Единственный закон Мэрроубоун.

Дом Мэрроубоун вяз в летнем мареве, пропитанном запахом гниющих яблок и пыли. Окна, закрашенные белой краской, пропускали лишь мутный, болезненный свет, который превращал гостиную в подобие склепа. Мать лежала в саду, под слоем земли, которую они с Билли вскапывали вдвоем, задыхаясь от ужаса и слез. Теперь Джек был законом, Билли — его тенью, а Джейн и Сэм стали заложниками их общего безумия. На кухне стояла тяжелая жара от растопленной печи. Джек замер у стола, его руки по локоть были испачканы в белой муке: он размеренно, почти медитативно замешивал тесто на завтра. Это монотонное занятие всегда успокаивало его, даря призрачную иллюзию контроля над их хрупким, трещащим по швам бытом. Билли вошел бесшумно, словно тень. Его майка насквозь промокла и липла к лопаткам от пота после долгой работы во дворе. Он замер у самого входа, не двигаясь, лишь наблюдая за этими слишком спокойными движениями брата. Раздражение, которое копилось в нем весь день под палящим солнцем, теперь кололо под кожей острыми иглами. — Ты снова заходил к ней, верно? — его голос прозвучал негромко, но в этой тишине он был подобен змеиному шипению, полному яда. Джек не обернулся, но ритм его рук на мгновение сбился. — К этой Элли... — продолжал Билли, делая шаг вглубь кухни. — От тебя несет ветром и травой. Чужой свободой. А мы тут... мы тут задыхаемся, Джек. В этом доме, среди запаха старого дерева и пыли. Джек на мгновение замер, и только побелевшие костяшки пальцев, ушедших в мягкое тесто, выдали его напряжение. Он прикрыл глаза, делая глубокий, медленный вдох, словно физически стараясь вытеснить из легких колючий запах дикого леса и оставить там только густой, домашний уют их кухни. Когда он заговорил, в его голосе не было и тени ответной злобы — он лился тихо, обволакивающе, наполненный той самой усталой нежностью, которая всегда действовала на Билли как единственное верное успокоительное. — Я заходил в лавку, Билли. Нам нужны соль и лекарства для Сэма, — Джек медленно повернул голову, глядя на брата через плечо. Его взгляд был чистым, обезоруживающе честным. — Она просто показала мне дорогу через поле, чтобы я вернулся быстрее. К вам. Он на мгновение замолчал, давая словам осесть в тишине кухни, прежде чем добавить тихо, почти интимно: — Я не хочу дышать ни ветром, ни травой, если вас нет рядом. Ты ведь знаешь... этот дом — всё, что у меня есть. И ты — самая важная его часть. Этот мягкий отпор, лишенный защиты или агрессии, прошел сквозь Билли, выбивая из него весь накопленный яд. Его плечи, до этого напряженные до предела, заметно опустились. Он сделал шаг вперед, теряя свой боевой настрой, и его взгляд упал на стол, где под руками Джека уже сформировался ровный шар теста. — Опять хлеб? — спросил Билли уже совсем другим тоном. Голос его звучал тихо, почти по-мальчишески, с той безоружной искренностью, которую он позволял себе только наедине с Джеком. В этом вопросе не было ни издевки, ни вызова, только привычная, щемящая тоска по чему-то простому, понятному и незыблемому в их хаотичном мире. Словно этот запах дрожжей и муки был единственным, что еще удерживало их дом от окончательного разрушения. Джек тепло улыбнулся, и эта улыбка, достигшая самых уголков его глаз, окончательно стерла остатки напряжения, как мел с доски. — Опять хлеб, — подтвердил он, и в его интонации слышалась непоколебимая уверенность взрослого, знающего, как усмирить бурю. — Самый вкусный, обещаю. Джек продолжал размеренно вымешивать тесто, и мельчайшая белая пыль оседала на его ресницах, придавая лицу странное, почти безмятежное выражение. В жаре кухни этот процесс казался единственным островком спокойствия, пока за окном медленно догорал тяжелый день. Билли подошел к раковине рядом с братом, ведомый желанием смыть с себя едкую уличную пыль и щепки, впившиеся в кожу после колки дров. Звук хлынувшей воды заполнил тишину, разбивая остатки напряжения. Билли сосредоточенно оттирал ладони, чувствуя, как каждая мышца тела гудит от усталости, а вода уносит с собой серые разводы грязи. Джек, закончив с тестом, тоже потянулся к струе, чтобы очистить руки, испачканные по локоть в муке. Их предплечья едва заметно соприкоснулись и мимолетный контакт влажной кожи к коже, который в условиях их изоляции ощущался острее, чем удар. Билли замер, не убирая рук, и лишь шум воды продолжал разбивать воцарившееся оцепенение. Джек, кожей чувствуя эту странную заминку и видя в напряжённых плечах брата отголоски недавнего раздражения, понял всё без слов. Он видел эту затаенную ревность, которая никуда не ушла, а лишь притаилась глубоко внутри. Ему стало ясно: Билли прямо сейчас, среди этой кухонной рутины, жизненно необходим знак. Осязаемое доказательство того, что он по-прежнему остается для Джека единственным центром притяжения в этом пустом мире. Он медленно выключил кран, и тишина в кухне стала почти осязаемой, тяжелой от жара печи. Джек мягко коснулся плеча брата, чуть сжав его ладонью, возвращая его из лабиринта мрачных мыслей. Когда тот обернулся, Джек тепло и открыто улыбнулся. В его небесно-голубых глазах, обычно таких спокойных и рассудительных, вспыхнуло то самое обволакивающее тепло, которое он всегда хранил только для семьи. Билли, завороженный этой внезапной мягкостью, неосознанно потянулся навстречу, забыв о своей недавней ревности. Чтобы оказаться на одном уровне с братом, он чуть приподнялся на носочках, преодолевая разницу в росте, и осторожно, почти боязливо, положил подбородок на широкое плечо Джека. — Ты пахнешь ей... — выдохнул Билли, почти не разжимая губ. Он завороженно смотрел, как солнечные лучи пробиваются в дом через окна и гуляют по крепким рукам Джека, где капли воды стекали вниз. — С ней ведь интереснее, да? Там, снаружи, где нет этой пыли и вечного ожидания свободы. Голос Билли дрогнул, обнажая ту самую беззащитную правду, которую он так долго прятал за колючим ядом. Для него мир за порогом этого дома был враждебным океаном, а Элли — кем-то, кто мог увести его единственную опору в это неведомое «снаружи». В этом жесте, в этой отчаянной попытке дотянуться до плеча старшего брата, приподнявшись на носочках, было столько хрупкой, почти детской потребности в тепле, что Джек не нашел в себе сил отстраниться. Он просто замер, превращаясь в монолит, позволяя Билли чувствовать свою опору и впитывать кожей его спокойствие. Тишина на кухне стала мягче, утратив свою колючую остроту. Джек не спешил отстраняться; он чувствовал, как напряжение в плечах Билли постепенно сменяется тяжелой, почти детской доверчивостью. Для Джека это было понятно и даже естественно, он видел в этом не угрозу, а естественную реакцию подростка, запертого в четырех стенах без друзей, без сверстников, без малейшей возможности выплеснуть скопившиеся эмоции. Ему казалось, что брат просто замёрз в их общей изоляции от остального мира, и всё, что ему требовалось — это подтверждение того, что он не один. Джек подождал еще некоторое время, давая этому моменту покоя окончательно впитаться в них обоих, и лишь затем нарушил тишину. — Хочешь, чтобы я тебя обнял? — голос Джека прозвучал низко и успокаивающе, вибрируя где-то в шее Билли. — Мог бы просто попросить, Билли, а не бить тревогу. Тебе не нужно злиться на Элли, чтобы привлечь моё внимание. Оно и так всегда принадлежало и будет принадлежать тебе. Джек даже не потянулся за полотенцем. Его руки, всё еще влажные после умывания, медленно поднялись и легли на талию Билли. Майка брата была пыльной от работы с дровами, так что несколько капель воды ничего не меняли. Напротив, эта влага словно сделала контакт более ощутимым, прохладным на фоне горячей кожи Билли. В этой тишине Джек отчетливо почувствовал лихорадочное, быстрое сердцебиение Билли. Тот дышал рвано, но с каждым мгновением в объятиях брата его тело обмякало, теряя ту жесткую, агрессивную пружину, которая была взведена в нем весь день. Билли словно стих, растворяясь в этом необходимом тепле. Билли молчал. Его собственные руки, чуть влажные и чистые, всё еще бессильно свисали вдоль тела, но пальцы судорожно дернулись, словно он забыл, как ими двигать. Он чувствовал ладони Джека на своей пояснице — уверенные, теплые, лишенные всякой агрессии. Это было то самое внимание, которого он жаждал весь день, вымещая досаду на закрашенных окнах и старых дровах. — Просто не уходи так надолго... — едва слышно выдохнул Билли в плечо Джека. Его голос был лишен привычного вызова, в нем осталась только голая, ничем не прикрытая нужда в этом моменте. Он медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднял руки. Его влажные ладони скользнули по предплечьям Джека вверх, пока пальцы не сомкнулись в замок на его шее. Это движение окончательно замкнуло их в тесном, пахнущем домом и мукой кольце. Джек не решался поднять взгляд. Ему казалось, что если он сейчас посмотрит Билли в лицо, то увидит там что-то такое, что разрушит его иллюзию «простой братской поддержки». Он лишь сильнее прижался лбом к плечу Билли, чувствуя под кожей биение его пульса. Когда взгляд Джека непроизвольно опустился вниз, он заметил ноги брата. Ступни Билли, обутые в старые, пыльные ботинки, заметно подрагивали, икры напряглись до предела от долгого и упорного стояния на носочках. Билли так отчаянно тянулся к этому теплу, что, казалось, забыл о земном притяжении. В тишине кухни раздался негромкий, хрипловатый смех Джека. Это был добрый, почти нежный звук, рожденный этой нелепой и трогательной деталью. — Что? — тут же рассерженно пробурчал Билли, резко поворачивая голову в сторону брата. Его брови сдвинулись, а в голосе прорезалась привычная колючая защита. Он был уверен, что Джек смеется над его минутной слабостью, над тем, как жадно он вцепился в эти объятия. — Что смешного, Джек? Если тебе так весело, то просто отпусти. Вместо того чтобы отстраниться, Джек лишь крепче сжал руки на талии Билли, буквально впаивая его в себя. Эта внезапная, собственническая сила заставила Билли резко выпрямить спину, выгибаясь в пояснице навстречу этому напору. — М-м-гх... — Билли издал короткий, рваный выдох, когда грудная клетка Джека плотно прижалась к его собственной. Джек на мгновение остолбенел, его собственные легкие словно заледенели. Этот непривычный тон, эта внезапная, хрупкая вибрация в голосе брата заставили его сердце пропустить удар. Внутри шевельнулось странное, тягучее чувство, которое он не мог опознать, нечто среднее между испугом и запретным любопытством. На секунду он потерял почву под ногами, растерявшись от того, как сильно Билли отозвался на его хватку. Однако Джек привык быть опорой. Он привык сохранять лицо, даже когда стены вокруг рушились. Он заставил свои руки перестать дрожать, хотя кончики пальцев всё еще покалывало от близости чужого тела. — Я не смеюсь над тобой, глупый, — прошептал Джек, и его голос прозвучал удивительно ровно, почти обыденно, скрывая бурю внутри. Он прижался подбородком к макушке Билли, чувствуя жестковатые пряди его волос. Его ладони на талии брата оставались крепкими, непоколебимыми, создавая ту самую иллюзию безопасности, в которой они оба так нуждались. Билли всё еще стоял на цыпочках, его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть в любой момент. Джек чувствовал, как грудная клетка брата судорожно поднимается и опускается, сталкиваясь с его собственной. Это было изнуряющее, безмолвное признание: они оба были на пределе, оба были отравлены одиночеством. — Просто ты всегда всё усложняешь, — добавил Джек чуть тише, и его руки невольно скользнули по спине Билли, едва уловимым, почти ласковым движением. — Тебе не нужно быть сильным со мной. И бояться тоже нет нужды. Билли дернулся, его пальцы на шее Джека сжались, до боли впиваясь в кожу. Он не ответил, но Джек почувствовал, как брат окончательно сдался этому ритму, тяжелея в его руках. Дрожь в ногах Билли стала совсем заметной, и он, не выдержав, всё-таки опустился на полные стопы, но не разорвал объятий, напротив, он еще теснее вжался в грудь Джека, словно пытаясь спрятаться в нем от всего мира. Джек замер, чувствуя, как горячее, почти лихорадочное дыхание Билли обжигает чувствительную кожу на его ключице. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Просто дай ему то, что он просит, и он отпустит». Это было похоже на попытку накормить голодного зверя, надеясь, что, насытившись, он вернется в свою клетку и оставит тебя в покое. Джек не знал, как с этим справляться. Он просто застыл, позволяя Билли впитывать это тепло, которое в их доме стало дефицитом похуже хлеба. Он не хотел быть грубым. Тень их отца, его тяжелые шаги и жестокие окрики всё еще жили в углах их памяти, и Джек поклялся себе, что никогда не станет источником боли для своих младших. Даже если цена этой мягкости — это пугающее, вязкое оцепенение, в которое его вгонял младший брат. Он начал медленно, размеренно гладить Билли по спине. Его ладонь двигалась вверх и вниз, успокаивающе, почти механически, как он делал это для маленького Сэма после ночных кошмаров. Джек надеялся, что этот жест «заботливого старшего брата» вернет их в привычное русло, напомнит Билли, кто они друг другу, и заставит его наконец отпрянуть. — Тихо... ну всё, Билли... — прошептал Джек, и его голос едва заметно дрогнул, когда он почувствовал, как пальцы на его шее сжались еще сильнее, вместо того чтобы расслабиться. — Всё хорошо. Я здесь. Но Билли, кажется, не собирался уходить. Напротив, почувствовав эту ласку, он еще глубже уткнулся носом в ключицу Джека, словно пытаясь врасти в него. Для Билли это не было успокоением, это было легальным способом коснуться запретного, почувствовать вес и плотность единственного человека, который имел для него значение. Джек чувствовал, как под его ладонью лопатки Билли дрожат от глубоких, неровных вдохов. Мука на полу кухни, запах печи, тихий скрип половиц где-то наверху — всё это стало фоном для этого изнуряющего, безмолвного контакта. Джек продолжал гладить его спину, но внутри росло осознание: чем больше он дает Билли этого тепла, тем больше тот в нем нуждается. — Ты ведь не уйдешь сейчас? — глухо, почти неразличимо выдохнул Билли в его кожу. Джек сглотнул, чувствуя, как его собственное сердце предательски ускоряет бег. Он хотел, чтобы это закончилось, но не мог заставить себя оттолкнуть брата, который впервые за долгое время выглядел таким беззащитным. Хватка Билли ослабла; его пальцы, до этого судорожно сжимавшие шею Джека, бессильно соскользнули вниз. Он больше не пытался казаться сильным и независимым. Его тело обмякло, он буквально поплыл в руках Джека, лишаясь всякой опоры, кроме груди брата. Его лицо переместилось с ключицы ниже, утыкаясь в мягкую ткань рубашки на уровне сердца. Джек замер, замедляя движения своей руки на спине Билли. До него дошло пугающее и одновременно горькое осознание: Билли это нравилось. Джек судорожно пытался вспомнить: когда в последний раз кто-то касался Билли вот так? С лаской, а не с целью причинить боль или принудить к послушанию? Мать всегда была слишком изнурена болезнью и страхом, отец... отец в свою очередь признавал только силу. Даже сам Джек редко обнимал брата, но не потому, что был строг, а потому, что Билли всегда выстраивал вокруг себя стену из шипов, огрызаясь на любую попытку сближения. Теперь барьер рухнул, оставив после себя лишь изголодавшегося по теплу подростка. Двигаясь почти инстинктивно, ведомый этой внезапной жалостью и желанием согреть, Джек позволил своей ладони скользнуть ниже. Его пальцы совсем легко соскользнули под край запыленной майки, соприкасаясь с разгоряченной, влажной кожей на пояснице брата. Контакт был обжигающим. Билли мгновенно задержал дыхание. Весь мир для него сузился до этого прохладного касания пальцев брата на его спине. Он не отпрянул, не возмутился, лишь замер в этом хрупком оцепенении, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это невероятное, почти болезненное чувство. Джек замер, замедляя движения своей руки на спине Билли. До него дошло пугающее и одновременно горькое осознание: Билли это нравилось. Джек судорожно пытался вспомнить: когда в последний раз кто-то касался Билли вот так? С лаской, а не с целью причинить боль или принудить к послушанию? Мать всегда была слишком изнурена болезнью и страхом, отец... отец в свою очередь признавал только силу. Даже сам Джек редко обнимал брата, но не потому, что был строг, а потому, что Билли всегда выстраивал вокруг себя стену из шипов, огрызаясь на любую попытку сближения. Теперь эта стена рухнула, оставив после себя лишь изголодавшегося по теплу подростка. Двигаясь почти инстинктивно, ведомый этой внезапной жалостью и желанием согреть, Джек позволил своей ладони скользнуть ниже. Его пальцы совсем легко соскользнули под край запыленной футболки, соприкасаясь с горячей, влажной кожей на пояснице Билли. Контакт был обжигающим. Билли мгновенно задержал дыхание. Весь мир для него сузился до этого прохладного касания пальцев брата на его спине. Он не отпрянул, не возмутился — он замер в этом хрупком оцепенении, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это невероятное, почти болезненное чувство. — Ты... ты весь горишь, Билли, — едва слышно выдохнул Джек, и его рука на пояснице брата сделала осторожное, почти невесомое круговое движение. — Тебе нужно... просто выдохнуть. Слышишь? Дыши. Билли судорожно втянул воздух, и его лоб еще сильнее прижался к груди Джека. В этой тишине, среди запаха муки и летнего зноя, их связь обрела новую, пугающую форму: форму абсолютной, беззащитной зависимости друг от друга. В этой звенящей тишине кухни осознание запретности обожгло Джека сильнее, чем жар печи. Его ладонь, скользившая под тканью футболки брата, теперь казалась ему раскаленным клеймом. Джек, который видел мир за пределами их закрашенных окон, который листал книги о любви и морали, отчетливо понимал: они не просто греются. Они переступают черту, за которой привычный порядок их маленькой крепости рассыпается в прах. Удушливая изоляция склепа Мэрроубоун сослужила им плохую службу, превратив естественную потребность в тепле в нечто нехорошее. Для Билли всё было иначе: мир сузился до этого дома, до Джейн, Сэма и Джека. В его памяти нежные объятия и поцелуи были чем-то, что принадлежало родителям в их прошлой, почти стертой жизни, или героям из книг, которые Джейн читала вслух по вечерам. Там всегда были мужчина и женщина, но Билли не видел в этом сложной морали — он видел в этом способ проявления любви и внимания, единственный способ доказать другому, что он здесь, что он важен. Джек медленно сместил ладонь выше, ведя пальцами по позвоночнику к напряженным лопаткам Билли. Тело брата под его рукой было подобно натянутой струне. Билли судорожно сжимал собственный рот ладонями, пытаясь заглушить те рваные, скулящие звуки, что против воли вырывались из его горла и заполняли кухню. Это была смесь облегчения и пугающего удовольствия, которое он не умел называть. Билли медленно поднял лицо. Его глаза были затуманены, а губы приоткрыты в безмолвном порыве сделать то самое «невероятное», о чем Джейн читала в своих книгах по вечерам. Он потянулся к Джеку, в поисках окончательного подтверждения своей значимости, и в этот момент мир за пределами их двоих ворвался внутрь. — Джек, ты закончил с хле— Голос Джейн оборвался на полуслове, как перерезанная нить. Она застыла в дверном проеме, сжимая в руках какую-то кухонную утварь. Картина, представшая перед ней, была недвусмысленной: двое её братьев, сплетенные в интимном, болезненном объятии, рука Джека глубоко под майкой Билли, и сам Билли, сжавшийся в комок, словно пойманный на месте преступления зверь. Билли среагировал мгновенно, как от удара током. Он резко оттолкнул Джека, едва не сбив того с ног. Его лицо в одно мгновение превратилось в маску ужаса, направленной на самого себя. Не поднимая взгляда на сестру, не проронив ни слова, он сорвался с места и бросился вон из кухни, едва не задев Джейн плечом. Скрип его поспешных шагов по лестнице эхом отозвался во всем доме. Тишина на кухне стала невыносимой, густой и едкой, как дым от сырых дров. Джек стоял, не смея пошевелиться, чувствуя, как мука на его руках подсыхает, стягивая кожу мертвой хваткой. Джейн всё еще стояла в дверях, и её взгляд, спокойный, лишенный привычного блеска, был направлен на то место, где только что стоял младший брат. — Джейн, это... это не то, о чем ты подумала, — выдавил из себя Джек. Голос прозвучал чужим, надтреснутым, словно он сам не верил собственному оправданию. — Он просто... он был сам не свой. Он злился. Я просто хотел его успокоить. Джейн медленно вошла внутрь, прикрыв за собой дверь. Скрип петель прозвучал как окончательный приговор. Она не кричала, не плакала и, что было самым страшным, не осуждала. Ей ли было судить о морали в этом доме, где само время замерло, чтобы скрыть их общее преступление в саду. В этом странном доме, где каждый угол хранил эхо их прошлой боли, границы дозволенного давно превратились в призраков. — Я знаю Билли, — тихо отозвалась она, ставя миску на край стола. Её движения были пугающе размеренными. — Он упрямый. Он всегда берет то, что ему нужно, не спрашивая разрешения. Джек почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он посмотрел на свои ладони, которые еще мгновение назад скользили по жаркой коже брата, и внутри него вскрылся самый глубокий, самый позорный страх. — Я становлюсь им, Джейн? — прошептал он, и его глаза, полные небесной синевы, теперь казались темными провалами. — Скажи мне... я такой же, как Саймон? Он ведь сделал это с тобой... А я... я только что делал это с ним. С нашим братом. Я монстр, да? Джейн замерла. Она подошла к нему и, не побоявшись испачкаться в муке, взяла его лицо в свои маленькие, холодные ладони. В её взгляде не было отвращения, только бесконечная, горькая печаль. — Отец ломал, чтобы чувствовать власть, — её голос был твердым, как камень. — А ты... ты просто пытаешься удержать нас всех вместе. Она отпустила его и вернулась к плите, словно ничего не произошло.

***

Ночь в поместье Мэрроубоун была тяжелой, пропитанной стрекотом цикад за окном и скрипом половиц, которые, казалось, шептали о тайнах, спрятанных под ними. Джек поднялся по лестнице, когда дом уже погрузился в тревожный сон. Перед дверью Билли он помедлил, глядя на свои руки, которые он отмыл от муки, но которые всё еще помнили жар чужого тела. Он негромко постучал. — Уходи, — донеслось из-за двери. Голос Билли был севшим, лишенным привычной колючести, в нем слышалась лишь изможденная пустота. Вопреки просьбе, Джек толкнул дверь и зашел внутрь. Комната тонула в густых тенях, едва разбавленных лунным светом. Вещи были разбросаны по полу. Билли явно метался, не в силах найти себе места. Сам он сидел на краю кровати, сгорбившись, и по его застывшей позе было ясно: он не сомкнул глаз ни на минуту. Джек подошел ближе и осторожно присел на край матраса. Пружины жалобно скрипнули. Билли тут же вскинул голову, наградив брата неодобряющим, почти враждебным взглядом. — Я же сказал: уйди, — повторил он, но не сделал попытки отодвинуться. Джек поджал губы, чувствуя, как слова застревают в горле. Ему нужно было разрушить этот барьер, воздвигнутый Билли после того, как Джейн застала их на кухне, но подходящих слов в его голове просто не существовало. — Тебе... это понравилось тебе? — наконец выдавил Джек, и этот вопрос прозвучал в тишине комнаты как удар хлыста. Билли медленно повернул к нему лицо. Его глаза в полумраке казались двумя темными провалами. — А зачем тебе знать? — встречный вопрос прозвучал без злобы, скорее с горьким любопытством. Джек непроизвольно выдохнул. Это было облегчение, по крайней мере, Билли не делал вид, что его не существует. Он признавал их общую реальность. — Я знаю, что это странно, — вдруг признался Билли, глядя в стену перед собой. Его пальцы судорожно сжали одеяло. — Такое ведь обычно происходит между мужчиной и женщиной. В этих дурацких книгах, что читает Джейн, постоянно так. Но там всегда говорят про что-то... невероятное. Про тепло, от которого кружится голова. Джек почувствовал, как внутри всё сжимается. Наивность Билли, его неосведомленность о мире за пределами их сада, делали его уязвимым и пугающе честным. — А тебя не волнует, что мы... семья? — Джек запнулся, пытаясь подобрать определение. — Братья. И делали такое? Тебя это не пугает? — Я не понимаю тебя, Джек. Что не так? — Билли нахмурился, искренне недоумевая. — Ты — единственный, кто у меня есть. Ты — тепло. Почему я должен остерегаться тепла в этом холодном доме? Для Билли мораль была пустой теорией. Он знал только голод, холод и потребность быть защищенным. Законы внешнего мира не долетали до их закрашенных окон. — У нормальных людей это считается преступлением, Билли, — тихо произнес Джек, и в его голосе прорезалась та самая горечь, которой он делился с Джейн. Билли внезапно горько и коротко рассмеялся, глядя Джеку прямо в глаза. — Ты действительно думаешь, что мы нормальные, Джек? После всего, что мы спрятали в саду? После того, как мы заперлись здесь и притворяемся живыми? Он придвинулся ближе, и его плечо коснулось плеча Джека. — Мы уже преступники, брат. Так какая разница, за что именно нас проклянут в итоге? Слова Билли повисли в тяжелом воздухе спальни как приговор, который обжалованию не подлежит. В этой удушливой тишине Джек остро осознал, что брат прав. Весь его карточный домик из приличий, «нормальности» и попыток казаться обычным парнем перед Элли рассыпался. Они не были нормальными. Они никогда ими не были — ни в тот день, когда приехали в это проклятое поместье, ни в тот час, когда засыпали землей тело матери, ни тем более сейчас, когда прятали свое существование от всего мира. Это осознание, горькое и освобождающее одновременно, подтолкнуло его к действию, которого он сам от себя не ожидал. Джек медленно, словно сдаваясь неизбежности, положил голову на плечо брата. Билли заметно дрогнул. Под тканью его майки Джек почувствовал, как напряглись мышцы плеча, а из горла Билли вырвался сухой, судорожный глоток. Он замер, боясь даже вздохнуть, словно это мимолетное движение брата было чудом, которое могло исчезнуть от малейшего шороха. Но он не оттолкнул. Напротив, Билли едва заметно наклонил голову, прижимаясь щекой к макушке Джека, признавая их общее, позорное и единственное на двоих спасение. — Если мы всё равно прокляты... — едва слышно прошептал Джек, зажмуриваясь. — Тогда пусть хотя бы здесь, в этой комнате, нам не будет так холодно. Так ты думаешь? Билли замер, охваченный странным, гудящим ожиданием. Его тело, привыкшее к холоду изоляции и жесткости мужской работы, никогда прежде не знало такого концентрированного тепла. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, потому что не имел ни малейшего представления о том, что должно следовать за этим тяжелым разговором о «ненормальности». В его мире не было инструкций для нежности. Джек медленно поднял голову с его плеча. Его взгляд, затуманенный ночными тенями, скользнул по линии челюсти Билли. Двигаясь почти инстинктивно, Джек подался вперед, чтобы припасть лицом к чужой шее. Это было похоже на осторожное исследование: Джек словно проверял границы брата, нащупывая в темноте новые, неведомые ранее стороны их связи. Когда он оставил первый, почти сухой поцелуй на горячей коже, Билли непроизвольно вздрогнул. Его плечи резко поднялись, он вжал голову, словно пытаясь спрятаться от этого пугающего ощущения, но при этом не сделал ни единого движения назад. Джек не отстранился. Напротив, он провел кончиком носа по коже, впитывая запах Билли — смесь пыли, мыла и того самого живого жара, который теперь принадлежал им обоим. — Ты дрожишь, — прошептал Джек в самую шею, и его дыхание заставило Билли судорожно вцепиться пальцами в простыню. — Тебе не нужно бояться. Здесь... нет никого, кроме нас. Джек действовал осторожно, почти методично, но внутри него всё гудело от диссонанса. Он не был новичком; в прошлой жизни, до того как дом Мэрроубоун стал их добровольным склепом, у него были девушки. Сначала в старшей школе, потом в колледже. Он помнил их восхищенные взгляды, то, как им льстило его внимание, и то, как легко он умел вести в этом танце близости. Джек знал правила игры в нормальном мире. Но здесь, в вязкой темноте чердака, правила не работали. Видеть рядом Билли — колючего, вечно обороняющегося брата, который сейчас прятал взгляд и буквально каменел от каждого прикосновения, — было не просто странно. Это было сюрреалистично. Он остро осознавал, кем именно ему приходится этот парень. Кровь, общая фамилия, общая тайна в саду, всё это должно было воздвигнуть стену, но вместо этого стало топливом для пугающего любопытства. Джек медленно отстранился от его шеи, но лишь для того, чтобы заглянуть Билли в лицо. Он видел, как дрожат ресницы брата в лунном свете. — Посмотри на меня, — негромко попросил Джек. Билли нехотя повернул голову. Его глаза были расширены, в них плескалось такое количество неопытности и немого вопроса, что Джек почувствовал укол почти болезненной нежности. Билли не знал, как реагировать на ласку; он был как чистый лист, на котором отец писал только ненавистью, а теперь Джек пытался вывести совсем другие строки. Джек протянул руку и кончиками пальцев коснулся скулы Билли, медленно ведя вниз, к подбородку. Его ладонь, знавшая мягкость женской кожи, теперь привыкала к жестковатой линии челюсти брата. — Ты ведь никогда... ни с кем? — вопрос сорвался сам собой, полушепотом. Билли лишь коротко, судорожно качнул головой, не сводя глаз с губ Джека. Это признание сделало атмосферу в комнате еще более интимной. Джек понимал, что он сейчас — первый и единственный для Билли. И это осознание власти над братом, смешанное с чувством вины, толкало его дальше. Он снова подался вперед, но на этот раз его губы накрыли губы Билли в первом, пробном поцелуе. Это было сухо, почти целомудренно, но для Билли, который застыл, перестав дышать, это стало тем самым невероятным чувством из книг Джейн. Джек действовал неспешно, с той опытной мягкостью, которая когда-то заставляла девушек в колледже терять голову. Он приник к губам брата еще раз, на мгновение дольше, чувствуя, как тот вздрагивает под ним. Затем еще раз, уже настойчивее, сминая чужие губы, пробуя их на вкус, пока его ладони накрывали дрожащие руки Билли, буквально пригвождая их к матрасу, давая опору и одновременно лишая пути к отступлению. Для Билли это было похоже на падение в бездну, где вместо страха было ослепляющее, физическое электричество. От сухого, почти невесомого прикосновения в начале до этого властного давления сейчас — пропасть. Его мир, до этого состоявший из острых углов, боли и тяжелого труда, вдруг схлопнулся до ощущения чужой мягкости. Когда Джек медленно облизнул его губы, Билли непроизвольно всхлипнул в закрытый рот. Его челюсти были сжаты накрепко — инстинкт защиты срабатывал даже здесь, в эпицентре нежности. Но Джек не отступил. Он мягко, но уверенно нажал, проникая языком внутрь, заставляя Билли сдаться. В тот миг, когда чужой язык коснулся его собственного, Билли прошиб настоящий разряд. Это было запредельно. Это было слишком интимно, слишком много для того, кто никогда не знал ласки. Ощущение влажного, живого тепла во рту вызвало у него вспышку шока, смешанного с неконтролируемым восторгом. Его зрачки расширились так, что лунный свет в них утонул. — М-м-гх... — из горла Билли вырвался сдавленный, гортанный звук, в котором не осталось ни капли его привычной колючести. Он почувствовал, как всё его тело — от кончиков пальцев на ногах до корней волос — отозвалось на это вторжение. Это было то самое, о чем писали в книгах, но в тысячу раз острее, потому что это делал Джек. Тот самый Джек, который был его законом и его домом. Джек чувствовал, как Билли под ним буквально плавится, как его неопытность превращается в жадную, немую просьбу. Вязкое оцепенение Билли постепенно сменилось лихорадочным, почти инстинктивным желанием не просто принимать, а участвовать. Он почувствовал, как Джек ведет его в этом танце, и, пересилив сковывающий страх, начал неумело отвечать. Его движения были рваными, чересчур старательными: он пытался подражать тому, как Джек прижимается к его губам, как мягко задевает своим языком его собственный. Для него это было сродни изучению нового языка в полной темноте. Он пробовал, ошибался, снова приникал к губам брата, и в этой его безоружной искренности было столько доверия, что у Джека перехватило дыхание. Джека это зрелище почти умиляло. Видеть Билли — вечно колючего, грубого, выстроившего вокруг себя стену из агрессии — таким податливым и старательным, было выше его сил. Это вызывало в нем не только вожделение, но и глубокую, почти болезненную нежность. Двигаясь плавно и властно, Джек мягко надавил на плечи брата, заставляя его окончательно лечь на старый матрас. Пружины кровати жалобно скрипнули, но этот звук потонул в их общем, сбивчивом дыхании. Билли послушно опустился на спину, не разрывая поцелуя, его руки сами собой скользнули по чужим предплечьям, ища опору. Билли лежал на матрасе, его грудная клетка ходила ходуном, а глаза были полуприкрыты, подрагивая от избытка чувств. Он выглядел так, словно его вышвырнуло из привычного мира боли в пространство, где существовало только это невыносимое, концентрированное тепло. Джек медленно подался ниже. Его рука, всё еще хранящая прохладу ночного воздуха, скользнула под футболку Билли. Контакт с горячей, влажной кожей живота заставил Билли резко выгнуться в пояснице. Он начал поднимать ткань выше, обнажая бледное тело брата в лунном свете. Джек видел, как мелко дрожит каждая мышца на животе Билли, как тот судорожно втягивает воздух. Когда прохладный воздух чердака коснулся кожи, Билли непроизвольно сжался, но тут же расслабился, почувствовав на себе обжигающие губы. Джек припал к его коже, оставляя дорожку из влажных, тяжелых поцелуев, спускаясь от ключиц к груди. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Билли — словно пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Билли в ответ судорожно вцепился пальцами в волосы Джека, притягивая его ближе, словно боясь, что это наваждение прекратится, если он ослабит хватку. Для Джека это было сродни исследованию новой, дикой территории. Его руки, привыкшие к мягким изгибам и податливости женских тел, теперь сталкивались с чем-то совершенно иным. Тело Билли под его ладонями было угловатым, жестким и поджарым — сплошные натянутые жилы и крепкие мышцы, выкованные тяжелым трудом в саду и колкой дров. Здесь не было той привычной округлости, за которую можно было ухватиться, чтобы почувствовать мягкую покорность; здесь была плотность и сопротивление, которые разжигали в нём совсем другой, более первобытный запал. Но когда его пальцы коснулись груди брата, Джек убедился в своей догадке: плоть есть плоть. Под его ладонями кожа Билли казалась тонкой и невероятно горячей. Джек медленно, почти экспериментально провел подушечкой большого пальца по небольшому, затвердевшему соску, и ответная реакция не заставила себя ждать. Билли резко вскрикнул — звук был коротким, сорванным, полным чистого, неразбавленного шока. Его спина выгнулась дугой, отрываясь от матраса, а пальцы, до этого просто сжимавшие волосы Джека, теперь впились в его кожу, едва не царапая. — Джек, что... что ты... — прохрипел Билли, захлебываясь собственным вдохом. Оказалось, что эта зона у него была пугающе чувствительной. Билли не знал, что его тело способно на такие острые, прошивающие насквозь разряды от простого касания. Для него это было сродни удару тока, только вместо боли по венам разливался жидкий огонь. Он зажмурился так сильно, что в глазах поплыли цветные пятна, и его голова бессильно откинулась назад, подставляя шею под тяжелое дыхание брата. Джек, видя это беззащитное содрогание, почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Его умиляло и одновременно пугало то, как легко он находит ключи к этому «запертому» телу. Он приник губами к его груди, обводя чувствительный центр языком, и Билли издал еще один звук — на этот раз низкий, тягучий стон, который заполнил собой всё пространство комнаты, отражаясь от старых балок. — Тихо... тебе нравится, я знаю, — прошептал Джек, чувствуя, как Билли под ним буквально плавится. Когда Джек, подстегиваемый прерывистыми вздохами брата, переместил ладонь к пряжке его ремня, Билли вздрогнул. Он нашел в себе силы сделать свой первый, пугающе смелый шаг навстречу. Его руки, до этого судорожно сжимавшие плечи Джека, скользнули вниз. Пальцы Билли, грубые от работы, но сейчас невероятно чувствительные, пробрались под подол рубашки Джека. Контакт с горячей кожей брата обжег его, но Билли не убрал рук. Он медленно провел ладонями вверх по крепким ребрам Джека, чувствуя, как тот на мгновение замер, перестав дышать от этой неожиданной инициативы. — Джек... ты такой... теплый, — едва слышно выдохнул Билли, и его голос сорвался на хрип. Джек гортанно простонал прямо в шею Билли, когда пальцы брата сжали его мышцы. Эта взаимная тактильность разрушила последние остатки его самообладания. Он ловким, заученным движением расстегнул ремень Билли. Звук расходящейся молнии в тишине комнаты прозвучал как окончательный разрыв с реальностью. — Да... вот так, Билли... не останавливайся, — прошептал Джек, накрывая губы брата новым, глубоким поцелуем, в то время как его рука скользнула под ткань брюк, преодолевая последнюю преграду. Билли выгнулся всем телом, его голова запрокинулась, открывая беззащитное горло. Ощущение кожи к коже там, где он всегда был защищен плотной тканью, вызвало у него вспышку ослепляющего жара. Он почувствовал, как Джек властно накрыл его ладонью, фиксируя его на месте, и из его груди вырвался длинный, ломаный стон, который он уже не пытался скрыть. Мир Мэрроубоун перестал существовать. Остался только этот ритм, запах пыли и муки, и два тела, которые в темноте комнаты пытались сшить свои разорванные души воедино, не думая о том, что завтра им снова придется смотреть в глаза Джейн. Билли лежал на измятых простынях, раскинув руки; его грудная клетка ходила ходуном, а губы были искусаны и припухли от поцелуев. Финал наступил для него слишком быстро — от этой интенсивной, властной стимуляции руками Джека, к которой его тело, изголодавшееся по ласке, было совершенно не готово. Он кончил с приглушенным, надломленным криком, который Джек вовремя поймал своими губами, не дав звуку улететь за пределы комнаты. Теперь Билли просто пытался дышать. Громко, рвано, глядя в балки потолка остекленевшим взглядом. Он чувствовал себя опустошенным и в то же время пугающе живым. Джек же замер рядом, тяжело дыша. Его собственное напряжение достигло предела, но он не мог просто остановиться. Он не был бы собой — тем самым Джеком, который всегда искал ответы в книгах, — если бы не решился в свое время заглянуть в запрещенные медицинские и художественные тома библиотеки колледжа. Там, за пыльными переплетами, он находил описания того, как мужчины могут дарить друг другу не только нежность, но и полное, доводящее до безумия удовольствие. — Я отойду ненадолго... — прошептал Джек, коснувшись губами взмокшего виска брата. Он быстро поднялся, его шаги были почти бесшумными. В коридоре он замер на секунду, прислушиваясь к тишине дома, а затем скользнул в ванную. Джек нащупал на полке баночку с вазелином — простую, аптечную вещь, которая в этом доме использовалась для заживления ран или смазки петель, но сейчас обрела совсем иное назначение. Когда он вернулся, Билли всё еще лежал в той же позе, пытаясь привести мысли в привычный порядок, но реальность безжалостно ускользала от него. Увидев Джека с банкой в руках, он инстинктивно подобрался, его глаза расширились от нового, неосознанного страха. — Джек... что это? — выдохнул Билли, и его голос был похож на шелест сухой листвы. Джек не ответил словами. Он снова опустился на колени между бедер брата, открывая крышку. Запах мази смешался с запахом их тел и пыли. Джек понимал, что для Билли этот момент — не просто физический акт, а сокрушительный прыжок веры. Билли, который всю жизнь выстраивал вокруг себя колючую изгородь, сейчас лежал перед ним абсолютно беззащитным, доверив брату не только свое тело, но и ту глубокую, израненную часть души, которую он никогда не показывал отцу. Джек опустился на колени, его движения были текучими и мягкими. Он знал, что Билли напуган, даже если тот пытался это скрыть за шумным дыханием. Джек начал тихо шептать, почти сюсюкаться с ним — так, как он успокаивал Сэма после грозы, или как он когда-то нашептывал нежности девушкам в колледже, когда те дрожали от первого опыта. — Тихо... Билли, посмотри на меня, — ласково пробормотал Джек, одной рукой поглаживая внутреннюю сторону бедра брата, а другой — зачерпывая прохладную мазь. — Всё будет хорошо. Я сделаю всё очень медленно. Ты ведь мне веришь? Ты ведь знаешь, что я никогда не причиню тебе боли? Билли судорожно выдохнул, его взгляд встретился со взглядом голубых зрачков. В его глазах не было протеста — только слепое доверие. Если Джек сказал, что это нужно, значит, так оно и было. Раз Джек уже подарил ему новые, но приятные ощущения несколько минут назад, значит, он знает как лучше. — Да... верю, — едва слышно выдохнул Билли, и его тело, до этого напряженное как струна, начало понемногу обмякать, поддаваясь убаюкивающему голосу брата. Джек начал медленно распределять мазь, и это скользкое, непривычное ощущение заставило Билли снова вздрогнуть и вжать голову в подушку. Но Джек не останавливался, он продолжал шептать ласковые, почти бессмысленные слова, забалтывая его страх. — Вот так... умница. Просто дыши вместе со мной. Чувствуешь, как мягко? Я только коснусь... совсем чуть-чуть... Когда первый палец Джека, обильно смазанный вазелином, осторожно прикоснулся к самому входу, Билли издал короткий, сорванный звук, и его пальцы судорожно вцепились в края матраса. Но Джек тут же приник к его губам коротким поцелуем, отвлекая, не давая панике взять верх. — Тсс... я здесь. Я с тобой. Ничего страшного не происходит. Мы просто... становимся ближе, — продолжал нежничать Джек, и его палец начал медленно, дюйм за дюймом, исследовать эту новую, пугающе тесную зону. Джек понимал, что время в этой комнате течет иначе, и любая поспешность сейчас разрушит то хрупкое доверие, которое брат вложил в его руки. Он не прекращал своего убаюкивающего шепота, но теперь добавил к нему тактильное отвлечение: пока его пальцы продолжали свою кропотливую работу, он приник губами к шее брата. Джек оставлял там череду влажных, тягучих поцелуев, едва заметно прикусывая кожу и тут же зализывая след. Он чувствовал, как Билли вздрагивает от этого контраста — прохлады мази внизу и обжигающего жара губ наверху. — Тихо, мой милый... дыши глубже, — мурлыкал Джек в самую кожу шеи. — Смотри на меня. Только на меня. Всё остальное неважно. Он решил, что пора двигаться дальше, и попробовал аккуратно войти после двух пальцев, опираясь на свою «книжную» теорию. Но реальность оказалась куда сложнее схем из библиотеки. Как только Билли почувствовал это новое, более плотное давление, его тело мгновенно отреагировало: он весь напрягся, вжимаясь лопатками в матрас, а его густые брови сошлись у переносицы в болезненной, испуганной гримасе. — Д-джек... нет... слишком... — выдохнул Билли, и его пальцы судорожно впились в предплечья брата. Джек тут же остановился. Он не хотел быть похожим на того, кто берет силой. — Я знаю, я чувствую, — он погладил Билли по скуле, возвращая его взгляд к себе. — Я не буду торопиться. Мы еще немного подождем. Ты такой узкий, Билли... такой тесный. Мне нужно, чтобы ты совсем немного расслабился. Слово «узкий» заставило его сердце пропустить удар. В голове Билли это прозвучало не как комплимент, а как приговор его собственной никчемности. Его тело, такое неуклюжее и неподатливое в этот момент, казалось ему преградой, мешающей Джеку получить то, чего он хотел. Он видел напряжение в его руках, слышал сбитое дыхание и понимал — он подводит его. Прямо сейчас. Билли судорожно втянул воздух, глядя на Джека широко распахнутыми, влажными глазами. В них плескался искренний, почти детский испуг. — Это... это плохо? — прошептал он, и его голос предательски дрогнул. — Я что-то делаю не так? Прости, я не знаю, как... я просто не могу сильнее... Джек почувствовал, как брат задрожал под его руками, и мгновенно уловил этот приступ неуверенности. Он мягко накрыл лицо парня ладонью, почти полностью скрывая его щеку в своей большой и теплой руке. Большой палец начал размеренно, успокаивающе поглаживать скулу, стирая следы страха. — Глупенький... — выдохнул Джек, и в его голосе не было ни капли раздражения, только бесконечное терпение и нежность. Он чуть подался вперед, заглядывая Билли прямо в глаза, чтобы тот увидел: в нем нет и тени разочарования. — Это не плохо, Билли. Это значит, что ты принадлежишь только мне. И что мне нужно быть с тобой очень, очень осторожным. Джек добавил третий палец, медленно и методично расширяя стенки. Он понимал, что это испытание для них обоих: для Билли — физическое, для него — ментальное. Ему приходилось буквально бороться с собственным нарастающим желанием, чтобы не сорваться в рваный ритм. Он продолжал ласкать шею Билли, спускаясь поцелуями к ключицам, пока его рука внутри совершала медленные, круговые движения. Билли постепенно начал «оттаивать». Его брови медленно разгладились, а дыхание из рваного превратилось в глубокое. — Вот так... умница... — шептал Джек, чувствуя, как Билли начинает непроизвольно подаваться тазом навстречу его руке, неосознанно ища того самого заполнения, которого он так боялся минуту назад. — Видишь? Совсем не страшно. Ты просто открываешься мне. Только мне. Джек почувствовал, что барьер окончательно пал. Билли под ним был подобен воску — горячему, податливому, лишенному всякой воли к сопротивлению. Диссонанс между его обычной колючей натурой и этой абсолютной беззащитностью вышибал из Джека последние остатки рассудительности. Он отстранился от шеи брата, чтобы видеть его лицо. Билли выглядел измученным и в то же время завороженным; его губы были полуоткрыты, а взгляд метался по лицу Джека, ища подтверждения, что всё это — не сон. — Тихо, мой хороший... сейчас... — пробормотал Джек, и его голос сорвался на хрип, когда он, наконец, отбросил осторожность. Он начал медленно, томительно заполнять Билли собой. Это было не сравнить ни с чем, что он знал раньше. Теснота брата была ошеломляющей, почти болезненной в своей интенсивности. Джек замер на мгновение, давая Билли привыкнуть, чувствуя, как тот судорожно выдыхает ему в плечо, и его пальцы впиваются в лопатки Джека до белых полос. — Д-джек... — Билли издал звук, который был одновременно и стоном, и мольбой. Его тело инстинктивно пыталось сжаться, но ласковые поглаживания Джека по бедрам и его непрекращающийся шепот заставляли Билли расслабиться. Когда Джек вошел до упора, Билли судорожно обхватил его ногами, притягивая к себе с такой силой, словно боялся, что если он отпустит, то просто рассыплется в пыль. — Какой ты молодец, Билли, — ласково шептал Джек, почти сюсюкая, как с кем-то очень маленьким и хрупким. Он покрывал его висок, соленый от пота и слез, короткими нежными поцелуями. — Смотри на меня. Дыши со мной. Вот так... умница. Джек замер, давая Билли возможность осознать этот момент. Теперь он просто оставался внутри, чувствуя, как внутри брата всё пульсирует от шока и боли. Он не двигался, понимая, что любое резкое смещение сейчас просто разорвет этот хрупкий контакт. Билли широко открыл рот, судорожно втягивая воздух, но не мог издать ни звука — горло перехватило спазмом. Его пальцы судорожно впились в плечи Джека, костяшки побелели. Казалось, его тело сейчас расколется надвое от этого распирающего, тяжелого чувства. Он начал едва заметно покачивать бедрами — еще не толчки, а просто мягкие, круговые движения, чтобы помочь мышцам Билли привыкнуть к его объему, осторожно растягивая это томительное мгновение. Билли всхлипнул, его голова беспорядочно замоталась по подушке, а из горла вырвался рваный, ломаный звук, который он уже не мог контролировать. Когда первая волна острой боли начала понемногу отступать, сменяясь тяжелым, распирающим жаром, Джек почувствовал, как Билли чуть заметно обмяк под ним. Это был знак. Он начал медленно, почти тягуче, выходить и снова возвращаться. Это не были полноценные толчки — скорее осторожное исследование, дюйм за дюймом. Он внимательно следил за лицом Билли: за каждым дрожанием ресниц, за тем, как закушенная губа постепенно розовеет. С каждым разом он заходил чуть глубже, чуть увереннее, заставляя Билли прерывисто всхлипывать от каждого нового столкновения. — Тебе... тебе так хорошо? Скажи мне, — выдохнул Джек. Его голос стал глубже, в нем прорезалась хрипотца. Ритм непроизвольно начал меняться: от осторожного и бережного к более настойчивому. Джек чувствовал, как его собственное самообладание рушится перед этим ритмом. Эта невероятная теснота, эта податливость брата сводили его с ума, выжигая остатки рассудка. Билли не мог ответить словами. Его мир сузился до этой точки соприкосновения, до тяжелого тела Джека над ним и невыносимого, нарастающего чувства где-то внизу живота. Он только крепче сжимал объятия, впиваясь ногтями в спину мужчины, вжимаясь в него всем существом, будто пытаясь спрятаться внутри него. В этой тесноте, под скрип старой кровати, они перестали быть преступниками или братьями. Они стали одним целым, единственной живой материей в этом доме, который так долго пах смертью и одиночеством. Теперь здесь был только запах пота, кожи и жизни, бьющей через край. Билли замер под Джеком, окончательно потеряв связь с реальностью. Его тело еще сотрясали редкие, конвульсивные вздохи, а пальцы судорожно, до белых костяшек и боли, впивались в чужие лопатки, словно он тонул и старший брат был его единственным спасательным кругом. Разум Билли превратился в белый шум, в котором не осталось ни страха, ни прошлого — только это сокрушительное «здесь и сейчас». Джек уже не мог сдерживаться. Вся его напускная выдержка, всё его заботливое спокойствие сгорели дотла в этом лихорадочном, первобытном ритме. Он видел, как Билли под ним окончательно сдается — как его глаза закатываются, а тело обмякает, доверчиво и беспомощно раскрываясь навстречу каждому толчку. Это была высшая степень покорности, которую Джек жаждал больше всего на свете. С последним, до предела глубоким толчком Джек излился прямо внутрь, и этот момент отозвался в его сознании вспышкой ослепительного света. Он чувствовал невыносимую, обжигающую пульсацию, которая, казалось, прошила их обоих насквозь, сплавляя два позвоночника в один. Это не было просто физической разрядкой. Это было окончательное, клеймящее обладание. Джек накрыл брата собой, придавливая его к матрасу всем своим весом, запечатлевая этот момент в самой памяти его плоти. Теперь он принадлежал ему бесповоротно: не только по праву силы или общей крови, но и по этому общему, невыносимо сладкому греху, который навсегда отрезал им путь назад. Крик Билли был полон шока от этого нового, развивающегося внутри тепла, которое ощущалось почти как ожог. Этот звук, надрывный и беззащитный, казалось, вырвал из него последние остатки той колючей, злой оболочки, которую он годами наращивал, чтобы защититься от мира. Билли медленно сник, его силы исчерпались до капли. Ноги бессильно соскользнули с бедер Джека, но руки он так и не разжал — напротив, он вцепился в него еще крепче, словно боясь, что если отпустит, то просто растворится в пустоте. Он уткнулся носом в изгиб шеи брата, вдыхая его запах и чувствуя, как внутри него медленно остывает этот чужой, но уже ставший необходимым жар. — Теперь я... полностью твой, — едва слышно выдохнул Джек, и эти слова стали для Билли важнее всего, что произошло между ними физически. Джек прижался губами к его влажному виску, закрепляя это обещание поцелуем, пока их тела всё еще оставались неразрывным целым. Он чувствовал, как Билли под ним наконец-то полностью расслабился, доверчиво отдавая ему свой вес. — Всё, Билли... всё закончилось. Теперь ты можешь не бояться. Джек осторожно отстранился, чувствуя тяжелую, вязкую сладость внизу живота и непривычную пустоту там, где мгновение назад они были едины. Но он не отодвинулся. Вместо этого он подтянул Билли к себе, бережно укрывая их обоих старым одеялом, создавая под ним душный, но такой необходимый сейчас кокон. Он не стал уходить, не отвернулся, как это бывает после мимолетной страсти. Теперь, когда он оставил в нем частицу себя, уйти оказалось физически невозможным — их связь теперь была прописана в самой крови. Он закрыл глаза, впитывая кожей мерное, доверчивое тепло Билли, который уткнулся ему в шею, всё еще подрагивая от пережитого потрясения. В этой комнате, за пределами которой существовали лишь призраки прошлого и бесконечная ложь, слова больше не имели веса. Осталось лишь одно-единственное признание, которое стало их окончательным якорем, удерживающим обоих над бездной. — Я люблю тебя... — едва слышно выдохнул Джек в самую макушку брата, зарываясь лицом в его спутанные волосы. Его голос звучал твердо и искренне, лишенный всякой игры. — И совсем не так, как Элли, Джейн или Сэма. Слышишь? Совсем не так. — Дурак… — почти беззвучно выдохнул Билли. В этом слове не было ни злости, ни насмешки, только усталое, выматывающее тепло, которого он сам от себя не ожидал. Он немного повернул голову, уткнувшись носом в чужие ключицы, и глубоко вдохнул, будто пытаясь заполнить легкие этим моментом до отказа, чтобы запомнить его навсегда. Ответ застрял на языке — он казался слишком огромным, слишком настоящим для этой тесной комнаты. Билли не привык к такой искренности; он умел кусаться, язвить и прятаться, но сейчас внутри всё было странно тихо. Слова цеплялись друг за друга, ломались о многолетнюю привычку молчать, но осознание было слишком ясным: Джек всегда был единственным, вокруг кого выстраивался его мир. Единственной по-настоящему живой фигурой в его жизни. От этого становилось одновременно до жути страшно и наконец-то спокойно. — Чёрт, ты даже не понимаешь, что со мной делаешь… — прошептал он, и его пальцы судорожно сжали край одеяла. — Внутри как будто всё наконец замолкает, когда ты рядом. И это бесит и… успокаивает одновременно. Он коротко сглотнул, часто моргая, чтобы скрыть предательское, щиплющее тепло в глазах. Сделав над собой невероятное усилие, Билли наконец позволил себе упасть в эту бездну доверия до конца. — Я... тоже. Тоже люблю. Эти слова повисли в воздухе, как клятва. В этой хрупкой, украденной у целого мира тишине они наконец заснули вместе — связанные общим грехом, общей болью и этой новой, пугающей нежностью, которая теперь была сильнее всего остального.