Хозяйка огня

Отэм Блейз всё ещё дрожала. Не от холода — день стоял тёплый, почти ленивый, ветер мягко шуршал бамбуком, солнечные лучи рассыпались по склону золотыми пятнами. Перед ней шла белоснежная кириночка. Она двигалась осторожно, будто примеряя шаг. Иногда останавливалась, поднимала копыто, поворачивала его под разными углами. — Любопытно, — пробормотала она, с интересом рассматривая собственную ногу. — Разделённые фаланги… несколько подвижных придатков. Вы действительно научились хватать вещи без телекинеза? Она согнула копыто, зацепила стебель бамбука и легко оторвала лист. — Практично. Отэм шла на шаг позади, напряжённо наблюдая. — Ну… спасибо? Мы старались. Незнакомка усмехнулась. — Очевидно. Она остановилась и повернула голову, позволяя свету упасть на её рог. Он был изогнут — не прямой, как у пони, а плавно закрученный, словно ветвь оливы. Поверхность — гладкая, с тонкими золотистыми прожилками. Она коснулась его копытом. — Это просто форма, — осторожно сказала Отэм. — У всех киринов такие. — Хм. Она провела копытом по собственной спине, по алой чешуе, блестящей под солнцем. Её взгляд на мгновение стал отстранённым. — Чешуя… Да. Это я помню. Отэм замерла. — Помнишь? Кирин кивнула. — Тепло. Магма под кожей. Огонь, который не разрушает носителя. В её голосе прозвучала странная нота — почти ностальгия. Отэм сглотнула. Они спускались по тропе к городу. Снизу уже виднелись красные крыши и лениво качающиеся фонари. — Слушай… — начала Отэм, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Я правда не хотела… ну… если ты была заперта… я просто хотела узнать больше о нашем прошлом. Белая кирин бросила на неё косой взгляд. — И ты узнала. — Не совсем, — нервно усмехнулась Отэм. — Я всё ещё не знаю, кто ты. Она помолчала. — Если честно… я бы хотела знать. Правда. Может, мы… можем поговорить? Без криков и саркофагов? Белоснежная фигура остановилась. Ветер тронул её гриву — та вспыхнула мягче, но не погасла. Она долго смотрела вперёд, на долину. Потом вздохнула. — На моей… родине, — осторожно произнесла она, — меня называли Дэйбрекер. Имя прозвучало чуждо среди шелеста бамбука. Отэм нахмурилась. — Дэй… брекер? — Рассвето-ломательница, если тебе так проще. Отэм замялась. — Я… никогда не слышала о такой. Дэйбрекер медленно повернула голову. Её янтарные глаза сузились. — Никогда? — Я много путешествовала, — поспешно добавила Отэм. — Я изучала фольклор. У нас есть легенды о Конкорд, о богине огня но… Пламя в гриве Дэйбрекер вспыхнуло ярче. — Но не обо мне. Воздух вокруг неё стал горячим. — Меня не помнят. — Я не это имела в виду... Тело Дэйбрекер дрогнуло. Белая шерсть начала светиться изнутри. Клыки стали заметнее, глаза — шире. — Меня стерли, — тихо произнесла она, и в голосе проскользнула нота, опасная своей глубиной. — Стерли. Пламя лизнуло землю. Отэм подняла копыта. — Стой! Стой-стой-стой! Я уверена, ты очень известная личность! Дэйбрекер резко посмотрела на неё. Отэм торопливо продолжила: — Просто… просто безмолвие длилось очень долго. Мы потеряли и забыли многое. Это не значит, что ты не важна! Пламя ещё секунду пульсировало. Потом Дэйбрекер закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Огонь медленно втянулся внутрь, оставив только лёгкое мерцание в гриве. — Этот… механизм, — пробормотала она с раздражением. — Трансформация. Он реагирует на всплеск эмоций. Она посмотрела на свои копыта, словно те были виноваты. — Я не привыкла сдерживать себя. Отэм осторожно опустила копыта. — Мы учимся контролировать свои эмоции, насколько возможно, ещё с жеребячества. Дэйбрекер усмехнулась. — Контроль? Или подавление? Отэм не нашлась с ответом. Они снова двинулись вниз. Несколько минут прошли в тишине. Наконец Отэм тихо спросила: — Это правда? Ты… породила нашу расу? Дэйбрекер даже не посмотрела на неё. — Это не важно. — Для нас — важно. — В текущем контексте, — холодно сказала она, — совершенно не важно. Она ускорила шаг. — Мне нужно тело накормить. Оно… раздражающе ограничено. У Отэм вырвался нервный смешок. — Добро пожаловать в смертность. Дэйбрекер фыркнула. — Ненадолго. Отэм споткнулась. — Что значит «ненадолго»? — Я вернусь домой. — Куда? Дэйбрекер остановилась на повороте тропы, откуда открывался вид на город. Её глаза блеснули. — Туда, где меня помнят. Отэм сглотнула. — И где это? Дэйбрекер медленно повернулась к ней. — Ты займёшь место в моём воинстве. Сказано было спокойно. Буднично. Как приглашение на ужин. Отэм моргнула. — В… чём? — В моём воинстве, — повторила Дэйбрекер. — Ты смела. Любопытна. И достаточно глупа, чтобы открыть древнюю тюрьму. Мне нужны такие. Отэм выпрямилась. — Я ни с кем воевать не собираюсь. — Все воюют, — отмахнулась Дэйбрекер. — Нет. Мы — нет. Наш народ издревле являлся пацифистами. — Вы — кирины, — сказала Дэйбрекер, и в её голосе зазвенела насмешка. — Вы созданы из огня. — Мы научились жить с ним. — Это временно. Отэм шагнула вперёд, загородив тропу. — Я не буду вступать ни в какое воинство. И прежде чем ты начнёшь раздавать приказы — ответь: где вообще находится твой дом? Ветер усилился. Бамбук зашумел громче. Дэйбрекер посмотрела на запад. Туда, где за горами лежала Эквестрия. Её взгляд стал далёким. — Дом, — медленно произнесла она, — находится там, где восходит солнце… и где одна глупая аликорица слишком многое о себе возомнила. Она перевела глаза на Отэм. — Но для начала — еда. И, не дожидаясь ответа, направилась к городу, оставляя Отэм стоять посреди тропы с ощущением, что её путешествие только что стало гораздо опаснее, чем она могла представить. К тому моменту, как они вышли к окраинам поселения, солнце уже клонилось к полудню, заливая долину густым, тёплым светом. Бамбук редел, уступая место террасам, где кирины выращивали рис и овощи, а дальше начинались дома — если их можно было так назвать. Отэм замедлила шаг. Она знала это место. Именно здесь она впервые услышала о гробнице, именно отсюда начинался их путь вверх по склону. Тогда всё казалось почти приключением, редкой находкой, поводом для гордости. Теперь же каждый шаг отдавался напряжением в груди, потому что рядом шла не просто находка, а нечто, что не вписывалось ни в одну из известных ей историй. Дэйбрекер тоже остановилась. Она стояла чуть впереди, её силуэт чётко вырисовывался на фоне долины. Янтарные глаза медленно скользнули по поселению, задерживаясь на каждой детали: на покосившихся деревянных стенах, на крышах из тростника, на простых навесах, под которыми сушились связки трав. Она молчала несколько секунд, и в этой тишине было больше напряжения, чем в любом крике. Потом она тихо, почти с недоумением произнесла: — …это? Отэм вздохнула, уже предугадывая. — Это один из наших городов. Дэйбрекер повернула голову. — Город? В её голосе прозвучало слово так, будто оно означало нечто совершенно иное. Она шагнула вперёд, медленно, словно не доверяя увиденному. — Нет, — сказала она, и тон стал жёстче. — Это не город. Это… скорее какой-то временный лагерь, я не могу поверить, что вы живёте в таких примитивных лачугах. Она посмотрела на один из домов, где крыша была подлатана разными кусками, явно не подходящими друг к другу. — Где же величественные, каменные дома? Отэм сжала губы. — Мы не всегда могли позволить себе достойное жильё. Дэйбрекер резко обернулась. — Не могли? Отэм выдержала её взгляд. — Мы сжигали свои дома. Раз за разом. Дэйбрекер медленно моргнула. — Повтори. — Мы… теряли контроль, — спокойно, но твёрдо сказала Отэм. — Наш огонь выходил из-под контроля. Мы превращались в нириков. Сжигали всё вокруг. Дома, поля… многие пострадали. — И? — И в какой-то момент, — продолжила Отэм, стараясь говорить ровно, — мы решили, что проблема в эмоциях. В словах. В… нас самих. Она отвела взгляд на деревню. — Мы отказались от дара речи. Дэйбрекер не сразу отреагировала. Сначала её лицо просто стало пустым. Потом — непонимающим. А затем — исказилось. — Вы… что? Отэм глубоко вдохнула. — Это было решение нашего лидера, Рейн Шайн. Она хотела защитить народ. И это сработало. Мы перестали превращаться. — Вы не могли даже обмениваться мыслями, — тихо сказала Дэйбрекер. Её голос стал опасно спокойным. — Мы перестали разрушать всё вокруг, — возразила Отэм. — А потом… со временем… благодаря помощи нескольких пони, мы поняли, что это ошибка. Мы вернули себе речь. Она усмехнулась, немного неловко. — Я, кстати, была одной из немногих, кто изначально отказался подчиниться. Дэйбрекер не улыбнулась. Она смотрела на неё так, словно пыталась понять, шутка это или нет. — Вы добровольно… отказались… от речи. От того, что определяет вас как разумных существ. Отэм уже чувствовала, как воздух вокруг начинает нагреваться. — Это было... — И от своей силы. Пламя в гриве Дэйбрекер вспыхнуло ярче. — Вы отказались от своей силы. — Мы научились... — Это не обучение! — резко оборвала она. Голос стал громче, резче, почти рычащим. Несколько киринов внизу уже оборачивались на шум. — Это деградация! — продолжила Дэйбрекер, шагнув ближе. — Вы — народ рождённый из чистого огня! У вас есть дар, подобного которому не найти во всём мире! Вы должны были взять этот огонь и сделать его своим! Управлять им, использовать его! Её глаза уже откровенно пылали. — С ним вы могли бы забрать всё, что захотите! У кого захотите! Отэм подняла копыто. — Дэйбрекер, ты... — Молчать! Пламя рвануло вверх. Её тело дрогнуло, шерсть начала светиться. Отэм сразу узнала признаки. — Ты превращаешься в нирика, — быстро сказала она, делая шаг ближе. — Слушай, просто вдохни, выдохни, сосредоточься... — Не прикасайся ко мне! Вопль был резким, почти физическим ударом. Отэм замерла. В этот момент к ним подошли двое киринов — крестьяне, в широкополых соломенных шляпах. Один держал на плече мотыгу, другой — длинный серп. — Эй! — крикнул один из них. — Что тут происходит? Дэйбрекер резко повернула голову. Её взгляд упал на инструменты. И в нём мгновенно вспыхнуло понимание — неправильное, но уверенное. — Оружие. — Что? — не понял кирин. Она не стала ждать. Кирин даже не успел вскрикнуть, прежде чем его отбросило в сторону резким ударом в корпус. Он рухнул на землю, шляпа слетела, инструмент выпал из копыт. Второй отшатнулся, глаза расширились. — Монстр! — заорал он, разворачиваясь и убегая. — Монстр! Отэм в ужасе уставилась на лежащего кирина. — Ты что наделала?! Дэйбрекер стояла, тяжело дыша. Пламя уже почти полностью охватило её тело. — Они напали. — Это были фермеры! — Они держали оружие! — Это были инструменты! Отэм осторожно шагнула к ней. — Пожалуйста, остановись. Возьми себя в копыта. Просто… сосредоточься, начни глубже дышать и посчитай до десяти... Дэйбрекер резко вскинула голову. — Я не хочу этого жалкого "самоконтроля"! Её голос прорезал воздух, как удар. Пламя вспыхнуло ослепительно. — Ты слышишь меня? — продолжила она, почти задыхаясь от ярости. — Мне противна сама мысль, что я должна… сдерживать себя! Её тело уже почти полностью стало нирикским — огонь струился по контурам, глаза светились, как раскалённый металл. — Я — не вы! Она шагнула вперёд, и земля под копытом почернела. — Я — живая богиня! Голос стал громче, почти безумным. — У меня были крылья! Белоснежные, великолепные! Тело, достойное править этим миром! Она посмотрела на свои копыта — и в этом взгляде вспыхнула ненависть. — А теперь я заперта… в этом. Пламя взвилось выше. — В жалкой, ограниченной, бесхребетной оболочке! Отэм замерла, не зная, что сказать. — Этого существа! Огонь уже полностью охватил её. — Мерзкого, покрытого чешуёй выродка! Слова ударили сильнее, чем пламя. — Вас… не должно было быть! И в этот момент она окончательно сорвалась. Пламя взревело, вырываясь наружу. Жар ударил по лицу Отэм. Она отшатнулась, закрываясь копытами. И вдруг... новорожденного нирика огрел тупой удар. Звук был неожиданно будничным. Кирпич. Самый обычный, слегка обожжённый, с края какой-то стены. Он прилетел точно в висок. Огонь на мгновение вздрогнул. Нирик замер. И с глухим звуком рухнул на землю. Пламя погасло почти мгновенно, оставив после себя только тонкую струйку дыма. Наступила тишина. Отэм медленно опустила копыта. Перед ней лежала белоснежная кириночка. Без сознания. С растрёпанной гривой и едва заметным следом удара. Отэм моргнула. Потом осторожно повернула голову. На краю тропы стоял старый кирин, держа в копытах ещё один кирпич. Его соломенная шляпа была слегка съехавшей набок, взгляд — напряжённым, но решительным. — …Я правильно понял, что вы всё таки ходили к той гробнице, о которой мы вам рассказали? — осторожно спросил он. Отэм открыла рот, только затем что бы сразу же закрыть. Посмотрела на лежащую Дэйбрекер. Потом снова на старика. И только тогда позволила себе тяжело выдохнуть. Сознание возвращалось не сразу. Сначала был только свет — мягкий, рассеянный, тёплый, словно утренний туман, сквозь который пробиваются первые лучи солнца. И лишь затем пришло ощущение тела. Но это было не то тело. Оно было слишком лёгким и одновременно слишком мощным, каждая мышца отзывалась на движение с ленивой уверенностью силы, которой не нужно было доказывать своё превосходство. Воздух был насыщен запахами — сырости, тёплой воды, живых растений, и всё это воспринималось слишком чётко, слишком ярко. Дэйбрекер открыла глаза. Перед ней тянулись тростниковые заросли, густые, почти непролазные, их стебли поднимались выше головы, листья шуршали, цепляясь друг за друга. Между ними проглядывали полосы воды — тёмной, спокойной, отражающей небо. Хижина стояла прямо среди этого зелёного моря. Простая, но не бедная. Дерево было гладко обтёсано, крыша аккуратно сплетена из высушенного тростника, а внутри — чисто, почти аскетично. Аликорн медленно поднялась. Её тело вытянулось в плавном движении, крылья слегка дрогнули за спиной, расправляясь на мгновение, прежде чем сложиться. Белоснежная шерсть мягко переливалась в свете, грива струилась огнём, но не обжигала, а лишь светилась, как раскалённое золото. Она потянулась, вытягивая шею, разминая плечи, и в этом жесте была привычка, почти забытая, но не утраченная. — Хм… Она огляделась. И почти сразу заметила корзину в углу. Та стояла у стены, накрытая грубой тканью. Ничего примечательного, если бы не одно — она двигалась. Чуть заметно. Но этого было достаточно. Глаза Дэйбрекер сузились. Улыбка медленно скользнула по её губам, обнажая клыки. Тело чуть пригнулось, мышцы напряглись, крылья прижались к бокам. Она шагнула вперёд почти бесшумно, мягко, как хищник, который уже знает, что добыча не уйдёт. Корзина снова дрогнула. — Так-так… Она приблизилась, наклонилась, и резким движением сдёрнула ткань. И замерла. Внутри было нечто маленькое. Свернувшееся, дрожащее. Жеребёнок. Но не пони. Тело покрыто тонкой чешуёй, местами пробивающейся сквозь мягкую шерсть. Маленький изогнутый рог, слишком необычный для её собратьев. Он смотрел на неё. Большими, тёмными глазами. И молчал. Дэйбрекер моргнула. Пламя в её гриве чуть ослабло. Она выдохнула, резко, будто только сейчас осознала, что собиралась сделать. — …Напугала меня, — пробормотала она, опускаясь на задние ноги. — Без предупреждения. Жеребёнок продолжал смотреть. Не двигаясь, не издавая звуков. Только взгляд — пустой и одновременно требующий. И вдруг — дрогнул. Губы задрожали. И он заплакал. Сначала тихо, почти беззвучно, потом громче, отчаяннее. Тело затряслось, маленькие копыта заскребли по дну корзины. И вместе с этим — вспыхнуло пламя. Маленькое. Нестабильное. Жеребёнок превратился в нирика. Огонь был слабым, но яростным, он словно рвался наружу из её маленького тела. — Нет-нет-нет, — быстро сказала Дэйбрекер, поднимаясь. — Только не сейчас. Она шагнула ближе, голос стал мягче, почти убеждающим. — Тише, маленькая. Я найду тебе что-нибудь поесть. Я же обещала. Жеребёнок лишь громче всхлипнул, огонь дёрнулся, коснувшись края корзины. — Проклятье… Дэйбрекер резко вскинула голову, взгляд метнулся по хижине. Таз с водой стоял у стены. Она не колебалась. Невидимая сила подхватила маленькое пылающее тело и почти небрежно отправила его в воду. Пар поднялся мгновенно. Огонь зашипел и погас. Жеребёнок вынырнул, мокрый, дрожащий, и вдобавок, весьма ошарашенный. И снова заплакал. Дэйбрекер тяжело выдохнула. — Это оказалось… сложнее, чем я думала. Она подошла ближе, наклонилась, рассматривая его. Её... "отпрыск", что-то пробормотала сквозь всхлипы, и потянулся к ней. Копыта дрожали, но тянулись вперёд, к её груди, к её теплу. Дэйбрекер замерла. Удивление мелькнуло в её глазах. Она смотрела на это движение, будто видела его впервые. — Нет, — сказала она резко. И оттолкнула его. Жеребёнок замер. А затем заплакал громче. Дэйбрекер нахмурилась. — Не надо, — сказала она, раздражённо. — Я не… Она замолчала. Слёзы текли по маленькой мордочке, смешиваясь с каплями воды. Он тянулся к ней снова. Дэйбрекер стиснула клыки. — Я сказала — не надо! Но голос уже не был таким уверенным. Она выдохнула, резко, будто заставляя себя. И неловко наклонилась ближе. Копыто поднялось — остановилось в воздухе, не зная, что делать. Потом осторожно коснулось головы жеребёнка. — Тише… — выдохнула она, почти шёпотом. — Тише. Она провела копытом по его гриве, стирая воду и слёзы. Движения были неуклюжими, непривычными. Но не грубым. — Ты… первая, — сказала она, и голос стал тише. — Первая из своего рода. Жеребёнок всхлипнул, но плач стал слабее. — Будут и другие, подобные тебе, моя дорогая дочь, — продолжила она, глядя куда-то мимо него, словно видя нечто далёкое. — Вас будет больше, намного больше. Её взгляд затуманился. — Ты поведёшь их. Сделаешь их сильными и верными. Копыто продолжало гладить её, теперь уже увереннее. — В отличие от неё. Тон стал холоднее. — Моей подлой сестры. В глазах вспыхнуло пламя. — Она ударила мне в спину. В самое сердце. Когда я не ожидала. Разрушила всё, ради чего я так долго работала... Жеребёнок тихо всхлипнул, прижимаясь ближе. Дэйбрекер не оттолкнула его на этот раз. — И этот старый глупец… Старсвирл… — она скривилась. — И все эти пони. Жалкие. Бесхребетные. Её голос снова стал мягче. — Но вы… вы не такие. Она опустила голову, почти касаясь его. — Вы не оставите меня, как они. Тихий вдох. — Никогда. Жеребёнок замолчал. Только тихо сопел, прижимаясь к ней. Дэйбрекер закрыла глаза. — С вами… я больше не буду одна. Слова прозвучали почти неслышно. — Мои дети. Свет в хижине стал ярче. И в этот момент всё растворилось — тростник, вода, тепло, маленькое тело у её груди. Музыка пришла раньше, чем пробуждение. Сначала — тонкая, едва различимая вибрация, будто кто-то коснулся струны в глубине её сознания. Потом к ней добавился ритм — ровный, уверенный, похожий на биение множества сердец, синхронных, собранных в одно целое. Звук рос, наполнялся слоями, превращаясь в нечто большее, чем просто мелодия. Это была песня. Она не звучала снаружи — она возникала внутри, в самой ткани её памяти. Голоса поднимались. Сильные. Чистые. Полные огня. Они взывали не к разуму, а к сути. К той части, что помнила, кем она была. К той, что не хотела забывать. И вместе с голосами пришло видение. Огромное пространство, залитое светом. Не солнцем — чем-то ярче, гуще, почти материальным. Перед ней — ряды киринов. Сотни. Тысячи. Их гривы пылали, но огонь был не хаотичным, а выверенным, направленным, словно каждая искра знала своё место. Они стояли, глядя на неё. Не со страхом. С ожиданием. С преданностью. — Сильнее, — прозвучал её собственный голос, и он был не тем, что она знала сейчас. Он был глубже, шире, словно сам воздух подчинялся ему. — Не бойтесь. Огонь — это не хаос. Это форма. И они отвечали. Не словами. Песней. Энергичной, мощной, проникающей под кожу. Она поднималась волнами, каждая нота усиливала предыдущую, пока не превращалась в нечто почти осязаемое. Пламя вспыхнуло. Не разрушая. Создавая. Огненные потоки сплетались в узоры, поднимались в небо, где свет становился плотным, почти жидким. — Покажите миру, — продолжал её голос, — кто вы есть. Она шагнула вперёд. Крылья расправились. Каждое перо отражало свет, усиливая его. — Покажите им меня. Голоса взорвались. Песня стала абсолютной. И в этом хоре не было сомнений. Они несли в себе её. Её волю. Её огонь. Она чувствовала их. Каждого. Каждое сердце, каждую искру. Её дети. Её избранные создания. И в этом моменте не было одиночества. Не было предательства. Не было боли. Только сила. И порядок, рождающийся из огня. Но что-то в этой гармонии дало трещину. Сначала — едва заметную. Нота сбилась. Одна. Потом другая. Песня пошатнулась. Свет стал резче, холоднее. И вдруг — всё оборвалось. Как если бы кто-то вырвал её из самого центра этого мира. Дэйбрекер резко вдохнула. Грудь болезненно сжалась, воздух показался слишком плотным, слишком тяжёлым. Она открыла глаза. Потолок был низким. Деревянным. С неровными балками, между которыми застряли клочья сухой травы. Никакого света, кроме тусклого дневного, пробивающегося сквозь узкое окно. Никаких голосов. Никакой песни. Только тишина. И слабый запах трав, дыма и… лекарств. Она лежала на жёсткой лежанке. Голова была перебинтована, ткань плотно обхватывала лоб и затылок, немного давя, создавая неприятное, тупое ощущение. Дэйбрекер медленно моргнула. Реальность возвращалась неохотно. Она выдохнула, раздражённо, и попыталась потянуться. Мышцы откликнулись. Но движение остановилось почти сразу. Металл звякнул. Она замерла. Потом медленно опустила взгляд. Цепи. Тяжёлые, грубые, но крепкие, они обхватывали её передние и задние ноги, крепились к металлическим кольцам, вбитым в пол. Даже шея была ограничена коротким звеном, не дающим резко подняться. На мгновение в комнате стало очень тихо. А затем её губы медленно растянулись в улыбке. — …Вот как. Она подняла голову. Пламя в гриве едва заметно вспыхнуло. — Вы сковали меня. Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Она дёрнула цепь. Металл звякнул, но выдержал. Дэйбрекер нахмурилась. Сжала зубы. И рванула сильнее. Цепи натянулись, впились в кожу. Но не поддались. И тогда её глаза вспыхнули. — Никто, — произнесла она медленно, каждое слово словно прожигало воздух, — не смеет обращаться со мной… так. Пламя в гриве разгорелось ярче. Воздух в комнате начал нагреваться. Деревянные стены тихо потрескивали. Цепи снова звякнули. На этот раз громче. Её тело дрогнуло. Огонь пробежал по контурам. Но на этот раз в этом огне было не только раздражение. Дэйбрекер резко дёрнулась вперёд, цепи натянулись до предела, впиваясь в кожу. — Освободите меня, — сказала она уже громче. — Немедленно. Её взгляд метнулся к двери. — Или я сожгу это место дотла. Пламя вспыхнуло, отразившись в её янтарных глазах. И на мгновение показалось, что маленькая, тесная комната стала слишком узкой для того чудовища, что в ней проснулось.