Зелье Афродиты

Таких, как Павел Лаваль обычно называют любимцами судьбы. Титул, богатства, блестящее образование и недурная внешность. Это само по себе делало его завидным женихом, а уж после парочки инженерных проектов, высоко оцененных вдовствующей императрицей и самим императором, количество желающих породниться через брак достигло совсем неприличных значений. Из предложенного богатства благородных садов он выбрал Леночку Воронцову, алую кровоточащую розу. Она была тихой, но улыбчивой, ласковой, но не сюсюкающеюся, благосклонность к нему проявляла, но не навязывалась. А ещё она была Воронцовой, той самой графиней Воронцовой, брат которой недавно стал дипломатом, а род имел кровные связи со многими великими домами, включая даже императорский. Леночка Воронцова была прекрасной партией, и свадьба их роскошью и блеском могла сравниться с императорской, и невеста с мёртвыми цветами в волосах сияла преступной красотой. Но всё же некоторые приятели шептали в безумии званых вечеров: она же Воронцова. Их волосы черны, как смола, носы похожи на клювы, а глаза злые и пронизывающие. Их богатства на крови и слезах взращены, они ради целей своих на любую грязь пойдут, своего не упустят. С Воронцовыми хорошо любовниками сходиться, но супругами — нет. Очнись, Паша! Зачем тебе такой риск? Внемли, внемли. Не внемлил. Женился и в дом ввёл. И всё хорошо у них было: Елена оказалась прекрасной хозяйкой и образованной женщиной с нежной улыбкой, цепками на руках и привычкой кусать кончик пера. Утром она вела интересные разговоры, днём хлопотала по дому, вечером блистала на балах, а ночью становилась обжигающей, как расплавленный воск. Она была нормальной, обычной, но одно её умение нет-нет, да заставляло спину Павла покрыться холодным потом. Елена умела готовить яды. «Невинное увлечение, ничего такого», — сказала её мать, графиня Воронцова, блеснув своими раскосыми, колдовскими глазами. «Должна же у замужней женщины быть своя отдушина», — сказал граф Дмитрий, и на его добродушном лице как влитая сидела маска идеального дипломата. Все Еленины склянки, травы, ягоды, старые книжки с пожелтевшими страницами переехали вместе с ней. Она попросила для них одну комнату — малая цена за приданное, пожалованное Воронцовыми единственной дочери. Уютная комнатка, в которой Елена была сама себе госпожой и непрерывно что-то резала, толкла, вываривала и кипятила. У Павла есть почти такая же, где он чертит, придумывает и собирает, создаёт свои инженерные шедевры, которые потом с гордостью предоставляет ко двору. Иметь жену с похожей страстью неплохо, но иногда Павлу кажется, что он совсем не знает ту, которую избрал в спутницы жизни. Будто та Елена, что высчитывает, сколько отрезов ткани надо заказать на платье, улыбается влиятельным господам на балах и отдаётся ему ночами совсем не та, что варить свои эликсиры в маленькой комнате. Павел знает, что она отдаёт большую часть свои работ Дмитрию. Знает, что Воронцовы поддерживают корону. Но не знает, чего ожидать от молодой жены, не знает, чего ожидать от этого странного рода. Не знает… «Я её не знаю», — думает Павел, вцепляясь рукой в мокрую от пота спину. Руку другую он устроил на бледном бедре. В глазах Елены горит незнакомый ранее тёмный огонь. Хотя, может быть, он пылал там и раньше. Они никогда ещё не занимались любовью при свете дня. Мужу и жене положены лишь стыд и темнота, и слияние их преследует лишь одну цель — зачатие ребёнка. Для всего светлого и развязного есть любовницы. Так говорили всё те же приятели теми же безумными званными вечерами. Сам Павел в подобных сношениях особо заинтересован не был. Ещё в молодости он удовлетворил свой исследовательский интерес и пришёл к выводу, что данная сфера человеческих отношений пусть и приятна, но не особо ему необходима. До сегодняшнего дня. Елена сидит на его бёдрах и насаживается почти до упора, и Павел чувствует остро, как никогда: если она остановится, он погибнет. — Что это было? Надо же, способность говорить вернулась. До того он мог лишь рычать и хрипеть, как животное, и как животное вгрызаться в прекрасное белое тело. — Зелье Афродиты. Её голос грудной и обволакивающей. Бархатный. Как и волна её чёрных волос, в которые он зарывается пальцами. Красивая, красивая. Леночка Воронцова, алая кровоточащая роза с ядовитыми шипами. Она пришла к нему сама, в бежевом домашнем платье, с убранными волосами и склянкой с бесцветной жидкостью в руках. — Выпей. Павел поперхнулся от такого предложения. Она никогда не вмешивала его в своё увлечение, они об этом даже не говорили. А тут вдруг… Мужчина колебался. Вряд ли Елена попыталась бы отравить его так в лоб и без изысков, но всё же… Заметив его недоверие, женщина хмыкнула, обхватила губами край склянки и сделала несколько осторожных глотков. — Выпей. — повторила она свою просьбу. В её глазах Павел разглядел незнакомые огоньки, выжигающие сомнения и волнения. Он выпил предложенное зелье, специально касаясь ободка там же, где касалась она. Дальнейшие события смазались, подёрнулись дымкой тумана. Он помнил, как отключился разум, уступая первобытным желаниям. Помнил, как наклонился к ней, и она подалась на встречу. Как целовал её розоватые губы, словно впивался в них шипами. Как сорвал платье и разобрал причёску, и как она сделала то же самое с его одеждой. Как взвешивал в ладонях тяжёлую грудь, целовал шею, облизывал ухо. Как усадил на себя и вошёл с хлюпаньем и шипением. И как она потворствовала этому, изгибалась, рисовалась, сама лезла целоваться и трогала везде, где хотела. Павел брал её — не как рациональный учёный или благоразумный муж. Он брал её, как неистовый любовник. Зелье Афродиты заменило ему кровь и разум, и единственное, чего он хотел — слиться с этой женщиной, которая пахла так же, как он. Похотью, потом и розами. — Зачем? Павел целует её рёбра, низ груди, вставшие соски — всё, до чего может дотянуться. Елена и так высокая, а сидя на нём и вовсе возвышается на голову. «Какая разница, зачем? — бьётся в его голове. — Главное она на тебе, здесь и сейчас. Главное, ты в ней. Главное, вы вместе». — Я… тестирую. — женщина выдыхает, стонет. Одна её рука опускается вниз. Туда, где соединяются их тела. — А как до меня? — Я была невинна. Это не ответ, но когда её рука опускается ниже, проходит по порочной влаге, он всё понимает. Действительно, девица Воронцова, с милой улыбкой и чёрной душой. Но ему нравится его прекрасная роза в вазе с ядовитой водой. Павел ускоряется, и женщина вторит ему. Они муж и жена, и в их действиях нет ничего такого, но вид Елены преступно порочен. При свете дня Павел может увидеть её искривляющееся лицо, и подпрыгивающую грудь, и изогнутую шею, и покрасневшие уголки глаз. И она тоже видит его: растрепанного, нервного, цепляющегося за всё и сразу. Без зелья Афродиты они никогда не увидели бы эти стороны друг друга. Без зелья Афродиты он бы не брал её днём без лишних мыслей в голове. Ещё пара толчков, хлюпающих неприятных звуков и стонов. Ещё несколько розовых следов на женских бёдрах и ссадин от ногтей у основания мужской шеи. Ещё немного удовольствия. Всё. Они закончили почти одновременно. Её хриплый крик, его бурное извержение — это так не походило на их совместные ночи. Да и на занятия его молодости тоже. Как не хотелось бы возгордиться, Павел отдавал себя отчёт: те женщины, с которыми он познавал науки плотской любви удовольствие скорее изображали. А красные глаза Елены, её взмокшая спина и отчаянные стоны — вот это было искренне. Она получила удовольствие, разделив с ним постель. А он никогда никого не желал так же сильно. Конечно, зелье Афродиты заставило их вступить в эту связь, заставило задыхаться от соприкосновения тел, от влажных поцелуев и развратных слов. Но лёжа на кровати, прижимая к себе дрожащее, обнажённое тело, Павел вдруг осознал, что хочет познать жену так ещё раз. И ещё. И ещё. — Ну, и как твоё… тестирование? Елена посмотрела ему в лицо. Огни похоти пропали из её глаз, но что-то цепкое, похожее на розовый шип, осталось. Задумавшись ненадолго, она вдруг улыбнулась и ответила: — Придётся дорабатывать. Препарат должен действовать дольше. Многим. На несколько мгновений Павел лишился дара речи, а потом, неожиданно даже для себя, рассмеялся. Действительно, девчонка Воронцова, с чёрными волосами и цепкими глазами. Своё не упустит. Как хорошо, что Лавали такие же. — Работай сколько нужно, душа моя. Я всегда готов пожертвовать своим телом во имя науки. Елена рассмеялась и прижалась покрепче к пылающему мужскому телу. В саду распустились две розовые розы. Всё было хорошо. Всё было хорошо ещё год.