лизаветы Милорадович звучит ровно, но так пусто и безжизненно, что Разумовскому хочется обнять её, прижать к себе, погладить по голове и успокоить, сказать, что все будет хорошо заткнуть уши.  — Хорошо, — чеканит он, отворачиваясь и полностью игнорируя мысль о том, что они действительно могут больше ни разу не поговорить, и он может больше не услышать её голос. Владимир замирает, не доведя шаг до конца, и поворачивается к ней полуоборотом, молча смотря ей в спи- Лиза смотрит на него через плечо и слабо-слабо улыбается. — Ещё увидимся, господин Разумовский. Ордена Вам раньше меня не видать. До него доносится тихий смешок, и зеркальная дева, взмахнув светлыми кудрями, удаляется. — Будь счастлива, — почти шепчет он ей в след и тоже оборачивается, шагая вперед.  Ему надо идти, и не важно, чем это закончится и кого он встретит по пути, главное, чтобы лейтенант Первого отряда Милорадович, дочь герцога Павла или как там правильно- чтобы его любимая — как бы он не отрицал этого факта — Лизавета была счастлива, и она обязательно будет счастлива, ведь он даже на Новый год это загадал, а желаниям ведь суждено сбываться, ведь так? Владимир идёт вперёд, и сапоги тонут в мутной жиже, и ему не хочется капаться в голове и искать слово более подходящее; он проходит мимо двух тел, что лежат совсем рядом, и они держаться за руки, утонув в луже из собственной крови; голова трещит по швам, кружится и грозит завести его в такие ебеня, что он, и так не разбирающий дороги, от туда ни за что не выберется, а он идет-идет-идет неизвестно сколько, но когда он поднимает наконец глаза с мятой травы он видит несущегося в его сторону монстра с выставленным вперед щитом, и дерево с глухим стуком бьется об Анемо-барьер, до ушей доносится истошный вопль, с которым его отталкивают назад, и пока Володя старается не упасть лицом в грязь и борется с подступившей тошнотой, и стоит ему восстановить равновесие, как нечто тупое и тяжелое прилетает ему в висок.  Владимир падает на спину и на одних рефлексах уворачивается от следующего удара, перекатившись со спины на живот и обратно, а перед глазами все плывет и съеденный утром завтрак просится выйти подышать, а кровь стучит в ушах, заглушая рев мимифлоры, или же это действительно митачурл — мозг не соображает, почти что отключается, но сил хватает для того, чтобы пихнуть сапогом чудовищу в морду, когда оно наклоняется достаточно близко, и отползти как можно дальше, подняться и бежать — куда бежать, он не понимает и не помнит, но ноги движутся и переплетаются, и он, кажется, вот-вот упадет- В небе что-то загорается ярким пламенем и, кажется, оставляет за собой яркий след, как метеор, или же у него совсем сознание поплыло- Если это что-то хоть чему-нибудь похоже на падающую звезду, то его желание никак не изменилось Пусть Лизавета Милорадович будет счастлива. (…) Когда он просыпается, перед его глазами маячит уже знакомый фартук медсестры, но лицо у неё серьезнее обычного.  Ударился головой он, похоже, очень даже сильно, и возможно это будет сотрясение, но помимо сдавливающей боли и эфемерной тошноты он чувствует острую необходимость узнать, что же стало с Лизой.  Вместо этого он спрашивает, где Алексей Короленко, ведь койка рядом с ним, на которой как раз лежал комвзвода, пустует.  Любава смотрит на него долго и молча, сведя брови в переносице, и Володя наконец замечает, что он совсем не в их походном лазарете.  Потолок в помещении высокий и ровный, стены белые, и койки стоят в две стройные шеренги, а ширм между ними нет.  По левую сторону от него сидят Виктор с Николаем, между ними доска с шашками, и Коля почему-то улыбается не так, как раньше.  Коля улыбается откровенно вымученно, и когда он смотрит на Владимира, ему чудится мокрая завеса в глазах, которую Пиро агент быстро смаргивает и говорит, что он, вообще-то, планировал первым откинуться в этой пати.  Коля выдавливает короткий смешок, а Разумовский считает занятые койки и прибавляет к этому числу всех сидячих и стоячих, не веря в то, что их количество отлично от семнадцати.  Нет- Ну нет- — Она перекрывала натланцев,— знакомый голос звучит совсем близко, и Наташа бесцеремонно плюхается на его койку, почти что на ногу, горько усмехаясь, — Погибла от ран, — смятая бумажка летит в Виктора, и тот делано хмурится и закатывает глаза на наташин высунутый язык. Мозг нарочно тормозит с обработкой информации, потому что такого быть не может, ну не может просто такого быть, чтобы Лизавета, мать её, Милорадович просто вязала и- подушка летит в противоположную стену, случайно задевая по пути спящего Костю, и от излишне резкого движения мышцы обдает жаром, а по руке, кажется снова течет что-то теплое. Любава дает ему подзатыльник и ругается, чтобы тот сидел смирно, но в её голосе помимо неподдельной строгости сквозит притаившееся понимание, а Владимир не может успокоится, и гнев, и злость, и разочарование, и отчаяние бьют в мозг, и он вскакивает с койки, игнорируя все потуги медсестры его уложить обратно, а Разумовский тем временем не может сдержать потока эмоций и слов, пусть не всегда на снежнайском или общетецватском, но по интонации понятно, какую смысловую нагрузку они несут. Виктор орет на него в ответ, а Николай пытается подойти с боку и ободряюще похлопать его по плечу, но бурные жестикуляции мешают ему это сделать, а внутри тугим узлом затягивается ком, перекатывающийся и ползущий к горлу, по стенкам которого танцует тупое лезвие, изрисовывая их, и каждый крик дается все труднее, и вскоре боль в мышцах и голове приглушают желание выплеснуть эмоции, и Владимир наконец садится рядом с Наташей, запускает пальцы в волосы и оттягивает их так, будто хочет выдернуть.  Чужая рука ложится на плечо, и он непроизвольно хватается за неё, как за соломинку, и до ушей сквозь белый шум наконец доходит чужая речь. Я понимаю тебя. Мне тоже тяжело. Нам всем очень тяжело.  Через пару дней его выписывают, но наказывают резких движений левой рукой не делать, а к этому времени Владимир уже узнал о всех, кто не вернулся из этого проклятого Натлана.  Больше всех ему будет не хватать Валеры, с которым они и так были хорошими друзьями, а поле нескольких месяцев, прожитых в одной палатке, уже походили на друзей не разлей вода.  Катерина была их общим солнцем, как некоторые называют оптимистичных людей, и её отсутствия не заметить будет просто невозможно, а Алексея будет не хватать хотя бы потому, что он был из командиром взвода, и таких людей, как он, Владимир в больших количествах не встречал, так что и заменить будет некем.  (Любава сказала, что этих двоих нашли рядом, и судя по тому, что удалось установить благодаря тем останкам, что соизволили оставить гончии разрыва, они перед смертью крепко обнялись) Пока он лежал в больнице, ему открыли одну правду: Виктор не выдержал и рассказал ему о положении дел, когда рядом никого не было.  Он сказал, что Лиза его любила, но из-за своего статуса и веса, данному ей по прав рождения,не давала ни себе, ни ему надежд на совместное будущее. Он даже спросил об этом у Наташи, когда та завалилась к нему в квартиру с тремя бутылками огненной воды — Наташа посверлила его уничтожительным взглядом с минуту, после чего пригрозив жестокой расправой, но уже не Разумовскому, а Литвиненко.  Немного помявшись, Милюкова раскрыла ему все карты, и когда перед Владимиром сложилась вся та ситуация, в которой прибивала Лизавета, он захотел повеситься.  Где-то глубоко внутри поселился голодный зверь, что пожирал его изнутри, оставляя после себя пустую оболочку человечного тела под именем Владимир Разумовский, у которого в районе брюшной полости и грудной клетки глубокая зияющая дыра, втягивающая в себя все, что он испытывает и ощущает в этот момент. Она как порождения Бездны питается его воспоминаниями, и на каждой минуте, помеченной теплым желтым цветом, она ставит кровавый размашистый крест, перечеркивая и блокируя возможность насладиться этими моментами ещё раз, и стоит ему услышать знакомые имена, как внутри затягивается и виснет на петле горькая тоска.  Он её больше никогда не увидит, разве что на фотографиях из фотоальбома Константина, и все, что у него от неё осталось, это корявый рисунок, книга с очень ограниченным тиражом и тот же портсигар, который у него даже пытались украсть, все в том же Натлане, только вот что стало с «воровкой», никто не знает, но это его не так уж и заботит, как бы жестоко это не звучало.  Он проводит загрубевшими подушечками пальцев по старой бумаге, на которой весьма старательно выведены два лебедя — да чё там лебеди, двойки это, причём корявые, но человек, что одну из этих двоек накалякал, был ему слишком дорог- он хмурит брови, а в глазах незнакомо щиплет, и нос вдруг заложило, хотя он вряд ли успел простудиться.  Владимир вытирает рукавом глаза так, что те начинают болеть, и убирает листочек в шкаф стола, когда к нему в дверь позвонили.  Стоящая на пороге Марфа выглядела счастливой и очень довольной, в то время как мама за её спиной виноватой.  Гувернантка заключает его в свои объятия, и Владимир не может не улыбнуться ей, но улыбка выходит слишком уж грустной, что не ускользает от маминого обеспокоенного взгляда.  Отец, как и ожидалось, не пришел, но прислал письмо, в котором интересовался его здоровьем и общим состоянием всего отряда.  Решив писать ответ позже, Владимир уселся за стол с гостями, что уже поставили чайник на плиту, в шоколадный торт на стол.  Диалог могла поддерживать только Марфа, в то время как Владимир с матерью почти всегда молчали. Мама сказала, что очень рада, что он вернулся живым, и что она скучала. Через пару дней он отправил ответ отцу и сказал, что снова уезжает в Натлан.  (…) И вот он снова тут, где солнце палит беспощадно даже в декабре, но хотя бы только когда стоит в зените, а не три четвёртые суток.  Приказ отправляться в Натлан Владимир принял равнодушно, поворчав чисто из принципа и на фоне преследовавшего его по пятам раздражения. Сборы прошли мимо него, как и вся поездка, и какое-то оживление его постигло только в самом регионе.  … Когда они дошли до места, где ещё совсем недавно стоял их лагерь, он почувствовал, что не может дышать. События того злосчастного дня и всего, что ему предшествовало, пронеслись перед глазами, и их хотелось вырезать из памяти, удалить, стереть из Ирминсуля эти события, чтобы хоть как-то повлиять на судьбу. Хотя даже так она бы все равно умерла, ибо произошедшее не изменишь, а от перемены мест слагаемых сумма не изменится, и единственным вариантом остается только вернуться назад, куда-то туда, когда их распределяли в отряды, или когда он уступал ей на викторинах, и возможно, если бы не это, то её бы сюда не занесло, или когда они только-только познакомились, и он бы избегал общения с ней, и от потери не было бы так больно- случайное несчастное дерево стало жертвой его припадка агрессии. Любава говила об этом, а Доктору надо было это учесть и оставить дома, потому что если он кому-нибудь из его умников набьет ебало, то он не виноват- а ведь если бы всего несколько дней назад он просто не отпустил бы её одну, если бы уговорил бы её поменяться сторонами или хотя бы поспорил с ней, то он бы потянул время, и, возможно, они об остались бы живы- она осталась бы жива.