Zero Point

Глава 4 Июнь 2014 года в Палос-Вердес начался с тяжелого, липкого марева. Океан внизу казался застывшим свинцом, а в их доме на холме окутала тишина, от которой у Лин закладывало уши. Это была не мирная тишина счастливого брака, а затишье перед детонацией. Лин стояла на кухне, сжимая пальцами край гранитной столешницы. Она слушала. Весь её день состоял из этого болезненного вслушивания в звуки наверху. Скрипнула половица? Упал стакан? Слышен ли его кашель? Честер не выходил из спальни вторые сутки. Там, за закрытой дверью, шла война, в которой Лин была лишь бессильным наблюдателем. Десять лет она была его кожей, его фильтром от внешнего мира, но сейчас демоны Честера стали слишком осязаемыми. Они пахли перегаром, кислым потом и жженым отчаянием. Он срывался так глубоко, что Лин казалось — она видит, как он растворяется в собственной боли. Она достала телефон. Руки дрожали. Единственным человеком, кому она могла позволить услышать свой надлом, был Маршалл. — Он снова там, — прошептала она в трубку, едва Маршалл ответил. — Я слышу, как он дышит через дверь, но я боюсь входить. Мне кажется, если я открою её, я увижу пустоту. — Лин, ты не можешь держать небо на своих плечах вечно, — голос Маршалла был жестким, отрезвляющим. — Ты сама таешь. Посмотри в зеркало. — Я не могу его оставить, Маршалл. Просто не могу — и всё. Но я стою у плиты и не помню зачем я здесь. Я просто исчезаю. Она посмотрела на свои руки — тонкие, почти прозрачные. Сверху раздался грохот разбитого стекла. Лин вздрогнула, выронив телефон. — Чес? — крикнула она, срываясь с места. Ответа не последовало. Только мертвая, вакуумная тишина Палос-Вердес, в которой медленно умирала надежда на то, что десяти лет любви будет достаточно, чтобы победить одного монстра в его голове. *** Лин толкнула дверь. Запах в комнате ударил в лицо: несвежее белье, выдохшийся виски и едкий, липкий страх. Честер сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в матрас. Она не стала включать свет. Она опустилась на ковер прямо перед его коленями. Осколок стакана впился ей в голень, но она даже не вздрогнула. — Чес, — позвала она тихо. — Посмотри на меня. Он медленно поднял голову. Глаза — два пустых колодца. — Уходи, Лин. Я фоню. От меня несет дерьмом. — Мне плевать, чем от тебя несет, — она перехватила его ледяные запястья. — Остановись. Пожалуйста. Я больше не могу собирать тебя по кускам, когда ты сам разбрасываешь их по всему дому. Ты убиваешь меня, Честер. Слышишь? Не себя. Меня. Честер дернул рукой, пытаясь вырваться, но она держала крепко. Его голос сорвался на хриплый шепот: — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не вижу, как ты исчезаешь с каждым днем? Я — черная дыра. Я жру свет. Твой свет. Он вдруг обмяк, ткнувшись лбом в её плечо. Его трясло мелкой дрожью. — Когда я трезвый, они возвращаются. Те твари из шкафа. Они шепчут, что я — мусор. Что я обманул пятьдесят тысяч человек на стадионе. Что я не достоин даже твоего взгляда. Когда я пью… — он судорожно вдохнул её запах, — в голове становится тихо. Я просто хочу этой тишины, Лин. Один час без голосов, которые твердят, что я должен сдохнуть. *** Телефон на тумбочке орал уже в пятый раз. Лин смотрела на экран, где высвечивалось имя агента, и чувствовала, как внутри всё сворачивается в тугой узел. — Да, — выдохнула она, не выходя из комнаты. — Лин, ты сидишь? — голос агента звенел от плохо скрытого триумфа. — Бёртон. Тим, черт возьми, Бёртон. Он видел клипы с тобой. Он сказал, что твои глаза — это готовый кадр без всякого грима. Это главная роль, Лин. Контракт на почте. Съемки в Лондоне через месяц. Это твой взлет, девочка! Лин перевела взгляд на Честера. Он сидел на краю кровати, тупо уставившись в одну точку. Он даже не повернул головы, но она знала — он слышит. — Я не поеду, — сказала Лин. Голос был сухим, как наждачка. — Передай ему… что я занята. — Занята чем?! Вытиранием блевотины?! — трубка взорвалась криком, и Лин сбросила вызов. В комнате повисла тяжелая, вонючая тишина. Честер медленно поднял голову. Глаза красные, мутные. — Зря, — хрипнул он. — Могла бы свалить. Там ведь… эльфы, сказки. Не то что здесь. — Заткнись, Чес, — Лин сорвала с окна штору, и резкий свет полоснул по его лицу. — Не смей играть в благородство. Ты же этого и хотел, да? Чтобы я сидела тут и смотрела, как ты медленно дохнешь? Чтобы я никуда не делась? — Я ничего не хотел! — он вдруг сорвался на крик, вскакивая, но его качнуло в сторону. — Я хочу, чтобы ты исчезла! Чтобы ты не видела меня таким! Уезжай к своему Бёртону, играй своих кукол! Мне плевать! — Тебе плевать? — Лин шагнула к нему, ткнув пальцем в его татуированную грудь. — Я только что похоронила свою карьеру ради того, чтобы ты не захлебнулся собственной рвотой ночью! А тебе «плевать»? Честер посмотрел на неё с такой ядовитой горечью, что ей захотелось его ударить. — Я не просил тебя быть моей нянькой, Лин. Я просил быть моей женой. А ты… ты просто превратилась в надзирателя. Он оттолкнул её руку и поплёлся в ванную, захлопнув дверь. Лин осталась стоять посреди залитой светом комнаты. *** Дом ожил только к полудню, когда солнце начало нещадно выжигать остатки июньского тумана. Честер вышел из ванной, пахнущий мылом и зубной пастой, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Он не смотрел на Лин. Он вообще ни на что не смотрел, кроме своих кроссовок. — Майк оборвал мне телефон, — бросила она, не отрываясь от плиты. На сковороде шкварчал бекон, запах которого вызывал у Честера отчетливый приступ тошноты. — Студия забронирована с двух. — Я не поеду, — хрипнул он, пытаясь попасть ногой в кроссовок. — Горло как наждачка. Голоса нет. Лин резко выключила конфорку. Тишина ударила по ушам. — Ты поедешь, Чес. Потому что, если ты не приедешь, Майк пришлет сюда охрану. Или юристов. Ты подписал этот гребаный контракт, помнишь? Она швырнула ему ключи от машины. Тяжелая связка ударилась о его грудь и упала на ковер. — Я поведу. Собирайся. И надень очки, твои глаза выглядят как две дыры в ад. Поездка до Бербанка прошла в гробовом молчании. Лин вцепилась в руль так, мертвой хваткой. Она чувствовала, как от него исходит волна холода и стыда, перемешанного со скрытой агрессией. Когда они затормозили у серого здания студии, Честер долго не выходил из машины. Он сидел, уставившись в лобовое стекло, за которым уже дежурили пара фанатов с камерами. — Иди, — выдохнула Лин. —Просто… просто спой эти чертовы строчки. — Ты ненавидишь меня сейчас, да? — спросил он, не оборачиваясь. — Я ненавижу то, что мы делаем друг с другом, — ответила она, открывая дверь. — Иди, Честер. Шоу должно продолжаться. Она проводила его взглядом до дверей, дождалась, пока он исчезнет внутри. Через десять минут она вошла в студию, где Майк уже взводил курок своего безупречного терпения. В студии было слишком много людей для обычного рабочего дня. Брэд сидел в углу, меланхолично перебирая струны неподключенной гитары; Джо Хан застыл у своих вертушек, уткнувшись в экран ноутбука, а Роб за барабанной установкой в соседнем зале через стекло казался призраком. Лин вошла, и звук её каблуков по паркету заставил Брэда поднять голову. Он кивнул ей — едва заметно, с той смесью сочувствия и усталости, от которой Лин хотелось провалиться. Она бросила сумку на диван рядом с Честером. Тот сидел неподвижно, его плечи были сведены, словно он ожидал удара. Майк не стал дожидаться, пока она выдохнет. Он пододвинул папку с логотипом Pepsi на середину пульта. Сине-красный круг горел на лакированной поверхности как мишень. — Мы обсуждали это утром, — голос Майка был ровным, направленным сразу на всех. — Ребята согласны. Брэд, Роб, Джо — все дали добро. Ждем только ваших подписей. Лин, ты тоже в деле, твоё лицо в этой кампании — ключевое для женской аудитории. Лин замерла, не донеся руку до воротника. Она обвела взглядом комнату. — Брэд? Ты серьезно хочешь, чтобы мы рекламировали газировку в туре? Мы же записываем самый агрессивный альбом в карьере, а не поп-жвачку. Брэд перестал играть. Он посмотрел на гитару, затем на Лин. Его глаза за стеклами очков были бесконечно старыми. — Лин, это страховка. Нам нужно закрыть дыры в бюджете после отмен в прошлом году. У всех нас семьи. Мы не можем вечно зависеть от того, проснется ли Честер сегодня в настроении петь или нет. Это было сказано тихо, но удар попал в цель. Джо Хан за пультом не обернулся, но его молчание было громче любого крика. Группа сплотилась против нее и Честера. Они видели в этом контракте спасательный круг, а в Лин — препятствие. — Вы продаете остатки того, во что мы верили, — Вы превращаете нас в корпоративных крыс. — Мы превращаем нас в выживших! — Майк ударил ладонью по папке. — Чес, подпиши. Лин, хватит. Это общее решение. Честер издал какой-то надломленный звук. Он резко выпрямился, выхватил ручку из подставки на пульте и, не читая, размашисто расписался под графами «Vocalist» и «Member 1». — Держи! — он швырнул ручку, которая отскочила от груди Майка и покатилась по полу. — Подпишу что угодно, хоть дарственную на свои органы, только замолчите! Лин, подпиши и ты, ради бога. Я просто хочу, чтобы в этой комнате стало тихо. Он вылетел из студии, едва не сорвав дверь с петель. В наступившей тишине было слышно только, как гудят системные блоки. Майк медленно повернул папку к Лин и протянул ей вторую ручку. — Твоя очередь, — сказал он без тени триумфа. — Будь командным игроком, Лин. Хотя бы раз. Лин смотрела на подпись Честера — неровную, рваную, похожую на кардиограмму умирающего. Она чувствовала на себе взгляды Брэда и Джо. Она считала это предательством, оформленным юридически. Она взяла ручку. Пальцы дрожали. Она поставила свою подпись. Быстро, как приговор. — Надеюсь, эти деньги помогут вам спать спокойнее, — выдохнула она, отталкивая папку. Она вышла из студии. До вылета в Мехико оставалось три дня. *** Утро в Палос-Вердес началось непривычно — с запаха свежего кофе и поджаренных тостов. Лин нашла его на террасе. Честер, щурясь от яркого света, сосредоточенно перебирал струны акустической гитары. На столике рядом дымился мятный чай. Никакого перегара — только запах чистого тела. Он выглядел так, будто вчерашнего спектакля в студии и рваной подписи на контракте никогда не было. — Лин, послушай, — он не оборачиваясь поймал её шаги. — Я тут вспомнил ту мелодию, которую набросал в Лондоне. Она светлая. Без надрыва. Как думаешь, Майк не забракует её за недостаток «хитовости»? Он ударил по струнам, и мягкий, почти колыбельный мотив заполнил тишину Палос-Вердес. Лин подошла сзади, положив руки ему на плечи. Под пальцами она чувствовала каждую мышцу — он был напряжен, как натянутая струна, несмотря на расслабленный вид. — Это красиво, Чес. Очень. Но Майку сейчас нужны боевики для тура. Ты же знаешь. Честер резко перестал играть. Тишина после музыки показалась оглушительной. Он отложил гитару и потянул её за руки, усаживая к себе на колени. Его глаза были пугающе ясными. — Плевать на Майка. Плевать на стадионы. Давай просто… — он зарылся лицом в её шею, вдыхая запах её шампуня. — Давай после этого круга ада просто исчезнем? Отыграем Мехико, закроем эти обязательства перед Pepsi, и всё. Купим дом в лесу. Только ты и я. Лин почувствовала, как в животе что-то мелко дрогнуло — холодный, липкий страх, который она приняла за обычную тревогу. — Честер, мы обсуждали это сто раз. Ты не сможешь без сцены. Ты задохнешься в тишине через неделю. — Нет, в этот раз всё по-другому, — он поднял голову, и в его взгляде промелькнуло что-то отчаянное. — Я хочу тишины, в которой будет слышен чей-то еще голос, кроме моего. Наш с тобой голос. Лин… может, всё-таки подумаем о детях? По-настоящему. Начнем с чистого листа, где не будет рехабов, судов и графиков. — Мы столько лет вместе, Чес... — Лин отвела взгляд, разглядывая солнечный блик на грифе его гитары. — Ты же знаешь наш график. Студия, туры, перелеты. Ребенок в этом хаосе? Я не представляю, как мы справимся, когда ты... когда нам обоим так тяжело. Честер прижал палец к её губам, обрывая слова. Его глаза в этот момент были пугающе светлыми, лишенными той мути, что пугала её неделю назад. — Хаос закончится, если мы этого захотим. Давай просто попробуем? Начнем с чистого листа. Лин... я серьезно. Я хочу чего-то настоящего. Нас с тобой и кого-то третьего, маленького. Чтобы было ради кого возвращаться домой. Лин замерла. В животе на секунду стало холодно — мимолетный спазм, страх перед переменами. Мысль о ребенке ударила под дых. Она представила Честера — такого, как вчера в студии, с дрожащими руками — и себя, пытающуюся удержать на плаву их обоих. — Давай после Мехико, Чес, — выдохнула она, прижимаясь к его плечу. — Сначала отыграем этот тур. Закроем обязательства. А потом — домой. Навсегда. Только ты и я. — Обещаешь? — он заглянул ей в глаза с какой-то детской, отчаянной надеждой. — Обещаю, — прошептала она, хотя внутри всё кричало о том, что она лжет сама себе. Через сорок восемь часов они уже стояли в терминале аэропорта. Честер был собран, трезв и вызывающе спокоен. Лин впервые за долгое время не проверяла его сумки на наличие фляжек. Она хотела верить ему до последнего вздоха. *** В частном терминале аэропорта Лос-Анджелеса пахло дорогим парфюмом и тем специфическим напряжением, которое всегда сопровождает Linkin Park перед туром. Майк Шинода стоял у стойки регистрации, проверяя что-то в планшете. Когда вошли Лин и Честер — рука в руке, почти светящиеся от этого своего трехдневного перемирия — Майк медленно поднял голову. Он поправил очки коротким, выверенным жестом. Его взгляд скользнул по расслабленным плечам Честера, по тому, как Лин доверчиво прижималась к его боку. В этом взгляде не было радости — только холодный скептицизм человека, который слишком много раз видел, как затишье сменяется штормом. — Выглядите... отдохнувшими, — произнес Майк, и в его голосе Лин отчетливо услышала «надолго ли вас хватит?». — Мы в норме, Майк. Правда, — Честер улыбнулся той самой открытой, «солнечной» улыбкой, которая когда-то покорила мир. Шинода лишь коротко кивнул, возвращаясь к экрану. Для него это было не чудо, а временная неисправность механизма, которую он уже заложил в свои расчеты. Мехико сити. Отель «Four Seasons». 21:00. Разреженный воздух мексиканской столицы давил на виски. Лин разбирала чемодан, когда услышала, как Честер начал мерить шагами номер. Туда — обратно. Пять шагов до окна, пять — до мини-бара. Он не пил. На столе стояла нетронутая бутылка минералки. Но его движения стали дергаными, резкими. Он то и дело потирал татуированные предплечья, словно кожа стала ему тесна. Демоны, притихшие в Палос-Вердес, здесь, в предвкушении рева стотысячного стадиона, начали не просто скрестись — они выбивали дверь изнутри. — Чес, присядь. Ты меня нервируешь, — Лин подошла к нему, пытаясь обнять со спины. Он вздрогнул, едва не оттолкнув её. — Здесь слишком душно, Лин. И этот шум... ты слышишь? Фанаты внизу. Они поют. Они ждут, что я выйду и вывернусь перед ними наизнанку. А я... я боюсь, что внутри ничего не осталось, кроме этой гребаной пустоты. — У тебя есть я. И у нас есть план, помнишь? После тура — домой. Честер замер, глядя на свое отражение в панорамном окне. В его глазах мелькнула тень того самого безумия, от которого они бежали. Но он сцепил зубы так, что на скулах заходили желваки. — Я держусь, — выдохнул он, сжимая кулаки. — Я справлюсь. Завтра шоу. Я просто... просто должен пережить эту ночь. Лин прижалась лбом к его лопаткам. Сквозь тонкий хлопок футболки она чувствовала, как его бьет мелкая, электрическая дрожь. Честер не дышал — он замирал, вслушиваясь в гул фанатов под окнами, который просачивался сквозь тройное остекление, как шум приближающегося поезда. — Воздух здесь… — Честер судорожно глотнул, — его будто нет совсем. Слишком разреженный. Тяжело дышать. Лин пошатнулась. Стены отеля «Four Seasons», обитые дорогим шелком, внезапно стали слишком близко, будто комната начала медленно сжиматься. В висках застучала тяжелая, ритмичная кровь. Накатило странное, ватное онемение — так бывает, когда слишком долго стоишь на краю обрыва и смотришь вниз, понимая, что равновесие — это иллюзия. — Лин? — он обернулся, и в его глазах вспыхнула мгновенная, почти детская паника. — Ты какая-то не такая. Что с тобой? — Просто акклиматизация, Чес, — выдохнула она, стараясь говорить твердо. — Здесь всегда так в первый вечер. Слишком много давления на один квадратный метр. Нам обоим нужно просто переждать эту ночь. Она присела в кресло, глядя на свои руки. Они были спокойны, но внутри всё дрожало от предчувствия, которое невозможно было облечь в слова. *** Саундчек в Мехико напоминал допрос под пытками. Огромная чаша стадиона «Foro Sol» аккумулировала жару, превращая сцену в раскаленную сковороду. Звук отскакивал от пустых бетонных трибун с задержкой, которая сводила с ума. Майк стоял у края подиума, скрестив руки на груди. Его лицо под козырьком бейсболки было непроницаемым, но голос резал воздух, как бритва. — Бас гудит. Ритм-секция звучит так, будто мы играем в консервной банке, — бросил он в микрофон, не глядя на техников. — Еще раз с начала «Guilty All the Same». И уберите этот чертов фидбэк в мониторах. Лин, стоявшая у стойки с гитарами, почувствовала, как внутри всё закипает. Она не спала всю ночь, прислушиваясь к прерывистому дыханию Честера, и сейчас любая мелочь казалась ей личным оскорблением. — Да они сорок минут его убирают! — выкрикнула она, шагая к главному звукоинженеру. — Вы что, первый день за пультом? У вокалиста связки не железные, чтобы орать перекрывая ваш гул! Сделайте нормальный возврат в уши, или мы вообще не начнем! Техник в потной футболке что-то пробормотал себе под нос, и это стало последней каплей. — Что ты сказал? — Лин рванула к нему, и Честер, стоявший в центре сцены, мгновенно среагировал. Он перехватил её за локоть, мягко, но решительно отводя в сторону. Лин увидела, как у него на шее запульсировала вена. Его лицо было бледным, покрытым мелкой испариной, а пальцы, сжимавшие её руку, едва заметно дрожали. На него накатывало — та самая паника перед огромным пространством, которую он так старательно глушил последние три дня. — Лин, остынь. Они делают, что могут, — тихо произнес Честер. Голос был хриплым, но спокойным. — Майк, дай им пять минут. Мы все на взводе. Честер обернулся к техникам и поднял большой палец вверх, выдавливая из себя ободряющую улыбку. — Ребят, давайте еще раз. Мы просто хотим, чтобы это было идеально. Погнали. Он глубоко вдохнул, закрыв глаза на секунду, и Лин увидела, как он буквально заставляет своих демонов замолчать. Он справлялся. Он лавировал между перфекционизмом Майка и её сорванными нервами, удерживая этот хрупкий мир на своих плечах. — Ты в порядке? — шепнула она, подходя ближе. — Да, — он коротко кивнул, поправляя передатчик на поясе. — Просто… слишком много людей. Слишком много ожиданий. Всё будет хорошо, Лин. Я обещаю. Он снова вышел к микрофону, и Лин увидела, как он сжал стойку. Он стоял на краю своей бездны, но всё ещё держал её за руку. *** Тур по Мексике прошел как по нотам. Честер был безупречен — выжженная, дисциплинированная версия самого себя. Никаких срывов, никаких опозданий. Единственным пятном на этом стерильном полотне была истерика Лин на саундчеке в Мехико. И вот — Палос-Вердес. Солнечный свет золотил террасу, в воздухе пахло океаном и покоем. Честер стоял у перил, глядя на воду, и в его осанке впервые за годы не было той привычной, изматывающей сутулости. — Ты помнишь, о чем мы договорились перед туром? — он обернулся, и его улыбка была такой ясной, что у Лин на мгновение перехватило дыхание. — Тур окончен. Обязательства закрыты. Чистый лист, Лин. Я не шутил про дом в горах. И про... всё остальное. Лин невольно улыбнулась в ответ. Здесь, в тишине их дома, мысль о детях больше не казалась ей приговором. Напротив, она вдруг ощутила странное, почти физическое тепло где-то глубоко внутри. — И что? — она прищурилась, шутливо толкая его плечом. — Когда собираемся, мистер Беннингтон? Прямо сейчас начнем паковать чемоданы или дашь мне хотя бы выпить чаю? Честер рассмеялся — искренне, открыто — и притянул ее к себе. В этот момент мир казался устойчивым как никогда. Идиллию прервала вибрация телефона на столике. На экране высветилось: «Маршалл». — Привет, — Лин прижала трубку к уху, не выпуская руки Честера. — Я в городе, — голос Маршалла в трубке звучал непривычно мягко для его обычного ритма. — Проездом, буквально на пару часов. Давай пообедаем? Сто лет не виделись без микрофонов и вечных дедлайнов. Просто как люди, Холл. Лин переглянулась с Честером. Тот кивнул, одними губами произнеся: «Иди, я буду здесь». — Ладно, Марш, — Лин усмехнулась. — Диктуй адрес. Буду через сорок минут. *** Обед с Маршаллом был тем редким глотком воздуха, который Лин позволила себе впервые за пару лет. Они сидели в тихом углу кафе, подальше от вспышек и жадного шепота. Никаких графиков, никаких споров о сведении или рекламных контрактах. Маршалл рассказывал о дочери, о каких-то бытовых нелепостях, и Лин ловила себя на том, что смеется — по-настоящему, в полную грудь. — Ты светишься, Холл, — Маршалл прищурился, отставляя стакан с водой. — У тебя взгляд другой. Что-то случилось в этой проклятой Мексике? — Мы договорились, — Лин подалась вперед, и её голос дрогнул от непривычного предвкушения. — Чистый лист. После тура — дом в горах, тишина. Мы даже... мы говорили о детях. Чес сам предложил. Представляешь? Мы просто хотим жить. Маршалл долго смотрел на неё, и в его взгляде смешались недоверие и надежда. — Если кто-то и заслужил этот покой, то это ты. Просто береги этот свет, Лин. Она не была дома всего три часа. Маршалл подбросил её к самому крыльцу Палос-Вердес, не глуша мотор. — Спешу, Лин. Самолёт не ждёт. На связи, — он коротко кивнул и рванул с места, оставляя её одну перед закрытой дверью. Лин вошла в дом, всё ещё улыбаясь своим мыслям. В голове крутились планы: какие чемоданы собрать первыми, как сказать Майку, что они берут бессрочный отпуск. Она прошла через гостиную на террасу, ожидая увидеть Честера с гитарой или книгой. Солнце всё так же золотило океан, но мир Лин рухнул бесшумно. Честер сидел в кресле на террасе. Голова была неестественно запрокинута, рот полуоткрыт. У его ног, прямо на светлой плитке, лежала пустая бутылка виски. Она не просто лежала — она была приговором. Он спал тяжелым, липким сном человека, который сбежал от реальности в первую же секунду, когда его оставили без присмотра. Лин замерла. Ощущение безвыходности накрыло её ледяной волной, вышибая воздух из легких. Это был не просто срыв. Это было предательство высшего порядка. Он держался весь тур, он обещал ей будущее, он просил о ребенке — и в тот самый момент, когда нужно было просто взять этот подарок и наслаждаться жизнью, он выбрал яд. «Это я виновата», — первая мысль ударила под дых. Зачем я уехала? Зачем оставила его одного с его демонами ради этого дурацкого обеда? Если бы я была рядом, бутылка осталась бы закрытой. Но следом пришла холодная, обжигающая ярость. «Нет. Я не виновата». Она оправдывала себя, кусая губы до крови. Она имела право на эти три часа. Она платила двойную, тройную цену за каждую вспышку его «нормальности». Вся её жизнь, все её мечты, её сорванная карьера у Бёртона — всё крутилось вокруг Честера, вокруг его настроений, его дна и его исцеления. Она стояла над ним, и внутри неё что-то окончательно перегорело. Это был предел материала. Она смотрела на спящего мужа и понимала: их «чистый лист» уже залит грязью, которую не отмыть. Она чувствовала себя старым механизмом, у которого сорвало резьбу. Любовь никуда не делась, но она больше не грела. *** Лин вошла в ванную, не чувствуя под собой пола. Дверь закрылась с мягким, едва слышным щелчком, отсекая солнечный свет террасы и вид на человека, который только что похоронил их общее завтра. Она подошла к раковине и открыла кран. Вода хлынула мощным, рокочущим потоком, но звук казался далеким, будто шел через слой ваты. Она подняла глаза. В зеркале застыло отражение, которое она не узнавала. Кто это? Та испуганная девчонка, которую Честер когда-то встретил в метро? Преданная жена, выучившая расписание его таблеток как молитву? Или рок-икона, перед которой преклонялись стадионы, пока она медленно выгорала изнутри? Внутри не было ничего. Только пепел и звенящая, вакуумная пустота. Взгляд упал на край мраморной столешницы. Опасная бритва. Честер снова забыл её убрать — небрежность, ставшая привычкой. Лин взяла холодную сталь в руку. Металл не пугал. Он казался единственным реальным предметом в этом мире, превратившемся в душный морок. «Я сплю», — пронеслось в голове. Мысль была четкой, кристальной. «Это просто затянувшийся кошмар. Мне нужно проснуться. Прямо сейчас». Она не хотела умирать. Она хотела почувствовать. Она хотела пробить этот кокон из анестезии и лжи, в который превратилась её жизнь. Резкое, почти механическое движение лезвием по запястью — сначала по одному, потом по другому. Лин даже не вскрикнула. Она смотрела, как багровая, густая жидкость начинает смешиваться с прозрачной водой в раковине, и в голове билось только одно: «Проснись. Ну же, проснись...» Но реальность не менялась. Возведенные стены не исчезали. Ноги внезапно стали ватными, и Лин медленно сползла по кафельной стене, оставляя на ней яркий, рваный след. Сознание начало сужаться до размеров яркой точки. Вода продолжала шуметь, переливаясь через край раковины, заливая дорогой пол, а силы уходили вместе с каждым толчком пульса. В это время у ворот снова взвизгнули тормоза. Маршалл выругался, обнаружив на заднем сиденье забытый телефон Лин. Он не собирался заходить, он чертовски опаздывал, но что-то заставило его заглушить мотор и толкнуть незапертую дверь дома. — Лин! — крикнул он, шагая в гостиную. — Ты оставила трубку, лови... Он замер, увидев на террасе спящего Честера и пустую бутылку. Взгляд Маршалла потемнел от мгновенной ярости, смешанной с горечью. — Опять... — выдохнул он, качая головой. — Лин? Ты где? Ответа не было. Только монотонный, непрекращающийся шум воды из глубины дома. Маршалл нахмурился. Этот звук был слишком навязчивым, слишком неправильным для пустой ванной. Он пошел на шум, ускоряя шаг, пока не оказался перед закрытой дверью, из-под которой потянулась тонкая алая струйка, смешанная с водой. — Лин! — он ударил в дверь плечом. — Лин, открой! Мир за дверью молчал, скрытый за грохотом воды, пока Маршалл не вынес замок с корнем. Дверь поддалась с оглушительным треском, и Маршалл буквально влетел в облако пара. Вода, хлынувшая из переполненной раковины, уже по щиколотку заливала кафель, окрашивая белизну пола в ровный, пугающий розовый цвет. Лин сидела в углу, привалившись плечом к холодной плитке. Её голова была запрокинута, глаза полуоткрыты, но взгляд уже не фокусировался. Руки безжизненно лежали на коленях, и с кончиков пальцев в воду мерно стекала густая, почти черная кровь. Бритва валялась рядом, тускло поблескивая в свете галогеновых ламп. — Твою мать, Лин! — Маршалл рухнул на колени прямо в воду, не заботясь о дорогих джинсах. — Нет, нет, нет… Только не ты! Он рванул полотенце с вешалки, разрывая его зубами и руками. Его движения были точными, лихорадочными. Он перетянул ей предплечья, вжимая ткань в раны. Лин слабо вздрогнула, её губы шевельнулись, выталкивая едва слышный шепот: — Я… сплю… Марш… разбуди… — Ты не спишь, черт тебя дери! — Маршалл почти кричал ей в лицо, пытаясь удержать её ускользающее сознание. — Смотри на меня! Лин, смотри на меня! Он подхватил её на руки — она была пугающе легкой, почти невесомой, как сломанная кукла. Вынося её из ванной, он бросил мимолетный, полный испепеляющей ненависти взгляд на террасу, где в трех метрах от этого ада всё так же безмятежно спал Честер. — Ублюдок… — выдохнул Маршалл, переступая через порог. Он уложил её на сиденье машины, зажимая её руки своими, чувствуя, как тепло Лин уходит сквозь его пальцы. «Челленджер» взревел, срываясь с места, оставляя позади идиллию Палос-Вердес, спящего кумира миллионов и ту самую пустую бутылку, которая стала началом конца. В машине Маршалл одной рукой рулил, нарушая все правила, а другой сжимал холодеющую ладонь Лин. — Держись, Холл. Ты слышишь? Только попробуй уйти сейчас… Ты не имеешь права оставить меня с этим дерьмом в одиночку. Лин не слышала его. Она наконец-то проснулась, но мир вокруг стремительно серел, превращаясь в точку, которая вот-вот должна была погаснуть навсегда. Одной рукой вцепившись в руль, Маршалл прижал телефон к уху плечом. Кровь Лин уже пропитала его рукав, липкая и теплая. На втором гудке Майк ответил — голос был бодрым, деловым, студийным. — Шинода, слушай меня внимательно и закрой рот, — прохрипел Маршалл, проскакивая на красный. — Я везу Лин в частный госпиталь в Санта-Монике. У нее вспороты запястья. На том конце повисла мертвая тишина. Маршалл слышал только гул системников в студии Майка. — Что с Честером? — голос Майка мгновенно стал стальным. — Этот кусок дерьма спит на террасе в обнимку с пустой бутылкой! — Маршалл сорвался на крик. — В ванной бойня, Майк. Там всё в крови. Вода перелилась через край. Если он проснется и увидит это... или если это увидит кто-то другой — группе конец. Прямо сейчас бери своих безопасников и лети в Палос-Вердес. Вычисти там всё. Вымой пол, выкинь бритву, приведи этого придурка в чувство. Чтобы через час там не пахло даже намеком на то, что произошло. — Маршалл, подожди, нам нужно вызвать клининг… — Никакого клининга! Твои люди, Майк! Те, кто умеет молчать! Сделай так, чтобы пресса не узнала, иначе я сам скормлю тебя таблоидам. Маршалл отшвырнул телефон на пассажирское сиденье. Он мельком на Лин, она была пугающе белой, её голова моталась в такт движениям машины. — Потерпи, Холл, — выдохнул он, вдавливая педаль в пол. — Майк приберется. Он это умеет. А ты просто не смей закрывать глаза. *** Майк вошел в дом Беннингтонов через боковую дверь спустя двадцать минут. В гостиной было светло и тихо, океан за окном лениво катил волны на берег. Честер всё так же спал в кресле, приоткрыв рот, — живой памятник собственному эгоизму. Майк не стал его будить. Он прошел в ванную. Зрелище заставило его на секунду зажмуриться. Розовые лужи на полу переливались в свете ламп. Кровавый след на стене, там, где Лин сползала вниз, выглядел как крик, который никто не услышал. — За работу, — сухо бросил Майк двоим парням в черных костюмах, стоявшим за его спиной. — Стены, пол, раковина. Никаких следов. Бритву — в утилизацию. Живо. Сам Майк подошел к шкафчику, достал чистое полотенце и начал методично вытирать воду у порога. Его движения были точными, почти механическими. Он не чувствовал жалости к Лин. Он чувствовал ярость. Она подставила их всех. Она сорвала график. Она создала проблему, которую ему, Майку, теперь приходилось отмывать с кафеля. Через сорок минут ванная сияла девственной белизной. Пахло хлоркой и дорогим освежителем. Майк вышел на террасу, подошел к Честеру и с размаху выплеснул остатки воды из стакана, стоящего рядом. Честер вздрогнул, захлебнулся и открыл мутные, непонимающие глаза. — Просыпайся, рок-звезда, — Майк смотрел на него сверху вниз с ледяным презрением. Лин в больнице. А ты сейчас встанешь, примешь душ и будешь молиться, чтобы Маршалл не убил тебя прямо в приемном покое. Честер попытался сфокусировать взгляд на Майке, но лицо друга расплывалось, превращаясь в суровую, темную маску. В голове гудело, как после прямого удара в челюсть. Он с трудом сглотнул вязкую, горькую слюну. — В какой еще больнице? — прохрипел он, пытаясь подняться, но ноги предательски подкосились. — Майк, о чем ты? Лин… она была здесь. Мы говорили. Она поехала обедать с Маршаллом. Он оглянулся на дверь террасы, ожидая, что сейчас она выйдет с улыбкой, в том самом светлом платье, которое он так любил. Но за стеклом была только стерильная чистота и запах хлорки, пробивающийся сквозь аромат океана. — Почему в доме так пахнет, Майк? — Честер вдруг вцепился в подлокотники кресла, и в его глазах вспыхнул дикий, первобытный ужас. — Где она?! Почему ты здесь? Майк не шевельнулся. Он стоял, засунув руки в карманы, и это спокойствие пугало сильнее любого крика. — Она и нашла тебя здесь. В этом самом кресле, с этой самой бутылкой. Честер посмотрел на пустую тару у своих ног. Его затрясло — мелкой, зудящей дрожью, которая начиналась в кончиках пальцев и уходила в самый затылок. — Я… я просто один глоток. Голова разболелась. Я ждал её. Она… она рассердилась? Она уехала? — Она не уехала, — Майк сделал шаг вперед, и его голос стал похож на удар хлыста. — Она вскрыла себе вены, пока ты пускал слюни под это пойло. Если бы она не забыла телефон в машине Маршала, и он не вернулся — ты бы сейчас проснулся рядом с трупом. Честер издал звук, который не был похож на человеческий. Это был надрывный, захлебывающийся хрип. Он рванулся с места, опрокинув кресло, и бросился в дом, выкрикивая её имя. Он влетел в ванную, ожидая увидеть бойню, но наткнулся на ослепительную, ледяную белизну. Кафель сиял. Ни пятнышка. Ни капли. — Лин! — он ударил кулаком по раковине, сдирая кожу в кровь. — Майк, это шутка?! Скажи, что это твоя чертова шутка! Он обернулся к Шиноде, который стоял в дверях, наблюдая за его агонией. — Это не шутка. Маршалл отвез её в больницу. Честер сполз по стене на идеально чистый пол, обхватив голову руками. Он выл тихо, по-собачьи, впиваясь ногтями в скальп, понимая, что тишина, которую он так искал на дне бутылки, теперь сожрет его заживо. *** «Челленджер» взвизгнул покрышками, замирая у входа в приемный покой «Сент-Джонс». Маршалл вылетел из машины раньше, чем двигатель успел заглохнуть. — Каталку! Быстро! — его голос сорвался на рык, эхом ударив в стерильные своды госпиталя. Двери распахнулись. Двое санитаров и дежурный врач выкатились навстречу, мгновенно оценив пропитанные кровью полотенца на руках Лин. Её переложили на холодный пластик каталки. Она была пугающе легкой, почти невесомой, а её кожа в свете люминесцентных ламп отливала синевой, как битый фарфор. — Женщина, тридцати лет, резаные раны предплечий, большая потеря крови, пульс нитевидный! — выкрикнул врач. Маршалл бежал рядом, вцепившись в край каталки. Он видел, как голова Лин бессильно мотается, как её веки дрожат, но не открываются. — Лин! Слышишь меня? Не смей отключаться! — он почти сорвался на крик, но санитар жестко оттеснил его плечом. — Дальше нельзя, сэр! Оставайтесь здесь! Двойные двери операционного блока захлопнулись перед его лицом с глухим, окончательным стуком. Маршалл остался стоять в пустом коридоре. Тишина больницы после рева мотора и криков ударила по ушам. Он посмотрел на свои руки. Они были по локоть в её крови. Теплая, липкая, она уже начала подсыхать, стягивая кожу. Маршалл подошел к раковине у поста медсестры и включил воду. Красные струи закрутились в воронке, точь-в-точь как в той ванной в Палос-Вердес. Его трясло. Не от страха — от ярости, которая выжигала всё внутри. Он вытирал её кровь с рук и думал о Честере, который сейчас, вероятно, только начинал продирать глаза под присмотром Майка. Через двадцать минут к нему вышел хирург. Лицо врача было непроницаемым, но взгляд — тяжелым. — Мы остановили кровотечение, шьем сосуды. Она будет жить, — произнес он, снимая маску. — Но есть кое-что еще. Анализы подтвердили частичную отслойку... Вы знали, что мисс Холл была беременна? Маршалл замер с мокрыми руками. Мир вокруг качнулся. — Что? — Срок пять-шесть недель. Когда давление упало до критического минимума, организм перестал снабжать матку кислородом, спасая мозг и сердце. Плодное яйцо отторглось почти мгновенно. Геморрагический шок не оставил шансов. Мы вытаскивали только её. Мне жаль. Маршалл медленно опустился на жесткий пластиковый стул. В голове набатом зазвучали слова Лин из кафе: «Мы говорили о детях... Чистый лист...». После слов врача в коридоре госпиталя повисла такая тишина, что Маршалл слышал собственное бешеное сердцебиение. Пять недель. Пять недель надежды, о которой она даже не успела узнать, вытекли на кафель в Палос-Вердес. Маршалл сидел, уставившись в одну точку на стерильно-белой стене. Его трясло. Он представлял, как Лин очнется в этой палате, увидит бинты и почувствует эту новую, сосущую пустоту внутри. В конце коридора хлопнули тяжелые двери. Появился Майк. Он шел быстро, чеканя шаг, в своей неизменной кепке, натянутой на глаза. Лицо — непроницаемая маска. За ним, едва переставляя ноги, плелся Честер. Он выглядел как оживший мертвец: бледный, с мокрыми после душа волосами, в чистой футболке, которую Майк, очевидно, заставил его надеть. Его глаза были красными, а руки ходили ходуном. Маршалл медленно встал. Вся ярость последних часов сконцентрировалась в его кулаках. — Не подходи, — прорычал он, когда Честер сделал шаг в его сторону. — Клянусь, Беннингтон, если ты сделаешь еще шаг, я разнесу твое лицо прямо здесь. — Марш... как она? — голос Честера сорвался на скулёж. — я не знал... я просто уснул... — Ты не просто уснул, ты сдох! — Маршалл шагнул к нему, сокращая дистанцию. Майк попытался встать между ними, но Маршалл оттолкнул его плечом. — Ты упился до чертей в тот самый момент, когда она поверила в твой «чистый лист»! Знаешь, что врач сказал? Честер замер, ловя каждое слово. Его губы дрожали. — Она была беременна, — выплюнул Маршалл, глядя ему прямо в зрачки. — Пять недель, Чес. У тебя мог быть ребенок. Но ты выбрал виски. И теперь его нет. И её почти нет. Честер пошатнулся, хватаясь за стену, и медленно сполз по ней на пол, закрывая лицо руками. Его рыдания заглушали гул кондиционеров. Майк застыл. Даже его железная выдержка дала трещину. Он посмотрел на Маршалла, затем на содрогающегося в истерике друга. — Маршалл... пресса... — начал он машинально. — К черту прессу, Майк! — отрезал Маршалл. — Она потеряла всё. Вы оба её убили. Ты — своими контрактами, он — своей слабостью. В этот момент из палаты вышла медсестра. — Мисс Холл приходит в себя. Она зовет... — она замялась, глядя на троих мужчин. — Она зовет Маршалла. Честер поднял голову, его лицо было мокрым от слез и пота. — Лин... я должен... — Тебя она видеть не хочет, — Маршалл пошел к дверям палаты, не оборачиваясь. — Уходи, Честер. Иди и пей дальше. Теперь тебе точно ничего не мешает. Маршалл вошел в палату. Лин лежала под капельницей, её запястья были туго забинтованы. Она была прозрачной, как пергамент. Когда она открыла глаза, в них не было боли. Там был холод. — Марш... — прошептала она. — Скажи мне... что это был сон. Маршалл сел рядом и взял её за забинтованную руку. Он не стал врать. — Нет, Лин. Это не сон. Но теперь всё будет иначе. Я обещаю. Маршалл сидел у края кровати, не выпуская её ладони. Лин смотрела в потолок, её зрачки были расширены от лекарств, но взгляд оставался пугающе ясным. — Марш... — её голос был сухим шелестом. — Почему внутри... так пусто? Как будто из меня вытащили позвоночник. Маршалл сжал её пальцы сильнее. Он знал, что эта правда добьет её, но лгать в этом стерильном аду было невозможно. — Лин... — он запнулся, подбирая слова, которые не существуют. — Врачи... они обнаружили отслойку. Пять недель. Ты потеряла ребенка. Лин медленно повернула голову. Её глаза расширились, в них на секунду вспыхнуло узнавание, а затем — ледяная, мертвая тишина. Она не закричала. Она не заплакала. Она просто прижала забинтованную руку к животу, туда, где еще утром теплилась их последняя надежда на «чистый лист». — Значит, всё, — выдохнула она. — Он убил наше будущее, даже не дав ему начаться. Выпил его прямо там, на террасе. В этот момент из коридора донесся голос Майка. Дверь палаты была приоткрыта, и его безупречно выверенный тон резал тишину, как бритва. — Доктор, мне нужны четкие сроки, — чеканил Майк. — Через три дня у нас концерт. Стадион продан. Когда мисс Холл будет в форме, чтобы выйти на сцену? Нам нужно подготовить частный борт с медицинским сопровождением. Лин замерла. Она видела в дверном проеме силуэт Майка и сгорбленную, сотрясающуюся от рыданий фигуру Честера, который сидел на полу в коридоре, привалившись к стене. — Маршалл... — Лин вцепилась в его рукав с неожиданной силой. Её глаза горели лихорадочным, злым огнем. — Скажи ему. Скажи этому менеджеру от бога, чтобы он не смел подходить ко мне ближе, чем на сто метров или я его придушу. Она перевела взгляд на дверь, где тень Честера металась по линолеуму. — И его... убери его. Пусть едет куда угодно. Пусть поет о своей боли, пока я буду выть от своей. Я не хочу его видеть. Никогда. Маршалл поднялся. Его лицо было каменным. Он вышел в коридор, и Честер вскинул голову, полную надежды и ужаса. — Лин... можно мне?.. — прохрипел Честер, пытаясь встать. — Уходи, Чес, — Маршалл преградил ему путь, его голос был тихим и страшным. — Ты всё слышал. Майк, забирай свою «звезду» и катитесь. Она не выйдет на сцену с вами ни через три дня, ни через три года. Ты хотел бизнес? Получай. У тебя есть вокалист, у которого нет жены, и жена, у которой больше нет ребенка. Наслаждайтесь туром. Маршалл захлопнул дверь палаты перед их лицами. Внутри Лин снова закрыла глаза. *** Майк сработал как профессиональный патологоанатом: за три дня он перекроил партитуры, перераспределил вокальные партии и выпустил короткий, сухой пресс-релиз. «Проблемы со здоровьем. Лин Холл временно вне игры. День выписки встретил Лин серым, давящим небом Калифорнии. Когда Маршалл вел её к выходу, придерживая под локоть, Честер материализовался из тени коридора. Он выглядел так, будто сам провел все это время под капельницей: лицо осунулось, глаза — две черные дыры на бледном полотне. — Лин... — он сделал шаг, протягивая руку, но она даже не замедлила шаг. Она смотрела сквозь него, как смотрят на прозрачное стекло. — Отойди, Чес, — бросил Маршалл, загораживая её плечом. — Не сейчас. Просто исчезни. У дверей госпиталя «Сент-Джонс» уже кипел ад. Вспышки камер слепили, микрофоны лезли в лицо, как щупальца. Кто-то из персонала или охраны слил информацию — «рок-икона вскрылась». Толпа выла, выкрикивая её имя, пытаясь разглядеть бинты под рукавами её черного худи. Маршалл буквально втиснул её на переднее сиденье «Челленджера», захлопнул дверь и резко рванул с места, расталкивая папарацци бампером. В салоне воцарилась тяжелая, вакуумная тишина. Лин сидела неподвижно, уставившись в лобовое стекло. Её руки, туго стянутые бинтами под худи, лежали на коленях как чужие. — Едем в Палос-Вердес? — тихо спросил Маршалл, сворачивая на трассу. — Я помогу собрать вещи, если хочешь. Лин медленно повернула голову. В её взгляде не было слез — только ледяная, окончательная ясность. — Нет, Маршалл. Я не вернусь в тот дом. Там пахнет смертью и лживыми обещаниями. Отвези меня в отель. В любой, где нет зеркал и где меня никто не знает. — Лин, там Честер будет караулить тебя уже через час... — Пусть караулит, — отрезала она. — У меня больше нет дома. И мужа, кажется, тоже. Маршалл сжал руль до хруста в суставах, кивнул и перестроился в крайний левый ряд. «Челленджер» замер у входа в «Беверли-Хиллз Отель». Маршалл не глушил мотор, чувствуя, как салон пропитывается ледяным спокойствием Лин. Она смотрела на свои забинтованные запястья, скрытые рукавами. — Марш, мне нужна помощь, — её голос прозвучал сухо, без единой лишней интонации. — Ты знаешь, что все бумаги в группе всегда вел Майк. Контракты, счета, авторские... Я никогда не вникала. Маршалл повернулся к ней, сжимая руль. Он понимал, во что она ввязывается. Разрыв с Linkin Park — это не просто уход из группы, это объявление войны корпорации. — Помоги мне с юристами. Самыми злыми, какие есть в Нью-Йорке или Детройте, — Лин наконец подняла на него глаза. — Я подаю на развод. И я разрываю контракт с группой. Досрочно. Я знаю, что Майк выставит мне счет на миллионы за сорванные туры. Но я лучше сгнию в долгах, чем еще раз выйду с ними на одну сцену. Реакция Майка была предсказуемой. Шинода получил уведомление от юристов Лин прямо перед концертом тура. Он швырнул планшет в стену гримерки с такой силой, что пластик разлетелся в щепки. — Она с ума сошла! — орал Майк, меряя шагами тесную комнату. — Она хочет обнулить десять лет за один день? У нас обязательства! У нас неустойки! Она не может просто «выйти за дверь»! Честер, сидевший в углу, вцепился в бумаги о разводе, которые ему передал курьер. Его руки ходили ходуном. Он не читал юридические термины, он видел только её подпись. — Нет... нет, нет! — Честер начал рвать плотные листы, превращая их в мелкое конфетти. — Она не уйдет. Она просто напугана. Она передумает! Но Лин не собиралась передумывать. Маршалл нашел ей «акул», которые вцепились в горло юристам Warner. Лин сама нашла лазейку, которая заставила Майка замолчать: она предложила сделку, от которой бизнесмен внутри Шиноды не мог отказаться. — Скажи ему, — продиктовала Лин своему адвокату, — что я оставляю им всё. Все права на использование моего голоса в старых хитах. Все роялти за соавторство за последние десять лет. Я не возьму ни цента с продаж. В обмен на это — полная свобода и расторжение брака без судов. Майк долго молчал, когда услышал условия. Это были баснословные деньги. Лин фактически дарила им состояние в обмен на право больше никогда не слышать их имен. Август 2014. Лос-Анджелес. Пресс-конференция. Зал был забит до отказа. Вспышки слепили. Майк Шинода стоял у микрофона, идеально выбритый, в строгом черном пиджаке. Он держал лицо так, как умел только он — безупречная маска профессионализма, за которой скрывалась ярость проигравшего. — Мы официально подтверждаем, — голос Майка не дрогнул, — что Лин Холл покидает состав Linkin Park по личным причинам. Это было непростое решение, но мы уважаем её выбор и остаемся друзьями. Группа продолжит тур в усеченном составе. Мы желаем Лин удачи. Майк замер на долю секунды, едва заметно сжав пальцы на краях трибуны. Вспышки камер участились, превращая зал в пульсирующее белое марево. Репортер с переднего ряда, не дождавшись кивка, выплюнул вопрос, который висел в душном воздухе тяжелым смогом. — Мистер Шинода, что на самом деле повлияло на решение Лин Холл? И как вы прокомментируете информацию о её попытке суицида? Фотографии из госпиталя уже в сети. Зал притих. Было слышно только стрекотание затворов. Майк медленно поднял взгляд, его глаза оставались холодными и пустыми, как витрины закрытого магазина. — Не было никакого суицида, — отчеканил он. Голос звучал ровно, без единой трещины, будто он читал финансовый отчет. — Это был досадный несчастный случай на почве переутомления. Лин потеряла равновесие в ванной комнате. Осколки стекла, глубокие порезы. — А как же её уход? — выкрикнули из глубины зала. — Десять лет карьеры обрываются из-за «падения в ванной»? — Десять лет — это большой срок, — Майк едва заметно поправил микрофон. — Лин приняла решение уйти, и оно никак не связано с инцидентом в ванной. Больше комментариев на тему её личного здоровья не будет. Следующий вопрос. Он держал лицо, пока внутри все выгорало от злости. Он знал, что в этот самый момент Лин сидит в номере отеля, сжимая в руках пульт, и видит, как он филигранно препарирует правду. Майк лгал профессионально, спасая акции группы, спасая остатки репутации Честера, спасая бренд. Но когда он сошел с трибуны, его ладони были влажными. Лин в это время выключила телевизор. В темном экране отразились её забинтованные запястья. «Несчастный случай», — повторила она про себя. На губах появилась горькая, почти незаметная усмешка. Майк только что официально похоронил её жизнь, назвав её «ошибкой на скользком полу». *** Через пару часов тяжелая дубовая дверь люкса содрогнулась от удара. Лин не шелохнулась. Она сидела в кресле у панорамного окна, глядя, как огни Лос-Анджелеса расплываются в вечерней дымке. Второй удар выбил щеколду — замок в этом отеле был скорее декорацией, чем защитой. Честер ворвался в комнату, принося с собой запах холодного пота и уличного смога. Он тяжело дышал, его футболка прилипла к спине, а в кулаке был зажат измятый пакет документов. Тот самый, который он должен был вернуть юристам еще утром. Лин не обернулась. Она продолжала рассматривать свои руки, туго стянутые бинтами. Белизна марли резала глаза в полумраке. — Ты не можешь просто прислать курьера, Лин, — голос Честера сорвался на хрип. — Десять лет жизни не упаковывают в конверт с обратным адресом. Он подошел ближе, споткнулся о край ковра, но устоял. Лин медленно повернула голову. В слабом свете торшера её лицо казалось высеченным из мела. Пустота в её глазах была такой плотной, что Честер инстинктивно отступил на шаг. — Я подписала свою часть, Чес. Подпиши свою и иди. У тебя завтра саундчек в Техасе. — К черту Техас! — он швырнул бумаги на журнальный столик. Листы веером разлетелись по полу. Один из них упал прямо ей на колени. — Ты хочешь развода? Ладно. Но посмотри на меня! Скажи это мне в лицо, а не через своих адвокатов! Лин встала. Медленно, бережно придерживая раненые руки. Она подошла к нему вплотную. Честер ожидал криков, обвинений, чего угодно — только не этого мертвого, вакуумного спокойствия. — Смотрю, — выдохнула она. — Вижу человека, который обещал мне «завязать». Вижу человека, который просил у меня ребенка, пока в его кармане позвякивала фляжка. Вижу того, кто проспал момент, когда из меня вытекала жизнь. Что еще я должна увидеть? Он потянулся к ней, пытаясь перехватить её ладони, но Лин спрятала руки за спину. Жест был коротким и резким, как удар ножом. — Лин, клянусь, если бы я знал про ребенка... — Ты бы не пил? — она горько усмехнулась. — Ты бы не пил один вечер? Или неделю? А потом всё началось бы снова. Ты любишь свою боль больше, чем меня. Больше, чем наше будущее. Тебе уютно в твоем аду, Чес. А я больше не хочу быть там твоим экскурсоводом. Лин положила перед ним ручку — обычную, копеечную, с логотипом отеля. Мелочь, ставшая орудием казни. — Пять недель, Чес, — прошептала она, и этот звук полоснул по тишине комнаты острее, чем лезвие. —Мы могли бы спорить об именах. Выбирать цвет для детской. А вместо этого я обсуждаю с юристами сумму твоего откупа. Честер не поднял глаз. Он видел медицинское заключение, лежавшее среди бракоразводных бумаг, и буквы расплывались, превращаясь в приговор. Он не спорил. Не умолял. Вся его ярость, вся жажда борьбы вытекла из него, оставив лишь пустую оболочку. Он взял ручку. Его рука не дрожала — она каменела, превращаясь в холодный гранит. Честер поставил подпись. Размашисто, рвано, прорывая бумагу в конце, словно ставя точку в самой жизни. Он подписывал не документы. Он подписывал ей вольную. В голове набатом била единственная мысль: живая Лин без него лучше, чем мертвая в его руках. — Будь счастлива, Холл, — выдохнул он, отталкивая папку. Голос был мертвым. — Начни этот чертов лист без меня. У тебя получится. Он встал и вышел, не касаясь её, боясь, что даже его тень может снова её ранить. Лин осталась сидеть у окна, сжимая в руке подписанный приговор их десятилетнему раю. *** Телефонный звонок Маршаллу застал его в студии в Детройте. Лин слушала гул аппаратуры на том конце провода и чувствовала, как внутри впервые за долгое время что-то оживает. — Я хочу сольный проект, Марш. Свой звук. Без цензуры Майка и без оглядки на стадионы. Ты со мной? Пауза в трубке длилась всего секунду. — Для меня будет честью работать с тобой на постоянной основе, Холл. Приезжай. Здесь бетон, холод и честный микрофон. Это всё, что тебе сейчас нужно. Следующие полгода превратились в юридическую мясорубку. Майк Шинода и адвокаты Warner бились за каждое слово. Юридические тонкости были изнуряющими: Соглашение о неразглашении (NDA):Лин запрещалось публично обсуждать детали срывов Честера и внутренние конфликты группы. Разделение прав: Она отказалась от всех будущих доходов с каталога LinkinPark в обмен на единоличное владение своими сольными наработками. Пункт о «репутационном ущербе»: Если её сольное творчество напрямую вредило имиджу LP, контракт мог быть пересмотрен. Она подписала всё, не глядя на суммы. Ей нужна была не компенсация, а право на собственное имя. Январь 2015. Лос-Анджелес. Суд. В зале суда пахло старой бумагой и дешевым чистящим средством. Звук печати, ударившей по финишному протоколу, прозвучал как выстрел в пустом тире. Всё. Десять лет жизни уместились в один сухой хлопок папки. Лин вышла в коридор, где пыль медленно танцевала в полосах зимнего света. Честер стоял у окна. В этом резком освещении он казался выцветшим, как старое фото: серая кожа, потухший взгляд, пальцы, судорожно сжимающие край судебного решения. Она подошла вплотную. Между ними не осталось слов, только тяжелый, наэлектризованный воздух. Лин медленно расстегнула замок на шее. Цепочка скользнула по коже, оставляя мимолетный холод. На её ладони тускло блеснуло лезвие — тот самый кулон, который он подарил ей, когда ей было семнадцать. — Забери, — она вложила цепочку в его ладонь, на секунду коснувшись его дрожащих пальцев. — Той девочки из метро больше нет, Чес. Ей больше не нужно резать реальность, чтобы чувствовать себя живой. Честер сжал кулак так сильно, что края лезвия наверняка впились в плоть, но он даже не вздрогнул. Он смотрел на неё, и в его глазах стояли слезы, которые он больше не имел права проливать. Он был частью её прошлого, которое только что официально сдали в архив. Лин развернулась. Звук её каблуков по кафелю был единственным ритмом в этой тишине. У выхода её ждал черный «Челленджер». — Готова? — Маршалл не смотрел на неё, он смотрел на дорогу, крепко сжимая руль. — Поехали, — Лин закрыла дверь, отсекая шум города. — Нам нужно в Детройт. У меня в голове песня, которую я должна выкрикнуть, пока не сошла с ума. Машина взревела, вжимая её в кожаное кресло. В зеркале заднего вида здание суда и одинокая фигура у окна стремительно уменьшались, пока не превратились в точку. Лин не оглядывалась. Она смотрела только вперед, туда, где за горизонтом начинался её личный бетонный рай.