Блаженный

Школьная столовая заполнялась учениками чересчур быстро, несмотря на то, что перемена едва началась, и дежурные одиннадцатого «Б» пришли за двадцать минут заранее. Глебу нравилось быть новеньким, он всегда легко находил общение со сверстниками. В одиннадцатый класс, когда осталось учится последний год, ещё и весной, почти никогда не переводят учеников. Но по состоянию здоровья матери, Викторову пришлось сменить школу прям перед выпускным. Рассматривая учеников параллельного класса, пред своим столом, он замечает странного парнишку. Пацан с светлыми волосами выделялся, не болтал с другими, а сидел за непонятной книжкой. Да пол беды это, может он параграф дома не выучил, незнакомец не ел, вот это уже удивление! Еда, конечно, не самая вкусная, пюрешка с рыбной котлеткой больше напоминала бесформенную жижу, но после четырёх уроков даже самые привередливые первоклассники с улыбками облизывали тарелки. И как ему только удаётся что-то читать в этом шуме? Сосед Глеба по парте — Юра Перфилов, замечает сосредоточенный взгляд карих глаз на фигуру за соседним столом и наклоняется к его уху. — Да не обращай внимания, блаженный он. — смеётся одноклассник, с хрустом треская высохшую булочку с корицей. — Кто-кто? — ещё более заинтересованно оглядывается Глеб, когда его за плечо хлопает уже второй друг — Серафим. — Ага-ага, местный дурачок! — хватая в рот целую ложку пюре, шутит он. Жуёт, конечно, быстро, чтоб пока учителя ещё в столовке, успеть шмыгнуть на задний двор покурить. — Нуу, со странностями кароч. Книжки какие-то странные читает, про религию, да мифы. А сам пошёл ЕГЭ по физике сдавать! — шепчется Юра. — А что тут такого…? — непонимающе парирует Глеб. — Ему может для поступления оно нужно! Или родители заставляют. Сидорин опережает Перфилова, уже готовящего целый список странностей этого парнишки из паралели. — Да, говорят, нет у него родителей. — неловкая пауза. — Он так-то пацан добрый, вот его и не трогают особо. Ходит себе на уме. — Ясно. Блаженный значит… — только выслушивает Викторов, а сам уже планирует, как бы к нему подойти на следующей перемене.

***

На урок алгебры учитель решил задержать прошлый класс, так что предстоит устало стоять под дверью, обсуждая с парнями дворовой реп и компьютерные игры. Глеб мнёт лямку рюкзака, перепроверяя расписание. — Так там у параллели консультация по физике! — недовольно бурчит Викторов, потому что стоять под дверью кабинета без возможности сесть после пяти то уроков кажется не посильной задачей. И вправду, расписание им скидывали на оба одиннадцатых класса сразу, чтоб не мучаться с лишней бюрократией. Одноклассница закатывает глаза, уводя свою компанию девчонок в уборную. Видать надолго это. Но Глеб ошибается, ибо через секунду дверь с щелчком трещит и оттуда выходит свора уставших ребят с решебниками по физике в руках. Кто-то из его нового класса здоровается с ними, явно знают друг друга, он же мельком замечает «блаженного» из столовки и даже слова сказать не успевает — парень бегом застегивает сумку и пулей выбегает из кабинета, будто в ней что-то невероятно ценное, ещё и старается избегать взглядов школьников. — Слушай, а его точно не травят? — предположив худший из сценариев такого поведения, обращается к однокласснику Глеб. — Ты про Андрея? Да вроде нет, а чо ты так? — отмахивается Серафим. — Да просто… Интересно. Хотел бы Викторов сам знать, что вызывает у него такое любопытство. Опа, точно, так его Андрей зовут. Будем знать. Алгебра скучная. Да и не нужная! Как не понимал одиннадцать лет до этого, так понимать и не собирается. Он же вон, литературу с обществознанием сдаёт! Зато этот дурачок Андрей в окне, явно интереснее всяких там подкоренных дробей. Он тёплой весной занимается в кофте и штанах, во дурак! Не зря же говорят. А у параллели физра видимо, на улице. Кажется блаженный в этом не силён. Пока все в волейбол играют, сидит пишет что-то. Хмм, знать бы что в его блокнотах… — Викторов, кажется. — вдруг хлопает по его парте учительница. — Вместо того, чтоб за девчонками в топиках подглядывать, лучше б пробники решал. Посмотри-ка, Юрка уже три задания сделал, догоняй. «А я и! и… Не за девчонками наблюдал…» Глеб насильно заставляет себя отпрянуть от окна, и это единственное, что помогает ему не утонуть в волне математических заданий.

***

Следующая встреча с Андреем происходит снова внезапно. Глеб идёт по утренним коридорам с трудом, засыпая на ходу, пока не замечает «местного дурачка», с интересом читающего книгу в непонятной золотой рамочке, с резными форзацами. В коридоре ещё темно, семь утра, только пара учеников, которым видимо автобус на утренних пробках позволяет приезжать только настолько рано, сидят на подоконниках. Где находится свет, точнее выключатель, Викторов не знает, но к парнишке все-таки подходит. — Хей, привет. Тебя вроде Андреем звать? — Да, Андрей. — не отвлекаясь от книги, но здорово напугавшись, лепечет блондин. Очень-очень тихо. Почему-то желает прикрыть лицо обложкой. — Не темно тебе читать? — А я и не читаю. — Что? — Что? Я знаю эту книжку наизусть, просто нужно изучить, чтоб… Да неважно в целом! — во время себя останавливает новый знакомый, присаживаясь на пол в углу. Он будто на мгновение хочет убежать, глядя по сторонам, но в итоге не решается. — Я Глеб. Ты в курсе, что тебя… Но Федорович через секунду исчезает. Угол коридора остаётся лишь пустым, пошарпанным от светло зелёной краски. -… Блаженным считают. — хотел сказать. Не успел. И посмотрев на пол, обнаруживает книгу, которую тот обронил, убегая. Подбирает. Золотистые края напоминают расписные стены храмов, но книжка явно не на русском языке. Абстрактные рисунки людей напоминают богов. Древний язык, то ли подобный латыни, то ли старославянскому алфавиту, да и страницы старые. А в книге карандашом, красивейшим подчерком, выведены стихи. "А полумесяц как усы Рене Генона Крути веретено, за ним тяни петлю аркана Не верю игемону — это чепуха-риторика Держу его башку как гамлет черепушку Йорика" Что-то слишком заумное для Глеба, но невероятно красиво звучащее. А это интересно. Надо бы вернуть.

***

Глеб не знает, чем этот Андрей цепляет его. Но из головы почему-то не выходят его худые изгибы рук, так старательно прячущиеся от него, эти напряженные его пальцы, так напуганно вцепляющиеся в книжку. Его красное лицо, и сбившиеся в разные стороны светлые волосы, тонкий угол подбородка и небольшая, такая же светлая щетина на лице. Честно, Глеб старался не думать о нём, но выходило в точности наоборот. Возможно это его загадочность так сильно подстрекает разгадать что-то глубже, что-то, отчего отмахнулись другие люди этим дурацким клеймом «Блаженный». Пф… И как назло подобно самым клишированным фильмам, следущие две недели они постоянно сталкивались. То Андрей вдруг учавствует в каком-то литературном конкурсе, и из-за отсутствия свободного кабинета занимается этой заумной хренью с учительницей на задней парте их класса. То внезапно Глеба, как счастливого обладателя гитары, ставят репетировать школьный концерт с паралелью. И за всё это время Викторов замечает одну деталь. Да, Андрей стеснительный и робкий с другими, но способен нормально разговаривать. Не бояться, не стыдиться, не избегать. Учительница как-то раз его даже по голове погладила за отличное сочинение. Он конечно глупо улыбнулся, но не убежал. Так почему сбегает каждый раз, как видит Глеба? Точно, книга. Уже две недели мозолит глаза и занимает место в рюкзаке, да отдать забывает. Глеб конечно пацанам не говорит с кем связался, а то засмеют ещё, его тоже дурачком оклеймят. Так что, избавившись от настойчиво звавшего покурить Серафима и подстрекающего сбежать с двух последних уроков Юры, уходит искать нужный кабинет. Это не сложно, если учесть, что расписание у классов присылают вместе. У них сейчас, ах да, литература на четвёртом этаже. Кабинет «402» почти полностью опустел из-за надвигающегося обеда, но Андрей похоже не торопится уходить есть. Глеб сворачивает к его парте со скоростью молнии, чтоб у парня не было и секунды на побег, неловко пряча за спиной золотистую книженцию. Зачем, черт его знает. Наконец-то удаётся разглядеть его поближе. Открытый дневник блондина демонстрирует пятёрки почти по всем предметам, за исключением разумеется физры и ещё парочки занятий. «Андрей Федорович 11 А». Ясно. На парте у Андрея вообще-то довольно чистенько, и места он занимает явно вдвое меньше соседа. Сам же Андрей нервно сжимает увесистый резной крест на груди, и также тревожно глядит в карие очи юного рокера. — Ты книгу обронил. Красивые стихи кстати. — Сп-спасибо. — Федорович кивает и быстрым движением руки хватает книгу, прижимая к груди словно щит. Он конечно мгновенно в лице меняется, услышав фразу про стихи, и, кажется, даже немного улыбается, краснея. — А ты…не идешь в столовую? — пытаясь хоть какой-то разговор подвязать с этим зависшим столбом, теряется Глеб. — Не хочется. — Эм… Ну, я пойду тогда… Увидимся ещё, Блаженный. — неловко отнекивается. Выбегая за порог кабинета, пролетает только одна мысль. БОЖЕ, КАКОЙ ПОЗОР. Как семиклассник честно слово. И чего тупил? Вон, девчонкам так хоть каждой подмигни, и она твоя, а тут, как два барана стоим и стоим. Ещё им обозвал в конце. А может Андрей вообще с ним общаться не хочет? Почему-то этот парень напоминает Глебу Флаттершай, героиню мультика про разноцветных поней, который когда-то заставила смотреть его сестра. Андрей — такое же тихое, доброе и пугливое нечто. Смотрит вроде не как-то зло и недовольно, даже с каким-то восторгом смотрит, и всё равно молчит. Чтобы узнать что у него на уме надо наконец-то нормально поговорить. И не дать ему сбежать или испугаться. Только б подвернулся момент…

***

И вот момент подвернулся. Также спонтанно, как и всегда. Глеб моет руки в школьной уборной после вечерней консультации по обществознанию. В школе невероятно спокойно, ученики уже разошлись по домам, и осталась лишь кучка скучающих выпускников, девятиклассники и одиннадцатиклассники по паре-тройке человек торчат в кабинетах для подготовки к экзаменам. Вдруг Андрей появляется как из неоткуда, будто снова от кого-то убегал, да не расчитывает силу и, подобно классическому школьному аниме, с грохотом врезается в Глеба. Они, в два голоса вскрикивая от неожиданности, летят на кафельный пол. Стоявший боком к раковинам Викторов не сразу замечает, кто в него влетел, но рефлекторно защищает человека от удара о пол, подставляя собственную спину. Так и получается, что Андрей оказывается верхом на нём. Ещё секунду парни тратят на то, чтобы осознать, что сейчас произошло. Сердце бьётся чаще, у одного от бега, у второго от испуга и того, что на нём сидит туша загадочного и блаженного парня, о котором он в тайне мечтает примерно двадцать часов в сутки. Федорович напуганно вздыхает, прикрывая рот ладонями. Уже кажется вот-вот готовится вскочить с криками, извинениями, но в этот раз Глеб — не тормоз, и очень-очень быстро анализирует ситуацию. Успевает ладонями заткнуть его рот, и прижать спину Андрея к своим согнутым коленкам. Строго смотрит снизу-вверх своими карими острыми пуговками и произносит: — Не кричать. Не вопить, не дрожать и не убегать. Всё ясно? Паникующий Андрей согласно кивает, и действительно становится спокойнее, тогда то Глеб и убирает руки с его рта, передвигая на бёдра, вы не подумаете, просто неудобно сидит, ещё и, блять, на таз давит своим костлявым телом. Немного сдвигает блондина, и дыхание как-то само по себе сдвигается тоже. Сбивается в непонятную полосу вдохов, спирается, заставляя сердце колотиться ещё сильнее. Грудь совсем не медленно, как это должно быть, поднимается и опускается обратно. И это всё только из-за этого Андрея. У Федоровича кстати реакция не слабже, он вообще кажется забыл, как дышать. Смотрит, не отводя глаз, томно вздыхает, как в ебаной порнухе, и краснеет, словно помидор, прикрывая стыдливый взгляд ладонями. — Ты почему меня избегаешь? — решается спросить Глеб. Но в ответ молчание. — Неужели я тебе настолько отвратителен, а? Уже более напряжённо начинает давить Викторов, хоть и видит, что Андрей скорее позорно разрыдается, сидя на нём, чем ответит. — Да скажи же хоть что-то! — Глеб слегка трясёт остолбеневшего за талию. — Н-наоборот… — тихонько лепечет Андрей, отводя взгляд, и мнётся, дрожа губами, сгибаясь в три погибели. Викторов готов услышать хоть целую тонну матов в свой адрес и пожелание никогда не появляться на глазах, но вдруг хлопает глазами. — А? Погоди, чего? — Наоборот. — чуть громче повторяет Андрей, зажмурив глаза и съежившись. — Всмысле? — приподнимается на локтях Глеб, вновь забывая, как дышать. Сердце пропускает удар. Ладони потеют. Федорович в миг хватает его за ворот, приближается к искусанным губам, пахнущим вишнёвыми сигаретами. Викторов напуганно вздыхает, но не отталкивает, прикрывая глаза. Целоваться Андрей не умеет совершенно. Как будто делает это впервые. И тем не менее его тихое мычание, тонкие губы, едва щекочащая щетина, заставляют тело пылать, заставляют покрыться жаром с ног до головы. Ладони уже не потеют, их можно, блять, выжимать, а глаза не верят тому, что видят. Но почему-то скинуть Андрея с себя, прекратить откровенное приставание не хочется от слова совсем. Федорович дрожит, дрожит всем телом, и становится краснее любого объекта вокруг. Глеб наоборот бледнеет, когда его губы наконец опускают. Но осознание происходящего приходит слишком поздно. А ещё по-разному. Потому что Викторов про себя смеётся «Ахах, я — пидор, походу», и глупо растекается в улыбке, а Андрея охватывает гримаса ужаса. — Я грешен! Это кощунство! — пару секунд смотрит на ничего не понимающего Глеба и поясняет. — Богохульство, как угодно! Так нельзя! Но от этих пояснений легче не становится. Глеб знает, что это что-то связанное с религией, но лишь мельком уха слышал, и видимо для его объекта симпатии это что-то действительно существенно важное. — Грешно целоваться? На это Андрей даже не собирается кидаться типичными аргументами религиозных фанатиков вроде «Мы оба парни», или типа того, а молча задирает свою толстовку, так удобно прикрывающую его тело, аж до половины бедра. Его руки тревожно сминают край одежды, а лицо наверное в секунде то ли от слез, то ли от паники. У него стоит. И это отчётливо заметно из-за бугорка на чёрных джинсах. Глеб глупо пялится с минуту, краснея, но приходит в себя, наконец понимая, почему и что так беспокоит Андрея. Тот почти сразу прикрывается обратно. — Тебе по религиозным убеждениям, чо даже дрочить нельзя? Федорович ещё сильнее смущается от такого откровенного сквернословия. — Не в этом дело. Глеб, ты… Ты парень. Моё тело желает тебя. Так нельзя. Я не виноват, просто… Это происходит каждый раз, когда я тебя вижу. — Андрей жмётся, убегая от взгляда, жмурит глаза, чтоб не столкнуться со злостью Глеба, но тот только громко смеётся, прикрывая рот. Ему конечно льстит, что есть человек, у которого встаёт на одно его появление, но, если это действительно вызывает такую панику у Андрея, картинка наконец складывается. Вот почему он избегает встречи, вот почему хватается за крест каждый раз, вот почему читает эти странные религиозные книги, вот почему не ест, одевается в балахоны, и кричит вдруг о том, что грешен. — Успокойся, дурак. В этом нет ничего страшного. Неужели это имеет такое важное значение? Я не оскорбляю чувств верующих, или типа того… Просто, ну, я ж не разбираюсь в этом всём. Глеб и вправду не разбирается. Кажется это считается похотью, а похоть вроде грех. Всё, что знает Глеб о религии это глупые наказы взрослых о том, что такое хорошо, а что плохо, и вряд ли в настоящей Библии всё это написано. — Если кто ляжет с мужчиной, как с женщиной, то оба они сделали мерзость; да будут преданы смерти, кровь их на них. — цитирует Андрей. А затем повторяет то, что уже делал сотни раз — хватает свою серую сумку на плечо, отлетевшую в сторону из-за падения, вскакивает и убегает, только в этот раз почему-то на его глазах наклевываются крупные слезы. — Забудь об этом! Забыть…? Об этом сахарном поцелуе, что трепетнее любых девичьих губ? Об этой неосязаемой дрожи, жаре, забыть об этом бархатном тепле, растекающемся внутри, только потому что это кощунство…? Глеб остаётся ни с чем, лёжа на полу школьного толчка, и осмысляя всё произошедшее. Теперь у него точно нет шансов. Сука. — Он не блаженный. Он… другой. Запутанный.