Zero Point

Глава 1 Станция «7th Street». Октябрь 2001-го. Наверху Лос-Анджелес задыхался. Здесь, под землей, воздух был тяжелым и спертым, с привкусом железа и дешевого фастфуда, годами въедавшегося в кафель. Честер вышел из студии с гулом в голове. Новый материал буксовал уже третью неделю. Он чувствовал это физически — будто песок в горле или что-то острое, застрявшее между ребрами. Майк шел чуть позади, что-то черкая в блокноте и не глядя по сторонам. Честер замер первым. В толпе что-то было не так. Какая-то неправильная деталь. Глаза не сразу сфокусировались на фигуре у бетонной колонны. Девушка. Маленькая, почти незаметная в огромном сером худи. Козырек засаленной кепки нахлобучен на самые глаза. Пальцы на грифе старой «Ямахи» перемотаны грязным пластырем. Перед ней на полу стоял пластиковый стакан с парой монет. Она не смотрела на прохожих. Люди для нее были просто шумом. А потом она запела. Честер не успел подготовиться. Звук вырвался из нее как что-то живое — низкий, хриплый, царапающий горло изнутри. Это не был вокал для радиоэфира. Это вообще не был вокал для чего-то, кроме этого, грязного кафеля. Она пела так, как кричат, когда думают, что никто не слышит. Майк среагировал мгновенно. Не меняя позы, он вытащил из кармана диктофон и большим пальцем нажал «запись». Он замер, направив микрофон в сторону колонны. Честер узнал этот звук. Не голос, а само чувство: когда внутри всего слишком много, и единственный путь — только вперед, в микрофон, в пустоту, лишь бы не обратно в себя. — Майк, — выдохнул он, не оборачиваясь. Майк поднял голову. Его взгляд нашел ее через пару секунд. Он сложил руки на груди и замолчал, пока диктофон фиксировал каждый хрип. Она пела о чем-то конкретном — это чувствовалось даже без слов. Грязные улицы, серое небо, пустые глаза отца после смены на заводе. Честер знал это состояние, только у него оно называлось Аризоной. Майк уже что-то прикидывал. Честер видел это по тому, как тот слегка наклонил голову. Она закончила. Последний аккорд утонул в грохоте поезда. Девушка вытерла губы рукавом худи — быстрый, усталый жест — и потянулась к чехлу за водой. Майк щелкнул кнопкой, выключая запись. Он сделал шаг вперед. Честер пошел следом, глядя на ее руки. Заметил, как она замерла, увидев перед собой их кроссовки. Она подняла голову медленно, с той осторожностью человека, который давно усвоил: чужое внимание редко сулит что-то хорошее. Голубые глаза. Холодные и очень цепкие. Глаза скользнули по Майку. Честер заметил, как её зрачки на миг расширились, а взгляд стал острым, как лезвие. Она их узнала. Он был в этом уверен. И видел, как она это скрыла — мгновенно, профессионально. Лицо снова стало безразличным, хотя пальцы на грифе гитары сжались. Майк заговорил короткими, рублеными фразами: студия NRG, завтра в десять, голос, который им нужен. Он протянул визитку с логотипом Warner Bros. Лин смотрела на карточку, потом на свои пальцы в пластырях. Честер видел, как она что-то просчитывает — не деньги, а риски. Или варианты, которых у неё не было. Он подошел ближе. Она не отпрянула, но вся подобралась. — Приходи, малявка, — сказал он тихо. — Тебе всё равно нечего терять. Она взяла визитку и сунула её в карман широких джинсов. Коротко кивнула. Они шли к эскалатору. Честер не оборачивался, но затылком чувствовал её взгляд, острый, изучающий. Она не просто смотрела им вслед, она будто замеряла расстояние между ними и запоминала путь к отступлению. Когда они встали на эскалатор, Майк снова открыл блокнот. — Она подходит, — сказал он, не отрывая карандаша от бумаги. Честер ничего не ответил. Он думал о том, как мгновенно она закрылась. О том, что человек, умеющий так прятаться, либо до смерти напуган, либо слишком умен. Скорее всего — и то, и другое. Он узнал этот звук, потому что сам когда-то пел именно так. Не для сцены, а просто чтобы не сгореть изнутри. На следующее утро. Студия NRG. Здание казалось неприступным. Лин замерла перед входом, не решаясь сделать шаг. Всё та же кепка, вчерашние джинсы, гитара за спиной. Она не спала, и это отчетливо читалось в отражении стеклянных дверей: бледная, с темными кругами под глазами, в худи, которое всё еще хранило тяжелый дух вчерашней подземки. Внутри воздух был другим, сухим, прохладным от кондиционеров, с едва уловимым ароматом дорогого кофе. Здесь царила та специфическая тишина, которая бывает только в местах, где делаются большие деньги. Майк сидел на кожаном диване в холле. Блокнот на колене, карандаш в руке, он что-то быстро набрасывал, не обращая внимания на окружающих. Когда Лин вошла, он поднял голову. Его взгляд просканировал её за секунду: оценил грязную обувь, отсутствие макияжа, старую гитару. Лин почувствовала, как её мысленно сортируют по категориям. Честер стоял у кофейного автомата. Увидев её, он едва заметно улыбнулся. Это не была улыбка звезды поклоннице — просто короткое приветствие человека, который искренне рад, что ты пришла. Она узнала их еще вчера. В ту самую секунду, когда увидела их кроссовки перед собой в метро. Hybrid Theory гремел из каждой машины в Квинсе, а голос Честера Беннингтона называли голосом поколения. Она знала этот голос наизусть, потому что пела под него в три часа ночи, когда не могла уснуть. Но она не подала виду. Потому что, если бы подала у неё не осталось бы ни одного козыря. Только открытый рот и чувство собственного ничтожества. Люди, которые показывают, что хотят чего-то слишком сильно, обычно не получают ничего. Это она усвоила еще дома. — Пришла, — констатировал Майк, закрывая блокнот. — Хорошо. У нас мало времени. Парни уже внутри. Он встал и жестом пригласил её за собой. Честер поравнялся с ней в коридоре. — Они не знают, кого мы приведем, — сказал он тихо. — Просто пой и не думай о том, сколько стоят эти микрофоны. Лин кивнула, хотя именно о цене микрофонов она и думала. Один такой «Neumann» на стойке стоил больше, чем дом её родителей. Она знала это, потому что когда-то интересовалась ценами, пытаясь осознать пропасть между собой и этим миром. Оказалось, пропасть сократилась до пары метров. За стеклом аппаратной она увидела остальную группу: Брэд в наушниках, Роб, Джо за вертушками. Они замолчали, рассматривая девушку в безразмерном худи. В их взглядах читался лишь профессиональный скептицизм. Майк нажал кнопку связи. — Парни, это Лин. Мы нашли её вчера в метро. Дайте ей «In the End». Посмотрим, как зазвучит с женским низом. «В метро». Два слова. Она находка из подземки. Лин понимала, что это просто факт, но внутри всё сжалось в тугой узел. Она встала перед микрофоном. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, скрутило спазмом. Тошнота подступила резко — кислая, настойчивая. Она уставилась в пол, дыша через нос и отсчитывая секунды. «Не здесь. Не сейчас», — крутилось в голове. — Эй, — голос Майка в наушниках прозвучал сухо. — Ты в порядке? Мы ждем. Она подняла голову. За стеклом Брэд переглянулся с Робом. Джо смотрел в монитор. Майк сидел у пульта — терпеливый, но не бесконечно. Честер вышел из угла тон-зала и встал рядом. — Просто вдохни, — сказал он, игнорируя микрофон связи. — Забудь про них. Помнишь тот бетон в метро? Пой для него. Выплесни это, Лин, иначе оно тебя сожрет. Она посмотрела на него. Вблизи он выглядел измотанным, с глубокими тенями под глазами. Человек, который знает, как выглядит бетон изнутри. Именно это узнавание, а не слова, заставило её собраться. В наушниках щелкнуло, и пошли клавиши. Те самые пять нот. Лин зажмурилась. Когда вступили ударные — плотно, как удар в грудь, она разом вспомнила всё: отца, приходящего со смены со стеклянными глазами; мать, пересчитывающую мелочь на молоко; ту ночь в товарняке, когда она бежала сюда. Она не просто запела. Она сорвалась с цепи Голос вышел живым, царапающим. Это было низкое контральто, переходящее в контролируемый надрыв. Она не пыталась подстроиться под Честера, она стала его темным отражением. За стеклом Майк перестал рисовать. Честер в углу закрыл глаза и едва заметно кивал. Когда музыка стихла, в студии воцарилась такая тишина, что стало слышно гудение вентиляции. Лин стояла, упершись лбом в стойку микрофона. Тошнота прошла, оставив лишь пустоту в груди и вибрацию в пальцах. Брэд медленно снял наушники. — Майк, — раздался его голос через интерком. — Кажется, нам придется переписывать весь альбом. Майк не ответил Брэду сразу. Он смотрел на звуковую волну на мониторе, затем медленно опустил фейдеры. Его лицо оставалось маской. — Неплохо, — наконец бросил он в наушники. — Но студия прощает ошибки. Сцена — никогда. Дайте «A Place for My Head». Темп плюс пять. Лин, забудь про текст, просто дай энергию на бридже. Посмотрим, не сдохнешь ли ты через три минуты под таким давлением. Майк хотел сломать её прямо сейчас. Она поняла это без объяснений. Это была простая математика, проверка на прочность. Честер встал напротив. Между ними было два метра и запыленный воздух студии. — Он хочет сломать тебя прямо сейчас, — сказал Честер тихо. — Чтобы не тратить время на перелеты. — Но я знаю, что ты не сорвешься, — он сделал вдох, и его грудная клетка расширилась. — В Квинсе ведь не учат сдаваться после первого раунда? Держись за мой голос. Как за поручень в гребаном метро. Взорвался гитарный риф. Темп был убийственным. Честер начал первым — агрессивно, хлестко. Затем настал бридж. — You try to take the best of me — go away! Его крик ударил по барабанным перепонкам. Лин сбросила кепку, волосы рассыпались по плечам. Она смотрела только на него. — GO AWAY! Её голос ворвался в его крик. Она не пела рядом — она врезалась прямо внутрь его звука. Это была одна ярость на двоих, один стальной трос, натянутый до предела. В аппаратной Майк наконец отложил карандаш. Он видел два сломленных существа, нашедших друг друга в этом звуке. Это была совместимость, которую невозможно купить. Музыка оборвалась. Лин пошатнулась, в глазах потемнело. Честер мгновенно подхватил её за локти — его руки были горячими и твердыми. — Ты видела его лицо? — прошептал он. — Ты его сделала, Лин. Она не видела ничьих лиц. Она видела только белые пятна на периферии зрения и чувствовала, как бьется собственное сердце — слишком быстро, слишком громко. Майк нажал кнопку интеркома. — Брэд, звони юристам. Контракт на три альбома. И закажите самую большую пиццу в Лос-Анджелесе. Наша новая солистка сейчас грохнется в обморок от голода. Позже пицца лежала прямо на полу, среди кабелей. Запах теста заполнил комнату. Лин сидела на коврике и ела молча, не замечая ничего вокруг. Честер сполз по стене напротив. — Когда ты в последний раз ела? — спросил он. — Вчера. Половину чизбургера. Честер промолчал, только пододвинул коробку поближе. Майк у дверей говорил по телефону: отель, номер на его имя, конфиденциальность. Он уже выстраивал вокруг неё периметр, как вокруг ценного актива. — Майк забронировал тебе «Мармон», — сказал Честер, когда дверь закрылась. — Завтра он привезет бумаги, от которых у тебя голова пойдет кругом. Лин посмотрела на его татуированные руки. — А сегодня? — А сегодня просто ешь. Она ела. Он смотрел куда-то сквозь стену, в свою собственную Аризону. — В Квинсе небо всегда серое, — сказала она вдруг. — Оно давит так, что ты либо кричишь, либо гниёшь заживо. Честер долго молчал. — Я знаю этот запах, — ответил он наконец. — В Аризоне небо другое, но стены такие же. Музыка — это способ не сдохнуть от собственной ярости. Но будь осторожна. Эта индустрия высосет из тебя всё настоящее и продаст в пластике. Майк построит для нас замок, но стены в нем иногда давят сильнее, чем стены в подземке. — Я не боюсь стен, — тихо сказала Лин. — Я боюсь тишины. Когда всё замолкает, я не знаю, что остается. Честер долго смотрел в пол. — Я всю жизнь хотел, чтобы в голове замолчало, — произнес он наконец. — И когда замолкало — становилось хуже. Он пододвинул коробку с пиццей еще ближе. — Значит, не будем молчать. За окном догорал закат. Лин вытерла руки о худи. Словно что-то сдвинулось на миллиметр и теперь давило в совсем другое место. Утро. «Chateau Marmont». В дверь постучали ровно в девять. Лин открыла глаза и уставилась в белый потолок. Она не спала — лежала в темноте и слушала, как что-то внутри монотонно отсчитывает секунды до момента, когда всё это окажется ошибкой. Стук повторился. Короткий, четкий. Она поднялась, натянула вчерашние джинсы и открыла дверь. Майк выглядел так, будто уже отработал полноценную смену. Свежая футболка, кепка с прямым козырьком, блокнот под мышкой. Он окинул её взглядом за секунду: мятая, бледная, в одежде, которую не снимала двое суток. Майк ничего не сказал, просто кивнул. — Кофе внизу. У нас сорок минут до встречи с отделом маркетинга. Лин посмотрела на него. Потом на своё отражение в зеркале в прихожей. — Доброе утро, — проговорила она. Майк на мгновение замер. — Доброе, — ответил он сухо и направился к лифту. В холле отеля было душно от ароматов свежей выпечки и слишком дорогого парфюма. Лин сидела напротив Майка за угловым столиком, обхватив стакан с черным кофе обеими руками. Желудок пусто ныл, пицца в студии была вчера вечером, и организм об этом не забыл. Майк развернул блокнот на чистой странице. Положил карандаш. Посмотрел на неё. — Твой стиль, — начал он. — Нет, — отрезала Лин. Майк вскинул взгляд. — Ты еще не знаешь, что я собираюсь сказать. — Знаю, — она отхлебнула кофе. Горький, слишком крепкий, самое то. — Ты собираешься учить меня, как одеваться. Или как не одеваться. Одно из двух. Майк на миг замолчал. Затем взял карандаш и сделал какую-то пометку в блокноте. — Я собирался сказать, что твой стиль останется прежним, — произнес он ровным голосом. — Никаких стилистов, никакого макияжа. Оверсайз, разбитые кеды, синяки под глазами. Всё остается как есть. Лин поставила стакан. — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что Warner захотят тебя переодеть. — Майк говорил спокойно, как человек, который уже всё решил и просто доводит информацию до сведения. — Я скажу им «нет». Но ты должна понимать — почему. — Я понимаю почему, — кивнула она. — Потому что это лучше продается. — Да. Она смотрела на него. Он не отводил взгляда, просто ждал, пока она переварит эту правду. — Значит, ты оставляешь мне мои джинсы, — медленно проговорила Лин, — потому что грязь на них стоит денег. — Грязь на них настоящая, — поправил Майк. — Это разные вещи. Что-то внутри неё дернулось — злость или нечто очень на неё похожее. Он был прав, и именно это бесило. Майк видел не её саму, а то, что из неё можно слепить. Это било больнее любого оскорбления. Она не просила у него разрешения носить свои джинсы. Она носила их, потому что других у неё не было. А он превращал это в стратегию. — Мы назовем это «эстетикой выживания», — Майк захлопнул блокнот. — Warner захотят сделать из тебя принцессу рока, но я против. Ты будешь нашим зеркалом. — Я не зеркало, — тихо проговорила Лин. Майк посмотрел на неё — внимательно, без раздражения. — Нет, — согласился он после паузы. — Но они должны думать именно так. До тех пор, пока ты не станешь достаточно величиной, чтобы это перестало иметь значение. Лин молчала. За окном Голливуд разогревался под утренним солнцем — пальмы, лимузины, витрины музыкальных магазинов с постерами звезд. Вчера она пела в метро за гроши. Сегодня Майк Шинода объяснял ей стратегию позиционирования в «Chateau Marmont». Она допила кофе. Поставила пустой стакан. — Когда машина? — спросила она. — Через двадцать минут, — Майк поднялся, поправляя кепку. — И съешь что-нибудь, Лин. Ты бледная как смерть. Он направился к выходу — прямая осанка, собранность, блокнот под мышкой. Лин осталась сидеть. Она смотрела на пустой стакан и думала о том, что он прав — и насчет еды, и насчет джинсов. И почему-то именно это было хуже всего. Она подхватила с соседнего стола недоеденный круассан и пошла к выходу. Первая репетиция полным составом. Зал заливало белым светом. Майк стоял у пульта — сосредоточенный, точный, с карандашом наготове. Брэд настраивал гитару. Роб за барабанами. Джо у вертушек. Все на своих местах, всё по схеме. Лин встала к микрофону. Она чувствовала на себе взгляды — не враждебные, просто оценивающие. Она была новой деталью, которую пытались притереть к общему ритму. Майк поднял руку. — Начинаем с «Papercut». Лин, вступаешь на втором куплете. Я покажу. Он начал объяснять — где стоять, как держать микрофон, куда смотреть. Его голос звучал ровно и четко. Лин слушала, кивала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Майк расставлял её по клеткам — профессионально, уверенно, с полным пониманием того, что он хочет получить на выходе. Честер стоял у стены, безучастно наблюдая за Майком. В этом взгляде не было спора — только холодное ожидание. Он слушал инструкции, но его пальцы уже мелко выстукивали по стене свой собственный, другой ритм. Они прогнали трек дважды. На второй раз Лин попала идеально. Майк кивнул и сделал пометку в блокноте. — Перерыв пять минут, — бросил он, — потом «In the End». Он отвернулся к пульту. Честер посмотрел на Лин. Затем на выключатель у двери. Снова на неё — и в его глазах вспыхнул тот самый блеск, который она уже видела в студии. Он пересек комнату в три шага и ударил ладонью по выключателю. — Честер, — голос Майка в темноте прозвучал как предостережение. — Включи свет. Нам нужно видеть партитуру. — Нам не нужно её видеть, Майк, — голос Честера в темноте стал тише и острее. — Мы её чувствуем. Лин, начинай. Без вступления. Сразу с бриджа. Лин не видела никого. Только синеватые огоньки усилителей вдоль стен. Где-то справа дышал Честер, слева — Майк. Тишина Майка была тяжелее любого слова. Она запела. В темноте всё стало иначе. Без взглядов, без пульта, без блокнота в руках Майка. Только звук и стены. Честер подхватил её, и они нашли друг друга в этой пустоте точно так же, как находят в потемках мебель в знакомой комнате. Их голоса сплелись неуправляемо и точно. Майк не включал свет. Он смотрел на мониторы, где две звуковые волны переплетались в одну линию. Он понимал, что происходит. Понимал, что не может это остановить и, возможно, не должен. Но он также чувствовал, что теряет контроль. Музыка стихла. В темноте было слышно только их дыхание, её и Честера, рваное и синхронное. Свет вспыхнул. Майк стоял у пульта с непроницаемым лицом. — Хорошо, — сказал он. Одно слово, никаких интонаций. — Роб, Брэд — свободны до завтра. Джо, останься, нам нужно свести трек. Честер не стал ждать обсуждения. Он сорвал наушники, бросил их на стойку и вышел из кабины, не глядя ни на кого. Майк посмотрел на Лин. — Перерыв десять минут. Он протянул ей сложенный листок. — Отнеси это Честеру. График туров, он снова его забыл. Коридор был длинным и пустым. Лин шла, чувствуя, как в груди всё еще вибрирует эхо того звука. Дверь гримерки была приоткрыта. Она толкнула её и замерла. Запах ударил первым. Кислый, тяжелый, химический. Она знала этот запах. В Квинсе он висел в подворотнях и просачивался сквозь стены дешевых квартир. Честер сидел у столика спиной к двери. Его движения были рваными, лихорадочными. Это был не тот человек, которого она только что слышала в темноте. Лин не вошла. Она не была шокирована. Шок это когда не ждешь. А она чувствовала эту трещину с самого начала. Те тени под глазами, которые она списала на усталость. Та дерганая энергия. Ток слишком близко к поверхности. Просто она не знала, что трещина такая глубокая. Честер почувствовал её резко обернулся. Стул с грохотом отлетел назад. Он вскочил, инстинктивно закрывая собой столик. Они смотрели друг на друга. Его зрачки были расширены. На скулах пятнистый румянец. Руки дергались, не находя места. Лин смотрела на него и думала о том, что десять минут назад этот голос держал её в темноте, словно поручень в метро. — Лин, — произнес он наконец. Тихо. Почти беззвучно. — Пожалуйста. Лин протянула ему бумагу. — Майк просил передать график, — сказала она ровно. Голос не дрогнул. — Репетиция завтра в десять. Майк вошел как всегда без лишних движений. Положил папку на столик. Сел. Лин сидела на диване. Честер стоял у стены — она чувствовала его за спиной как нечто живое и надломленное. — Юристы закончили, — Майк развернул бумаги. — Шестнадцать лет — это проблема, но мы оформили всё через фонд. Стандартные условия: три альбома, проценты, мерч. Всё чисто. Он протянул ей ручку. Лин взяла бумаги. Она не читала, смотрела на строчки как на узор. Еще три дня назад она не могла себе такого даже вообразить. За спиной Честер едва переступил с ноги на ногу. Почти неслышно. Она вспомнила ту приоткрытую дверь, его расширенные зрачки и это «пожалуйста». Майк смотрел на неё спокойно. Он не знал. Она поставила подпись — быстрый, рваный росчерк, который отрезал её от серого неба Квинса и половины чизбургера на ужин. — Завтра в десять — первый сингл, — Майк поднялся. — Сегодня вечером я на встрече с Warner. Отдыхайте. Он ушел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Честер сел рядом. Не вплотную — оставив между ними пустоту. — Спасибо, — произнес он наконец. Без объяснений. Лин не ответила. Она всё еще держала в руках свой экземпляр контракта, который теперь казался слишком тяжелым. Честер резко поднялся и кивнул в сторону выхода. — Пойдем. Мне нужно выбраться из этого здания. Они спустились на парковку. Честер вел свой «Корвет» слишком быстро, резко вписываясь в повороты вечернего Лос-Анджелеса. Лин смотрела в окно на огни Сансет-бульвара. — Ты не домой? — спросила она, когда они подкатили к знакомым белым стенам «Chateau Marmont». — До Редондо ехать час, если повезет. А завтра в десять Майк уже будет стоять у дверей студии с секундомером, — Честер заглушил двигатель и бросил ключи на торпеду. — Лейбл держит здесь номера для нас на время записи. Чтобы мы не расползались. Он кивнул на вход: — Поднимемся. У меня есть кое-что получше отельного кофе. Номер оказался иным миром. Гитарные кофры, раскрытые чемоданы, пустые бутылки из-под минералки, среди которых примостилась початая бутылка виски. Не прибрано, а именно обжито — так, будто здесь живут месяцами, а не просто остановились на ночь. Честер не стал искать бокалы. Плеснул в два пластиковых стакана, один протянул Лин. — За начало конца, — сказал он и горько усмехнулся. Лин взяла стакан. Она не была ханжой, в Квинсе тринадцатилетние пили паршивое пиво по подворотням, лишь бы не думать о холоде. Виски обжег горло, вышиб слезу, но она даже не поморщилась. Честер рухнул в кресло, вытянув ноги. В этом движении не было ничего от рок-звезды с платиновыми дисками. Просто усталый человек в конце длинного дня. Они молчали. За окном Лос-Анджелес разливался огнями, но здесь, на высоком этаже, шум города казался далеким и ненастоящим. — Ты боишься? — спросил Честер вдруг. Лин крутила в руках пластиковый стакан. — Нет. Я уже всего боялась раньше. Место для страха просто кончилось. Честер посмотрел на неё не как на новую вокалистку, а как на кого-то, кто понимает цену этого спокойствия. Затем медленно кивнул и достал из кармана тот самый сверток, который прятал в гримерке. Лин не отвела взгляда. Она знала, что сейчас произойдет. У неё был выбор: встать, выйти из номера, пройти два этажа до своей двери и завтра начать новую жизнь «звездной находки» Майка Шиноды. Чистая студия, правильные интервью, отельный завтрак. Она не шелохнулась. Не потому, что не понимала опасности. Именно потому, что понимала всё слишком хорошо. Она осталась сидеть, сжимая стакан с остатками виски и глядя на человека, который несколько часов назад держал её своим голосом в темноте студии. В Квинсе она знала, чем это заканчивается. Там это был способ забыть о холоде и голоде. Здесь, среди роскоши «Chateau Marmont», причины были иными, но суть оставалась той же. Честер развернул сверток. Его движения стали сосредоточенными, почти механическими. — Майк говорит, что мы теперь — голос поколения, — произнес он, не поднимая головы. — А я просто хочу, чтобы в голове хоть на час стало тихо. Он на миг замер, будто только что вспомнив, что в комнате есть кто-то еще. Честер резко взглянул на Лин — взгляд был болезненным и напряженным. — Тебе лучше уйти к себе, малявка. Прямо сейчас. Лин молчала. Она смотрела на дверь, до неё было всего два шага. Можно было уйти, и завтра всё было бы «правильно»: Майк, графики, студия. Но она видела, как дрожат его руки. Она знала, что такое одиночество, от которого хочется содрать с себя кожу. Она не встала. Вместо этого Лин взяла со стола бутылку виски, плеснула себе в стакан совсем немного и отставила бутылку в сторону. — Мне тоже хочется тишины, — тихо сказала она. — Я просто посижу здесь. Посмотрю в окно. Честер долго смотрел на неё, словно пытался понять, почему она не убегает. Затем он просто ссутулился, снова становясь маленьким и усталым. — Только не вздумай прикасаться к этому дерьму, — прохрипел он, кивнув на стол. — Никогда. Обещай мне. — Обещаю. Он кивнул и отвернулся, погружаясь в свой ритуал. Лин осталась сидеть в кресле, уставившись в ночные огни Голливуда. Она пила теплый виски маленькими глотками, слушая его тяжелое дыхание. *** Прошло четыре месяца. Лин научилась трем вещам. Первое — как стоять перед камерой так, чтобы Майк не просил переснять. Второе — как по звуку шагов Честера в коридоре понимать его состояние еще до того, как откроется дверь. Третье — как не думать о том, что она делает первое ради второго. Петля затягивалась. Она это знала. Просто перестала считать витки. Первый большой концерт. Лос-Анджелес, клуб «The Roxy». За кулисами было тесно и душно. Пятьсот человек за стеной уже выкрикивали их имена. Лин прижалась спиной к холодному кирпичу, нахлобучив капюшон на глаза. Гул толпы должен был придавать сил, но вместо этого он давил на грудную клетку. Майк положил руку ей на плечо. — Просто делай то, что мы репетировали, — сказал он. — Ты их зеркало, Лин. Не давай им отводить взгляд. Она кивнула. Честер стоял в стороне, у самого края кулис. Он нервно тер татуированные запястья, один и тот же жест, снова и снова. Взгляд дикий, зрачки слишком широкие для этой полутьмы. Лин знала, откуда в нем эта энергия. Майк не видел. Или не хотел видеть. Она смотрела на Честера и думала: он сейчас выйдет на сцену, и эти люди ничего не будут знать. Она будет стоять рядом и тоже притворится, что не знает, потому что выбрала это еще тогда, в номере отеля. Честер перехватил её взгляд. На мгновение он замер, подмигнул ей и выскочил на свет. Лин вышла следом. Прожекторы ударили в лицо, как пощечина. На миг звук исчез, будто она нырнула под воду. Сотни разинутых в крике ртов казались кадрами из немого кино. Затем Майк зачитал первые строчки «Papercut», зал взорвался, и эта тишина внутри неё треснула. Она запела. Тело помнило всё: каждую репетицию, каждую секунду в темноте студии. Её низкий голос на припеве сорвался на крик, и зал на секунду оцепенел, прежде чем окончательно сойти с ума. Рядом Честер орал в микрофон — яростно, выплескивая всё то, что час назад загнал вглубь себя. Их голоса переплетались над головами людей, которые никогда не узнают, что именно они слышат на самом деле. Майк за пультом кивнул. Это был успех. После концерта. Гримерка Честера. После концерта Честер схватил её за руку в коридоре и затянул в гримерку. Она пошла, потому что адреналин всё еще жег в венах. В гримерке было душно. Честер смеялся — громко, на пределе. — Мы это сделали! — он обернулся к ней. — Видела их лица?! Он крутанулся на месте, зацепив локтем полупустую бутылку виски, стоявшую на краю стола. Бутылка качнулась и едва не рухнула. Лин инстинктивно подалась вперед и перехватила её за горлышко, чтобы не залить пол. Он обнял её, чуть не сбив с ног. От него пахло потом и виски. Лин стояла, прижатая к его плечу, всё еще держа бутылку в руке, когда дверь распахнулась. Майк стоял на пороге. Он не кричал, просто молча осмотрел комнату. Взгляд прошелся по бутылке в руках Лин, по расширенным зрачкам Честера, по тому, как близко они стоят. Майк не выглядел удивленным, он выглядел так, будто увидел подтверждение худшего прогноза. — Бутылку на стол. Оба — на выход, — сказал он. Голос был тихим, но в нем чувствовался металл. — Честер, в отель. Брэд тебя проводит. Лин, за мной. Он не ждал ответа. Майк просто развернулся и пошел по коридору, зная, что она пойдет следом. Он не взял её за локоть, ему не нужно было касаться её, чтобы заставить подчиниться. Его авторитет давил сильнее любой физической силы. В машине Майк молчал всю дорогу. Он смотрел на дорогу, крепко вцепившись в руль. Лин сидела у окна, наблюдая, как мимо проносятся огни Лос-Анджелеса. Адреналин угас, оставив лишь пустоту. — Ты понимаешь, что было бы, если бы в тот момент в дверь вошел фотограф из Rolling Stone? — спросил он наконец. Его голос звучал не сердито, а устало. — Завтра утром ты была бы не «новой надеждой года», а очередной малолеткой, которую развращают рок-звезды. А группе просто пришел бы конец. — Он уничтожит тебя, Лин. Не потому, что он злой, а потому, что он уничтожает себя и хочет, чтобы кто-то смотрел на это из первого ряда. Ты хочешь петь или быть его соучастницей? Она хотела ответить, что просто держала бутылку, но поняла, что для Майка это не имело значения. Имело значение только то, как это выглядит со стороны. — Мне не интересно выступать в роли полицейского, Лин, — Майк припарковал машину у отеля, но не спешил глушить двигатель. — Но Честер сейчас — это зона риска. Огромная и неуправляемая. Он идет на дно, и если ты будешь стоять слишком близко, он просто утянет тебя за собой. Даже не заметив этого. Он наконец повернулся к ней. Его взгляд был сухим и деловым. — Ты — часть системы, которую я строил два года. У нас расписан каждый шаг, каждый цент и каждая секунда эфира. Я не позволю никому, даже Честеру, сломать этот механизм из-за того, что кому-то захотелось «отпраздновать» с виски в гримерке. Лин молчала. Она смотрела на свои руки, чувствуя, как слова Майка превращают её из человека в одну из линий в его графике. — Если ты еще раз окажешься в такой ситуации — я просто выведу тебя из игры. Это не угроза, это бизнес. Поняла? Лин кивнула. Майк принял это как подтверждение. Он не знал, что она кивнула не потому, что испугалась за контракт, а потому, что именно в этот миг почувствовала, как этот «механизм» начинает давить ей на шею сильнее любого ошейника. Март. Апрель. Май. Июнь. Тур «Project Revolution» превратился в систему. Днём она была идеальным солдатом Майка — точной на саундчеках, послушной перед камерами, правильной. Ночью она находила Честера в барах Детройта и Чикаго и тащила его через служебные входы пока он был ещё в состоянии идти. Утром врала Майку в глаза своим чистым голубым взглядом. Она научилась не думать о том, что делает. Просто делала. Единственное что менялось — петля затягивалась на один виток туже каждую неделю. Она это чувствовала. Просто перестала считать витки. Июль 2002 года. Нью-Йорк. Июль 2002. Нью-Йорк. «Hammerstein Ballroom» Майк метал молнии в гримерке. — Где он?! Лин, не смей мне лгать. Если ты знаешь, где он, и молчишь — ты отвечаешь за это вместе с ним. Она стояла у дверей, прислонившись к косяку. За стеной гудел зал. Три с половиной тысячи человек уже купили билеты и ждали шоу. Гул толпы пробивался сквозь бетон. — Я найду его, Майк. Дай мне полчаса. — Если он не выйдет на сцену через час — тур закрыт. Я не шучу, Лин. Мне плевать на контракты, если мне не с кем работать. Она уже шла по коридору, не слушая финала его фразы. Бар «The Library» на Нижнем Ист-сайде полностью оправдывал свое название для тех, кто хотел стереть собственную память. Внутри было темно, несло разлитым пивом и чьей-то неудачей. Лин нашла его в дальнем углу. Честер сидел, уронив голову на сложенные руки. Перед ним стояла пустая бутылка текилы, рядом рассыпан табак. На костяшках пальцев запеклась кров. Она остановилась напротив и молча смотрела на него. В Квинсе она видела таких людей каждый день: на скамейках у магазинов, в подворотнях, в коридорах соседних квартир. Она знала этот запах и то, как человек сворачивается внутрь себя, словно сломанный инструмент. Она никогда не думала, что увидит это здесь, за час до главного концерта в жизни. — Честер. Он поднял голову. Взгляд был мутным, расфокусированным. Несколько секунд он смотрел на нее как на незнакомку. Затем в зрачках что-то прояснилось, и вслед за этим пришел такой стыд, что Лин едва не отвела взгляд. — О, малявка, — прохрипел он. — Пришла посмотреть на это зрелище? — Тебе нужно на сцену. Майк в ярости. Через сорок минут начало. Он горько рассмеялся. Попытался встать — его повело, она подхватила его, и на неё обрушился весь физический факт его состояния. Запах алкоголя, пота, рвоты. Они шли к выходу, и он говорил — путано, глотая окончания слов. — Саманта звонила, — сказал он. — Дрейвен уже улыбается. Представляешь? А я даже не видел. — Он замолчал, потер костяшки. — Она говорит, что я призрак. Что есть тур, есть Майк, есть сцена — а меня как отца нет и не было. И что она больше не будет... — он сглотнул. — Я здесь, в этой дыре, потому что... Он замолк, уставившись в стену, будто пытался вспомнить, как дышать. — Потому что что? — тихо спросила она, выводя его на воздух. — Потому что я боюсь, — выплюнул он вместе с тяжелым выдохом. — Боюсь, что, когда возьму его на руки, он почувствует, какой я пустой. Что он увидит то же дерьмо, которое я вижу в зеркале каждое утро. Лин остановилась у кирпичной стены. Ночной воздух Манхэттена немного отрезвил его, но Честер всё еще едва держался на ногах. — Смотри на меня, — она прижала его плечами к холодному кирпичу. Он попытался отвернуться, но она схватила его за лицо, заставляя смотреть прямо. — Мне всё равно, что говорит Саманта. И мне плевать, что ты там видишь в зеркале. Там, в зале, три с половиной тысячи человек. Они пришли не на звезду посмотреть. Они пришли, потому что им так же хреново, как и тебе. И если ты сейчас не выйдешь ты просто бросишь их в этом дерьме одних. Она почувствовала, как он вздрогнул. — Ты злишься, — прохрипел он. Голос был сухим, как бумага. — Да, злюсь. Потому что ты боишься показать сыну, какой ты есть. Но если ты сейчас сдашься, он так и не узнает, какой ты на самом деле. Честер молчал долгую минуту, тяжело дыша. Затем он медленно вытер лицо ладонью, размазывая пот и грязь. — Пошли, — кивнул он, наконец фокусируя взгляд. — Надо умыться. За кулисами Майк уже ждал у самого края. Он подошел вплотную, молча взял Честера за ворот футболки и заглянул ему в глаза. Взгляд Майка был холодным и пустым — никакого сочувствия, только расчет. — Если облажаешься на первой песне — я выключу твой микрофон и допою сам. Ты меня услышал? Честер коротко кивнул и взял микрофон со стойки. Когда он вышел на сцену, он еще едва заметно пошатывался, но как только ударили первые аккорды — выпрямился, будто в него вставили стальной стержень. Лин вышла следом. Она стояла у своего микрофона, чувствуя, как вибрирует сцена под ногами от крика людей. Она пела свои партии, вовремя вступала на припевах, но всё это время не сводила глаз с затылка Честера. Он держал всю эту толпу на одном своем крике. Лин смотрела, как он мечется по сцене, и не могла отделаться от мысли: еще десять минут назад он был руиной у грязной стены, а сейчас эти люди готовы за него умереть. Она видела этот разрыв — между живым человеком, задыхающимся от собственной боли, и образом, который он только что вытолкнул на свет. Лин пела, чувствуя, как пересыхает в горле. Это не было похоже на триумф. Это было похоже на попытку удержаться на краю пропасти, которую они только что вместе отодвинули еще на одну ночь. 1 октября 2002 года. Студия NRG. Лин вспомнила, что ей семнадцать, в тот миг, когда свет в тон-зале внезапно погас. Потом кто-то — судя по смеху, это был Джо — затянул «Happy Birthday» фальшиво и громко, и остальные подхватили вразнобой. Брэд внес торт со свечами. Их было явно больше семнадцати: Брэд, очевидно, просто воткнул целую горсть, не считая. — Задувай, — сказал Роб. Лин задула. — Загадала желание? — спросил Джо. — Нет. — Плохая примета. — Мне плевать на приметы. Она хотела взять нож, чтобы разрезать торт, но Роб придержал её за плечи, а Джо подхватил сзади. Они торжественно ткнули её лицом прямо в крем. Брэд хохотал так, что вынужден был сесть на пол. Майк стоял в стороне с кофе и смотрел на всё это так, будто давно привык работать в детском саду, а не в студии. Лин подняла голову. Крем был повсюду — на носу, на кепке, на худи. — Вы идиоты, — сказала она. — С днем рождения, — хором ответили Роб и Джо. Она рассмеялась. Это был тот самый смех, который невозможно остановить, когда он уже вырвался. Брэд протянул ей пачку салфеток. Лин вытирала лицо и смотрела на торт — разгромленный, с вмятиной в форме её физиономии. — Вкусный торт, — сказала она. — Лучший в Лос-Анджелесе, — подтвердил Джо. — Я лично за ним ездил. Майк поставил кофе и подошел к ней, когда остальные отвлеклись на торт. Протянул небольшую коробочку. — С днем рождения, Лин. Внутри были часы. Cartier — холодные, золотые, тяжелые. Она подняла на него взгляд. — Это напоминание о том, что время стоит дорого, — тихо сказал Майк. — Будь профессионалом. Она застегнула браслет. Часы весили как нечто окончательное, привязывающее её к этому месту. — Спасибо, Майк. Он кивнул и вернулся к своему кофе. Лин посмотрела на парней, которые делили торт и смеялись над чем-то, чего она не расслышала. Затем — на золото на своем запястье. Честера в студии не было. Она не спрашивала, где он. Просто замечала пустое место у стены и тишину там, где обычно слышался его смех. Она доела свой кусок торта, болтая с Брэдом о какой-то новой педали для гитары, и старалась не прислушиваться к каждому звуку в коридоре. Она не знала, где Честер сейчас, но за последние месяцы привыкла к тому, что его отсутствие никогда не сулило спокойной ночи. «Chateau Marmont». Около полуночи. Он сидел на полу возле её двери. Не пьяный — просто прислонился затылком к стене и вытянул ноги поперек коридора. Когда она подошла, он поднял голову. Взгляд был трезвым, но изможденным. — Опоздал, — сказала она. — Знаю. Был в одном месте. Долго объяснять. Она открыла дверь. Он зашел следом, огляделся: номер, кровать, коробка Cartier в руках. Посмотрел на часы у неё на запястье. — Майк? — спросил он. — Майк. Честер достал из кармана бумажный пакетик. Внутри была цепочка с кулоном в форме лезвия. Потемневший металл, ничего общего с роскошью отеля. — Старая рокерская классика, — сказал он. — Дешевле не бывает. Но глянь на оборотную сторону. Она перевернула лезвие. На обороте была четкая гравировка: станция «7th Street», октябрь 2001-го. Лин молча смотрела на цифры. — Застегни, — попросила она. Он осторожно застегнул цепочку. Его пальцы коснулись её шеи, они были холодными. Лин подошла к зеркалу. На одной руке — золото Cartier. На шее — потемневшее лезвие. — Спасибо, Честер, — сказала она. Он стоял за её спиной, глядя на неё через отражение. — С днем рождения, малявка, — сказал он тихо.