Где зажигается искра?

      Диана распахнула свои веки, сделала приятные потягушки и повернулась на бочок, и в эту же секунду упала с кровати, запутавшись в одеяле, как бонус. За окном, сквозь тонкую полоску штор, выглядывал лучик февральского солнца.       Она бросилась к своему, лежащему недалеко от входной двери, на зарядке, телефону.       – Почему будильник не сработал?! Проверила же несколько раз! – дрожащие руки с просонья включили устройство. – Одиннадцать утра?! Мать твою! Я проспала!       Моргнула. Экран: 8:38.       Закрыла глаза, сперва не поверив своему зрению. Потерла веки до цветных кругов. И снова взгляд на дисплей. 11:12. Пальцы предательски дрогнули над иконками приложений. – Совсем ослепла… – выдохнула она.

Полетело множество сообщений.

Аделия ❤️

      Ты где?! Я без тебя как без рук! На тебя злится Этери Георгиевна! Она в бешенстве, и это мягко сказано.                                                 10:15       Тебя до произвольной не допустят. Быстро приходи!                                                 4:44       Хватит игнорить!                          10:08

Пётр Первый.

      Кариш, я тебя уже заждался. Не заставляй меня подниматься к тебе.                                           9:45       Здесь очень вкусное пирожное с орехами. Ты обязана попробовать.                                                        5:02       Диан, хочешь в номер тебе занесу? Я знаю, ты не откажешься.                                                                   2:56       Она глядела на сообщения, но смысл ускользал. Странная попытка пошутить оказалась не очень удачной. Фигуристка поёжилась: плечи, укрытые лишь тонкой тканью белоснежной рубашки с рюшами, дрогнули и сжались, поднимаясь к ушам. Пальчики на ногах невольно поджались, цепляясь за прохладный пол.       «Очень смешно использовать функцию в чате с отправкой сообщений в определенный момент времени, который задаст пользователь... Двадцать первый век, нужно пользоваться своим смартфоном на максимум!»       – Смысла идти мне кажется уже нет, – обречённо выдохнула Диана, продолжая смотреть на смесь странных сообщений. Заметив, что подруга в сети, её палец нажал на их совместный чат. Игнорируя чат со своим парнем, который, на секунду, тоже был в сети.

Очень «смешно», серьёзно, я угарнула. У вас с Петей такой прикол на двоих?

                              

Нет, я ждала тебя. О каком ты приколе говоришь?

Да о твоих сообщениях с ошибками отправки. Ладно, извини. Ты где?

Со льда сошла недавно, где мне быть ещё? Я тебя жду. Уже как 15 минут.

Пётр с тобой?

Да.

Странно, он мне говорил, что пойдет в город прогуляться.

Он не со мной, он с Ильёй.

Отлично. Передай этому шутнику: ещё шуточки про орехи – секир башка. Это надо ведь! А потом говорит, что не любит мужскую крепкую дружбу.

А ты сама не сможешь передать? Лично.

Я не приду, я сплю.

Этери убьет тебя.

Ну, когда она меня не убивала?

Сегодня произвольная...       Диана отложила телефон (кинула на кровать и тот ударился о бетонную стену) и тяжело вздохнула. В груди осела мутная, липкая усталость, не смотря на её недавнее пробуждение. Краешек губ дрогнул в усмешке.       – Орехи, значит… А у меня на них аллергия. Не смешная шутка, Гуменник.       Она отмахнулась от этой мысли, словно от назойливой мухи, и шагнула в ванную комнату. Пальцы лениво стянули мятую от сна рубашку – та скользнула вниз. Прохладный воздух тронул кожу, но Диана уже переступила бортик душевой. Вода ударила по затылку очень горячими струями. Только потом она заметила, что вода становится всё более ржавой.       Она прикрыла глаза и прошептала в пустоту, перекрываемую шумом воды:       – Ужасная шутка…

***

      Болконская обернула хлопковое полотенце вокруг тела – влажная ткань липла к ещё горячим плечам. Она наклонилась к раковине, сплюнула мятную пену и подняла взгляд. Зеркало покрылось плотным конденсатом, в нём отражался лишь её размытый силуэт.       Душ не задался. Она уже мысленно строчила жалобу на тех, кто ответственный за трубы. Холодная вода едва сочилась тонкой ниткой, горячая – плюнула ржавчиной в лицо, а потом они и вовсе словно сговорились: ни капли. Настроить было невозможно. Но на лёгкий душ кое-как хватило.       Краем глаза она заметила тёмную фигуру за спиной. Сердце рухнуло в пятки. Она резко обернулась, вскрикнув, но сорвавшийся с губ звук вышел сдавленным и жалким. Тёмные мокрые пряди волос хлестнули по лицу.       Там никого не было.       Девушка замерла, всё ещё сжимая скользкую раковину побелевшими пальцами.       – Пиздец.       Ладонью стёрла конденсат с зеркала. На неё смотрела девушка с темными кругами под глазами, губы с микротрещинами и заломами в уголках губ. Все прелести за одну ночь.

***

      Уже достаточно высушив себя, Диана одевала свою спортивную одежду на тренировку в зал, для разминки мышц.       Как раздался ленивый стук в дверь.       – Диан, это я, – произнёс негромкий, но узнаваемый любимый голос.       Она открыла дверь. На пороге стоял Пётр Гуменник, с собственной персоной. Улыбался сонной улыбкой. Хотя, должен сейчас говорить с Ильёй Малининым в двухстах метрах от её кампуса.       В руках он держал коробку. Небольшую – уместилась бы в две ладони. Белую, матовую, перевязанную розовой лентой. Бант был завязан идеально – ровно посередине и ушки одинаковой длины. Невольно Диана залюбовалась.       – Можно? – спросил он, не решаясь войти самому в её временную обитель, – Ты не спала всю ночь? – Девушка прошла на середину комнаты, застегивая резинку на штанах. И не дожидаясь ответа выпалил: – Я подумал, что нужно сладкое тебе. Подниму настроение с утра.       – Сладкое будет после проката.       – Чуть-чуть не помешает, – запротестовал Гуменник, подходя ближе к её спине. – Я специально выбирал, что ты любишь. Тирамису.       – Мне хватило в прошлый раз, ещё живот болит.       Диана с любопытством развязала ленту с его рук и подняла вверх крышку коробочки. Запах был что ни на есть притягательный. Внимательно оглядела пирожное. Посыпка сверху – перемолотый кофе. И очень странная крошка. Мелкая.       – Там орехи? – спросила девушка удивленно подняв брови, надеясь, что ошибается.       – Нет, – качает он головой. – я проверил.       – Ты издеваешься? – её брови свелись к переносице. – Это, блять, крошеный арахис. Или я уже совсем дура? Хватит шутить, тебе не идёт.       – Тебе кажется, это – песочное печенье. Попробуй.       – Я не слепая, вижу же, что это арахис, – неуверенно прошептала Диана, подавив своё чувство, что в его поведении что-то настораживало. Это же Петя. Немного решил шутки попробовать шутить. Не удачно. – Ладно, давай.       Он протянул ей пластиковую ложечку.       – Очень вкусно, как в том кафе. У тебя стресс, попробуй, не пожалеешь. Не нужно себе отказывать. Ты что, мне не веришь? Не буду же я травить любимую свою.       Диана взяла небольшой кусочек в рот. Опустив лакомую сладость на язык. Его глаза спокойные, без тени сомнения за её безопасность, смотрели в упор. От чего ей стало не по себе.       – Я могу умереть от одного маленького кусочка.       – Один кусочек, ради меня, Диан, – произнёс Пётр, гляде в нерешительные, мечущийся туда-сюда глаза, ожидая дальнейшей реакции. – Это печенье.       Крем оказался не такой вкусный – слишком масляный. Болконская уже хотела объявить ему, что поймала его на лжи – крем совсем не из кафе, которое они недавно посещали. Дешёвый. Кажется, лучше можно в домашних условиях сделать, если у тебя ручки из правильного места. Песочное печенье хрустнуло на зубах. Арахис.       Она замерла. Язык запульсировал. Горло начало сжиматься как в тисках. Диана попыталась судорожно сделать глоток воздуха. Ложечка выпала из рук. Воздух прошёлся с трудом будто в свисток кто-то дует.       Пётр одарил её мякой, почти нежной улыбкой.       – Что ты...       Диана потянулась к десерту, всё ещё лежавшему в коробке. Пальцы впились в бисквит и, размахнувшись, швырнула ему в лицо. Размазывая пирожное с особым наслаждением.       Улыбка стала ещё шире. Еще немного и дойдет до ушей.       – Что ты... сделал...       Она рванула к двери. Ноги заплетались от нехватки воздуха. Рука надавила на ручку, и Диана вывалилась в пустой светлый коридор, где в конце стояло несколько людей.       – Я же сказал: это перемолотое печенье, – словно говоря с маленьким ребенком, усмехнулся Пётр, облизывая её ложку, лежавшую на полу секундами назад.       Диана ползла по коридору, хватаясь за горло. Из покрасневших глаз текли слёзы. Он вышел следом за ней, из номера, и не спеша шел позади.       – Диана, ну куда же ты? Мы же не договорили.       Неожиданно Диана увидела знакомую обувь, возникшую у неё перед носом. Белые кроссовки с красными шнурками. Обувь была подарена Болконской полтора года назад.       Диана открыла рот, пытаясь вымолвить хоть слово. Глаза слипались от недостатка кислорода в организме. Её шея была вся в кровавых подтеках.       – Помо..       Аделия опустилась медленно на колени рядом с ней и положила ладонь на макушку, поправляя мягкие, недавно высушенные волосы Дианы.       – Не дергайся, – шепчет она. – Быстрее пройдет.       Девушка достала телефон из заднего кармана джинс. И направила объектив на Диану.       Вспышка.       – Ты же хотела, чтобы тебя запомнили. Вот, улыбнись.

***

      В ванной что-то с грохотом рухнуло. Пётр, сидевший на её кровати и читавший незамысловатый журнал, вздрогнул и резко приподнялся. Он постучал – тишина, лишь непрерывный шум воды. Не выдержав, парень толкнул дверь.       Диана лежала в душевой кабине, глядя в потолок широко распахнутыми, остекленевшими глазами. Белое мокрое полотенце облепило тело. Она судорожно хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, а по щекам безостановочно текли слёзы. Девушка пыталась ухватиться за что-то, да не могла.       – Диана!       Он аккуратно поднял её, придерживая под спину рукой, и наконец смогла сделать вдох – глубокий, судорожный, почти болезненный. Пальцы вцепились в его плечи. Она прижалась к нему изо всех сил, будто боялась, что парень растворится, исчезнет, оставит её одну. Диана начала всхлипывать, как мышка, ели слышно.       – Тише, тише, маленькая.       Гуменник уложил её очень аккуратно на кровать. Проверяя женское тело на признаки ушибов.       – Ты как, не ушиблась? – его широкая ладонь легла на влажное плечо Болконской, ту била лёгкая дрожь, – Аккуратно надо быть, а если бы меня не было?       – Я... В порядке, не переживай, просто подскользнулась, – произнесла она хриплым голосом.       – Головой не ударилась?       – Нет, Петь.. всё правда хорошо.       – Ты плачешь, а я должен верить, что всё нормально? – спросил он, вытирая большим пальцем капельку воды с щеки.       – Я брата вспомнила.       – Ох, – вырвалось у него со стоном. Пётр приподнял её за плечи, стараясь делать это медленно, осторожно, будто боялся неловким движением причинить новую боль. – Давай, одевайся. Простудишься же.       Подхватил с крючка махровый халат и накинул на неё, покрывая целиком. И начал высушивать быстрыми движениями. Диана, не выдержав неожиданного напора, хихикнула.       – Выйти не хочешь? — прошелестела Диана, не поднимая на него глаз.       – Я видел тебя без одежды больше десятка раз, – отозвался Пётр с ехидной улыбкой, взяв из её рук мокрое полотенце. И кинул его в ведро с грязной одеждой.       Она наконец подняла взгляд своих разноцветных глаз полные лёгкого смущения.       – И что? Девушка должна иметь личное пространство. Даже, если ты видел её… – она запнулась, подбирая правильное слово. – В разном виде.       Пётр выдержал паузу и кивнул. Вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.       – Заходи, Герой-любовник.       Парень не теряя и секунды снова оказался около неё.       – На, перекуси, а то на тренировку не успеваешь, – его глаза остановились на круглых часах с римскими цифрами, висящими около окна. – А, нет, ещё десять минут у тебя в запасе.       Гуменник протянул ей коробочку обтянутую светло-розовый лентой, достав из своего небольшого рюкзака. Диана, не поверев, что перед ней, расширила глаза в изумлении.       – Что-то не так? – взгляд померк, завидев лишь её нерешительность. Она нервно растянула губы в улыбку.       – Что там?       – Банановый мусс. Украл последний для тебя из столовой, здесь сливки и ваниль. Всё, как ты любишь, – протянул ей аккуратно.       – А орехи? Орехи не забыл? – спросила она, не сводя взора с протянутой коробки.       – Зачем тебе орехи? – парень приложил ладонь к её лбу. Заболела? Нет. – Ты же аллергик. Я не хочу лишиться своей олимпийской чемпионки.       – Кхм.. я не чемпионка, – ёкнула Диана, покраснев от его ладони, прижатой ко лбу, но взяла баночку и ложечку, что он протянул. – Точно нет орехов?       – Я, по-твоему, сумасшедший?       – Прости... – Диана зачерпнула ложку, взяв на неё несколько слоев мусса. На ней оказалась приятная желтовая текстура, а на последнем слое несколько кусочков банана. – Вкусно! Из тебя отличный банановый стратег.       – Слушай, я тут, – он потянулся в карман и достал оттуда небольшую бархатную тёмного цвета коробочку. Диана чуть не подавилась. Она не ожидала, что прямо тут умрёт от милоты! – Хотел подарить подарок раньше, но времени не было.       Он приоткрыл коробочку. В ней лежали два небольших украшения. Одна – в форме сердца, отливающая ярко-алым рубином. По краю камень был обрамлён светлыми сверкающими камушками из-за чего украшение оказалось особенно сияющим. А рядом, почти касаясь его остриём, лежал маленький серебряный кинжал.       – Парные кулоны?       – Да, мне показалось, что эта хорошая идея, ведь после Олимпиады у нас не будет много времени быть вдовоем, – в его инстанции слышалось сожаление. Диана решила ничего не говорить на его слова, – Выбирай.       Немного осмотрев украшения и пытаясь прочитать взгляд Гуменника (а то он какой-то подозрительный... стоит и дышит!), девушка вынесла свой вердикт: – Кинжал! Ничего же? А то вдруг ты хотел.       – Ничего, – его пальцы вынули цепочку и, обойдя Диану, он подошёл к ней сзади, – Позволишь?       – К-конечно, – её волосы, собранные в хвост теперь лежали на одном плече. На открытой, пахнущей свежим гелем для душа, с выступающими позвонками шее щёлкнул замочек. – Давай я помогу тебе?       – Конечно, – он уселся на кровать и повторил действие девушки со своим хвостом. Диана закрепила замочки воедино. И потянула игриво его за волосы. – Что творишь, хулиганка?       – Извините, мне нравятся ваши волосики.       Фигуристка спрыгнула с кровати и оказалась перед ним, подняла свой кулон к его, и разноцветные глаза округлились.       – Как мило! Кинжал пронзает сердце, – две вещицы сошлись в одно.       – Я ожидал, что тебе понравится.       – Спасибо! – Диана встала на носочки и чмокнула его в скулу. И, схватив спортивную сумку, заявила: – Идём!

***

      Диана выжидала нервно свою очередь. Ещё три человека – и дальше она. Надежда России. После Аделии Петросян. Нога тряслась, отбивая свой незамысловатый ритм.       Над головой мигала лампа. Ещё чуть-чуть и Болконская начнет кусать пальцы своих ног. За дверью звучали обрывки фраз на английском, торопливые шаги и нервный смех.       Диана выскользнула в коридор. Здесь неожиданно стало пустынно, ни одной живой души не было. Где-то сверху, с трибун, слышался гул толпы.       Она не услышала приближения. Просто в какой-то момент почувствовала, как кто-то встал плечом к плечу с ней. Непрошеная волна тепла прошла сквозь рукав. Диана резко обернулась, готовая отшатнуться, и замерла.       Перед ней гладкое, лишённое каких-либо черт лицо. Пустая маска из плоти, похожая на идеальный овал, в котором не было ни глаз, ни рта.       – Ты пришел... – сорвалось у неё.       – Я всегда здесь, – тонкие пальцы остановились в области её сердца с лёгким дуновением.       – Мне страшно.       – Я знаю, но ты справишься. Все в тебя верят.       – Я упаду? – спросила она, и предательские слёзы защипали в глазах. Диана выдохнула. Нельзя плакать – неуважение к труду работы нескольких визажистов. – Упаду?       Пауза затянулась. Маска не отвечала. Диана пыталась нащупать на своей шее спасительный кулон, что она поклялась никогда не снимать. Его не оказалось.       – На выход приглашается Диана Болконская!       Она обернулась снова на безликого.       Но там уже никого не было.

***

Enya – «Only Time»

      Привычным движением стянула чехлы с лезвий и передала их в руки Даниилу Марковичу. Он одобрительно кивнул. Шагнула на лёд – и зал взорвался приветственным гулом.       Фигуристка выдохнула, поднимая глаза к центру катка, и застыла.       Там, в круге света, стоял Он. с Спокойно выжидающе Диану. Протянул ей руку в приглашающем жесте, стоило ему её заметить. Внутри всё оборвалось и сжалось в ледяной ком. На нём такая же расцветка костюма, что и её. Притягательно обтягивающая его подтяную фигуру. Тёмно-зелёный костюм с чёрными просветами и цветами. В некоторых местах, у ключиц, молочного цвета жемчужины.       – Ты что тут забыл... – голос дрогнул, предательски сорвался почти на шёпот, но Диана заставила себя вытолкнуть слова: – Уходи со льда, это мой прокат!        Только уголок его губ дрогнул в знакомой улыбке – мягкой, терпеливой. Той самой, что когда-то успокаивала её перед каждым важным выходом.       – Диана, – произнёс он негромко, и его голос прозвучал так близко, словно не стоял в нескольких метрах, а прямо у неё за плечом. – У нас парное катание. Ты забыла?       – Что, прости? – Болконская нервно усмехнулась, обведя взглядом стадион полный болельщиков. Половина была забита плакатами, с изображением Дианы и самого Гуменника. Ещё чуть-чуть и её вырвет на изнанку от того, что там они представлены, как сахарная парочка, – Нет... Ты, видимо, шутишь или грибов весёлых объелся?       Её тело била мелкая дрожь. Она забирается под ребра, а перед ней, в каких-то жалких метрах, стоял Петр и смотрел так, будто она сошла с ума.       – Парное, — повторил парень не изменившись в лице, даже не дёрнувшись от её тона. — Мы же с тобой в паре. Ты что, не помнишь?       Диана на него во все глаза пялилась. Она видела каждую деталь – его зелёные глаза, тёплые, с прищуром, небольшую щетину над губой.       – Я не катаюсь в паре, – выговорила она, чувствуя, как слова царапают горло. – Как и ты. Я одиночница. Ты совсем спятил?!       – Диан, – он коснулся её пальцев своими. Прикосновение было лёгким, почти невесомым.       – Это не мой прокат... – голос сломался. В глазах стояли слёзы, делая его фигуру размытой, дрожащей, но он не исчезал.       – Это наш прокат, дорогая.       – У меня нет пары, – Диана резко выдернула руку из его пальцев, отступая на шаг. Лезвия коньков скребнули по льду коротким звуком. – Не называй меня так.       – Я твоя пара. Я и никто другой.       Она попятилась. Зал взревел громче – трибуны гудели, перешёптывались, кто-то выкрикнул её имя. А потом заиграла музыка.       – Ты слышишь? – Петр не отводил от неё глаз. А дальше его брови свелись к переносице. – Это наша музыка. Мы выходим. Давай руку.       Не получив от неё должного ответа. Гуменник закатил глаза, что, казалось, звёзды можно было увидеть.       – Ты сорвёшь нам прокат. Сейчас не время для твоих игр. Возьми меня за руку. Сейчас же.       Что-то внутри неё рухнуло и разбилось. Она сорвалась на истошный крик, заглушая полностью музыку:       – Уйди со льда! Даниил Маркович! Я...       Она хотела позвать тренера. Хотела, чтобы кто-то остановил этот бред, вывел его, объяснил, что происходит. Но трибуны молчали в ответ на её крик. И только Петр – подъехал к ней вплотную, ещё ближе.       – Врач говорил нам, что такое может случиться, – голос ласковый, прямо мёд. – Что ты забудешь программу. Не узнаешь меня...       Он поднял руку и прикоснулся к её щеке.       – Просто возьми меня за руку, и всё.       Она засмеялась. Смех вышел страшным, на грани истерики. А потом она рванулась вниз, к коньку. Гуменник выгнал бровь, ему не доставляло удовольствия наблюдать за её цирком.       – Блять, утром бил-бил не добил, так пришел сейчас?       Пальцы не слушались. Они драли шнуровку, ломали ногти – пока наконец конёк не поддался. Она сорвала его с ноги, зажала в руке как оружие, и, не думая больше ни секунды, замахнулась и ударила.       – Что ты делаешь? – успел выдохнуть Пётр. Даже с лёгким удивлением – словно она не лезвие ему в тело загнала, а просто опрокинула стакан с водой. Ни тени страха. Только брови чуть приподнялись.       – Ты не существуешь, – выдохнула она, сжимая конёк в дрожащей руке. – Пётр не хочет быть в парном катании.       – Я твоя пара уже несколько лет, – ответил он ровно, почти устало. – Хватит дурить.       Болконская замахнулась снова и ударила. Лезвие вошло ему в плечо – с хрустом, с мерзким влажным звуком, которого она никогда раньше не слышала. Пётр пошатнулся, но устоял на коньках. Опустил взгляд на плечо, потом – на неё. И уголки его губ дрогнули.       – Раз, – произнёс он тихо.       Зрители зааплодировали.       Она вытерла лезвие о собственную юбку, размазывая чужую кровь по ткани. И ударила снова. Теперь – в грудь. Точно в то место, где должен был висеть парный кулон.       Пётр отступил на шаг. Всего один. Лёд под его ногами порозовел, расплываясь акварельными разводами.       – Два, – он улыбнулся шире. – Ты же не думаешь, что я умру?       Она ударила в живот. Лезвие вошло глубоко, с тошнотворным чавкающим звуком. Капли крови брызнули ей на лицо — горячие, чужие, они попали на щёку, на губу, она почувствовала металлический привкус. Парень согнулся пополам, но не закричал. Только выдохнул сдавленно, пытаясь схватить её.       – Три, Диана, – захрипел он.       Руки тряслись, конёк стал скользким от его крови, пальцы соскальзывали с пятки лезвия. Каждый удар отдавался в локтях тупой болью, но она не могла остановиться. Не могла. Кровь растекалась по льду лужей.       – Двадцать три, – голос фигуриста стал тише, но в нём не было мольбы. – Целься в лицо, чтобы я не мог улыбаться. Ты же хочешь этого? Давай.       Его рука сжала её запястье, совсем не грубо.       Она замахнулась для последнего удара. В эту проклятую улыбку, которая не гасла даже сейчас. Лезвие сверкнуло в воздухе, отражая блеск света.       – Сдохни... Демон... сдохни!       Её собственный крик она почти не слышала. Только гул трибун и аплодисменты.

***

      Первое, что почувствовала Диана – холод. Лёд под телом. Она приоткрыла глаза – и тут же зажмурилась. Яркий белый свет ударил по ней.       – Тихо, тихо, не вставай, – прошептала Аделия над самым ухом, её руки аккуратно перевернули Диану на спину, придерживая за голову.       Болконская почувствовала, как чужие пальцы сжимают ладонь – крепко, до боли в костяшках, будто боялись отпустить.       – Что... – голос сорвался. Горло саднило так, словно она кричала до хрипоты на американских горках от страха.       – Ты перекрутила и упала с приземления... Ударилась головой!       Девушка лежала неподвижно. Свет всё ещё лился сверху, и где-то там, за этим ослепительным сиянием, гудела толпа. Указывали и восклицали, показывая на лёд.       – Сильно? — спросила она одними губами.       – Наверное – да, раз ты отключилась на пару минут! – без злобы язвила Петросян.       – Я убила.. убила, – она смотрели в потолок арены невидящими глазами и повторяла, как работ одну фразу.       – Диана, всё хорошо, – за руку её держал Пётр, сжимающий с большой силой ладонь. Он не понимал, как так случилось. В один момент – она выполняет сложный прыжок, другой – упала с простого элемента, – Помощь сейчас будет. Ты слышишь меня? Я тут.       Диана не могла взять в голову мысль, почему он здесь. Почему не погиб. Почему всё ещё держит её за руку после всего, что сделала.       Она пыталась подняться, обнять любимого. Однако всё тщетно. Тягучая боль отзывалась по всему телу.       Подоспели волонтёры. На них были белые куртки с просветом голубых тонов. А следом – врач. Тяжёлые шаги на резиновых подошвах, чемоданчик, звякнувший о лёд. Над ней склонились несколько человек в униформе, закрывая собой свет прожекторов. Она видела их лица – встревоженные, сосредоточенные. А за ними – Этери Георгиевна и Даниил Маркович.       – Нужно снимать с проката её, — голос Этери прозвучал глухо, она прижала руку ко рту.       – Согласен, — отозвался Даниил Маркович. – Это не реально.       Диана дёрнулась, как от удара током. Тело не слушалось, голова гудела, но она попыталась приподняться на локтях, цепляясь за воздух, за чьи-то руки, за что угодно.       – Нет, пожалуйста...       Это вырвалось тихо, что никто не услышал.       – Пожалуйста...       – Диана, ты не можешь кататься, – высказали одновременно трое человек. Она переводила взгляд, как у потерянного зверька, от одного к другому. Пётр глядел с беспокойством на врача, то на неё, Этери Георгиевна покачала головой, а Даниил Маркович смотрел на неё с сожалением.       Врач достал фонарик и посветил в зрачки, она зажмурилась.       – Что с ней? – спросила женщина. Она старалась не смотреть на Диану.       – Зрачки реагируют на свет, но ей необходимо сделать снимок. Неподалеку находится центр, – врач говорил профессиональным голосом, уже кому-то жестикулируя.       – Что со мной... – прошептала Диана.       Она всё ещё смотрела на Петра, стараюсь не терять его облик из виду. Он стоял на коленях рядом с ней, глядя на врача – слушал его, хмурился, понимая каждое слово.       – Сотрясение мозга, скорее всего, – врач наклонился ближе. – Плюс, возможно, гипоксическая реакция на фоне переутомления. Диана, вы спали последние дни?       Пётр перевёл взгляд с врача на её бледное лицо. Она чувствовала его пальцы, их тепло, вместе со слабым тремором. Чувствовала так отчётливо, что хотелось закричать.       – Диана, – повторила Этери, – ты спала?        Дни смешались в один бесконечный круг: утро, каток, вечер, каток, ночь, опять каток. Когда она последний раз закрывала глаза и по-настоящему проваливалась в сон, а не в забытьё на пару часов перед будильником? Она не могла вспомнить. Стоп, она спала! После короткой программы. Да? Тогда ещё гуляла с Петей!       – Не помню, – выдохнула она одними губами.       – Мы отвезём её в медцентр. Будем наблюдать, – врач уже обращался к Этери. – Прокат придётся отменить.       – Я поеду с вами, – наконец подал свой голос Пётр.       – Нет, – её голос не услышали. – что вы делаете?       Диана упёрлась ладонями в носилки и попыталась сесть. Голова отозвалась тупой пульсирующей болью, перед глазами поплыло, но она сжала зубы до скрипа. Аделия тут же поддержала её за плечо – осторожно, но крепко, не давая упасть обратно.       – Я могу! – голос сорвался на хрип. – Я могу... Я должна. Пустите, сволочи!       – Диана, – сказали они. Этери – со стальной нотой, от которого Диана хотела больше сжаться в комок. Даниил Маркович – устало, сам едва держался на ногах. И Петя, с таким же настойчивым блеском в глазах.       – Ты не можешь кататься с сотрясением, – твёрдо произнёс Гуменник. Она заматала головой и глухо заревела. Всё, к чему она так стремилась. Ради чего жила – оборвалось из-за одного прыжка.       – Заткнись! Вы ничего не понимаете!       – Если не успокоишься, то тебя начнут колоть. Тебе это нужно?       Она плюнула ему в лицу, попав прямо в глаз.       – Демон! Я тебя убила! Оставь его, оставь!       – Диан? – Пётр потряс её плечо, когда девушка начала бессвязно шептать непонятные слова, и с расширенными зрачками смотреть вперёд. Из рта потекла слюна. – У неё приступ!       – Отстань! Отстаньте! Я в порядке! – Болконская вцепилась в его лицо и начала царапать до кровавых царапин. – Почему вы заодно?! Отпустите!       – Давай, Петь, помоги.       – Если не заткнешься, то вколю тебе успокоительное, – прошипели сверху, над её головой.       Её зафиксировали на носилках. Ремни, зажимы, чужие руки. А она всё повторяла и повторяла сквозь слёзы, уткнувшись лицом в плечо Петра, в его мокрую куртку, в родной запах, который никуда не делся. Он поглаживал по волосам Диану.       – Я олимпийская чемпионка... Я...       Пётр прижимал её ладонь к своей груди, неудобно устроившись в машину скорой помощи.       А вокруг уже поднимался лес телефонов. Десятки снимали её. Они снимали её позор.       – Нет... Пожалуйста... – она почти не слышала собственного голоса. Пётр закрыл её тело от посторонних глаз своим телом. – Я могу! Отпустите меня, прошу вас. Отпустите... Отпустите.        Её уносили с катка, а она всё тянула руку назад, туда, где осталась программа, музыка, прокат, который она ждала всю жизнь.       Который так и не случился.       – Верните меня...

***

Billie Eilish –«bury a friend»

Раз, два, три, четыре, пять –

Ты легла сегодня спать.

Шесть, семь, восемь –

Сон тебя уже уносит.

Девять, десять – ты в палате,

В белой, связанной кровати.

Там, где стены дышат в такт,

Где темно, как в сердце, мрак.

Кто-то ходит за стеной,

Кто-то шепчет: «Ты со мной».

Шаг, другой, потом ещё –

Стало страшно, горячо.

Над тобой ни лиц, ни света –

Только тени. Только это.

Чьи-то пальцы у виска,

Чья-то бледная рука.

Голос: «Тише, не кричи.

Здесь на стенах – палачи.

Здесь не лёд, здесь скользкий кафель,

Здесь тебя не взвесят на мель.

Здесь тебя никто не спросит,

Здесь тебя навек уносят».

Ты не помнишь, кто ты. Где ты.

В голове – дыра, как в бреде.

Только капли. Звук. Повторы.

Кто-то моет коридоры.

Кто-то катит катафалк.

Кто-то входит. Это брат.

Он садится на кровать,

Начинает так считать:

«Раз – ты падаешь на лёд.

Два – никто не подойдёт.

Три – захлопнули капкан.

Ты осталась без наград.

Ты теперь – пустой снаряд».

Ты кричишь – но звука нет.

Ты бежишь – но ты скелет.

Пётр проходит сквозь тебя,

Улыбаясь и любя.

«Съешь, – он шепчет. – Съешь немножко.

Ты же знаешь – я не вру.

Ты умрёшь, но поутру».

Зеркала глядят, как звери.

Ты не выйдешь из постели.

Ремешки на запястьях туже.

Никому ты не нужна снаружи.

Ты сама себе и клетка,

Ты сама себе и метка.

Ты сама себе – конец.

Ты сама себе – мертвец.

А в палате тишина.

Белый свет, как простыня.

Ты лежишь. Вокруг – покой.

И арахис под щекой.

И на стуле, у дверей,

Тень твоих учителей.

Звук.

Повторы.

Кто-то моет коридоры.

Кто-то катит тихий смех.

Ты одна.

Одна.

На всех.

Там не дышат – только смотрят.

Там не любят – только спорят.

Там на стенах не обои –

Кожа чья-то. Слоем. В слое.

Там на окнах не решётки –

Чьи-то пальцы. Чьи-то глотки.

Там на лампе волоса,

Там чужие голоса.

Там по полу, в тихой дрожи,

Тени ходят без одёжи.

Там скребётся в дверь ногтями

Тот, кто был твоими снами.

Тот, кто звал тебя сестрою,

Тот, кто стал сырой землёю.

Тот, кто в детстве не вернулся,

Тот, кто в зеркале качнулся.

Тот, кто сел к тебе на койку,

Кто считает тихо, стойко:

«Раз — ты падаешь в пролёт.

Два — душа уже не ждёт.

Три — захлопнули капкан.

Ты — оборванный роман.

Ты — страница без ответа.

Ты — актриса без билета.

Ты — умершая беда».

Входит Пётр. Бел, как гипс.

Он несёт с собой сюрприз.

На ладони – не цветы.

На ладони – те же сны.

Тот же голос:

«Съешь, Карина. Всё пройдёт.

Смерть — как мёд, и ты — как лёд».

Ты мотаешь головой.

Он смеётся над тобой.

Пальцем тыкает в разрез,

Загоняет в горло бес.

Давишься, задыхаешься,

Ты в собственной крови купаешься.

А он всё шепчет в самое ухо:

«Ты хотела Олимпиаду?

Вот тебе награда.

Ты хотела быть одна?

Ты одна. Совсем одна».

Раз, два, три, четыре, пять —

Я легла сегодня спать.

Шесть, семь, восемь —

Сон меня куда-то сносит.

Девять, десять – я в палате,

На простой и чистой

вате.

Свет течёт по потолку,

Белый-белый, как в снегу.

Рядом кто-то, рядом руки,

Нет ни страха, ни разлуки.

Я смотрю на свет в окне,

Там не холод, там не снег.

Там трава и птичий гам,

Там никто меня не гонит.

Там нет брата, нет Петра,

Там закончилась игра.

Я лежу, и я не верю,

В эту светлую потерю.

Всё, что было – утекло?

Или это не прошло?

То ль приснилось это мне.

То ли я ещё в пути,

То ли мне уже не встать.

То ли это новый круг,

То ль последний мой недуг.

Ты, кто смотрит в тишине,

Ты ответь на ухо мне:

Был ли лёд? Была ли кровь?

Была ль чья-то там любовь?